Жанр: Боевик
Победный ветер, ясный день 1-2.
...епетицию и отправится в душ - смывать с себя пот и вдохновение. И
чужую жизнь, которую Он проживает в
танце. Он поднимется сюда, на ходу вытирая мокрые волосы полотенцем, голый и
прекрасный, с плоским безволосым
животом, смуглыми сосками и смуглой улыбкой на смуглом лице.
На тахте слишком мало места, чтобы заняться любовью, но разве вы когданибудь
занимались любовью на тахте?
Белый ковер с длинным ворсом подходит для этих целей куда лучше. И все-таки ты
жалеешь - и о широкой кровати, и об
отсутствии камина, и о еще каких-то ничего не значащих благоглупостях из
любовных романов; но только до того
мгновения, как он поднимется сюда, на ходу вытирая мокрые волосы полотенцем...
...Лена проснулась от звука хлопнувшей входной двери. Или ей просто
показалось, что дверь хлопнула? Несколько
секунд она лежала, прислушиваясь и с трудом соображая, где находится. Два
карикатурных грузина из "Лагидзе", даже не
успевших испугать ее по-настоящему. Кодовый замок подъезда... Молоточек на двери
с номером 27... Зеркальный зал,
ботинки и рюкзак у лестницы... Черт, это же чужая квартира, и она забралась в
нее, как воровка. Да еще залила вином ковер
у тахты!.. Сейчас Он поднимется наверх и увидит...
Прошло уже достаточно времени, чтобы подняться или, по крайней мере,
включить свет, но в квартире было тихо.
Тишина, впрочем, продолжалась недолго. Ее расколол телефонный звонок. Такой
громкий и такой требовательный, что
Лена засунула голову под подушку. Телефон разрывался до тех пор, пока не
сработал автоответчик.
- Романа нет дома, - голосом Романа сказал он. - Оставьте свое
сообщение на автоответчике, и вам по возможности
перезвонят.
И после секундной паузы Лену настиг женский голос:
- Ты перезвонишь, как же. Ты уже два дня перезваниваешь. Если твоя
маленькая сучка сейчас под тобой, пусть
тоже послушает, ей полезно. У вас ничего не выйдет с Сильвией, и не надейся.
Сильвия - моя.
Четверг я проглотила, но дольше терпеть эту сучку не намерена. Ты и так
сделал из меня посмешище. Но ты кое о
чем забыл, а я помню. Я молчала, потому что между нами существовало
джентльменское соглашение. Но не думай, что я
буду придерживаться его из-за твоей дряни-протеже. Пораскинь своими поехавшими
мозгами, у тебя осталось не так много
времени. Можешь считать это ультиматумом, скотина!
Фурия отключилась, а Лена все еще не спешила вытаскивать всклокоченную
башку из-под подушки. Подслушивать
чужие разговоры отвратительно, тем более - такие. Она не была первой в списке, в
лучшем случае - пятой, учитывая саму
фурию, уик-эндовскую подружку с мобильника, маленькую сучку (она же дряньпротеже)
и какую-то неизвестную
Сильвию, из-за которой разгорелись нешуточные страсти. Это даже не треугольник,
это самая настоящая пентаграмма, да
еще поставленная с ног на голову. А ультиматум фурии больше всего смахивает на
шантаж. Но, как бы это ни называлось,
между фурией и Романом существует какая-то тайна, возможно - постыдная, с точки
зрения фурии. И у торгашки из ларька
Лены Шалимовой теперь, стараниями безжалостного телефонного голоса, тоже
появилась тайна. Тайна о тайне Романа
Валевского. Нет, никаких тайн ей, не надо! Забыть и никогда не вспоминать. Но
куда делся сам Роман? Отправился к
маленькой сучке?.
Болела тяжелая с похмелья голова, во рту стоял привкус свинца, а часы
на журнальном столике показывали
пятнадцать минут шестого. Значит, она проспала часов семь, никак не меньше! Это
поразило Лену даже сильнее, чем
телефонный звонок, чем то, что Он не пришел ночевать.
Какое счастье, что Он не пришел ночевать, остался развлекаться гденибудь
с дрянью-протеже! Затолкав подальше
подступающую к горлу тошноту, она скатилась с лестницы, наскоро сунула ноги в
ботинки, а носки - в карман и, подхватив
рюкзак, выскочила из квартиры.
- ...Вас подождать?
Это был высокий старик с приземистым английским бульдогом. Старик стоял
у лифта, с любопытством наблюдая
за девчонкой, выскользнувшей от любовника в столь ранний час. Он не был похож на
собачника, да и бульдог его имел
весьма отдаленное сходство с собакой, так, миниатюрная карикатура на
империализм, каким он виделся Кукрыниксам. Ни
поводка, ни ошейника при бульдоге не оказалось, это унизило бы его
империалистическое достоинство.
- Вас подождать? - старик уже открыл дверцу лифта и запустил в него
бульдога.
Трястись шесть пролетов, задыхаясь от запаха камфары и пожелтевших
открыток "С праздником Октября!", к тому
же каждую секунду рискуя вырвать на несчастного четвероногого Уинстона Черчилля?
Трястись шесть пролетов с носками
в кармане комбинезона, со стариком, и думать позабывшим, что на свете существуют
другие женщины, кроме памятника
Екатерине Второй... Она не способна на такие подвиги в начале шестого утра.
- Нет, я пешком, - Лена заискивающе улыбнулась старику.
Но чертов старец не спешил закрывать двери. Он проводил Лену цепким
взглядом до площадки этажом ниже и
только тогда вошел в лифт, сердито лязгнув железом. Вот так-то, ничто не
останется незамеченным, и у твоего жалкого
культпохода в мастер-класс Романа Валевского уже появились свидетели!..
Она добралась до дома только к половине седьмого. Сволочной Гжесь
закрыл дверь на цепочку, так что идея
проникнуть в дом незамеченной отпала сама собой.
- Где ты была? - хмуро спросил он, появляясь на пороге квартиры.
- У мужчины, - сказала Лена. И это была чистая правда.
- Значит, у мужчины. - Вместо того чтобы разъяриться, Гжесь посмотрел
на Лену с неподдельным интересом. С
интересом одобрительным, что было совсем уж неожиданно. - И кто он, этот
мужчина?
- Ты его не знаешь.
Интересно, куда делся второй носок?
Должно быть, выпал где-нибудь по дороге. :
Хороша же она была - с помятой рожей и носком, торчащим из
комбинезона!..
- Не заливай. Я знаю всех твоих знакомых. С ними даже старуха Изергиль
в кровать не ляжет.
- Это новый знакомый...
- Новый и уже любовник?
- Ну, мы с тобой тоже отправились в койку через два часа после
знакомства...
- Я, между прочим, на тебе женился.
Как честный человек.
- Лучше бы ты оказался не таким честным. Пропусти меня...
Отодвинув Гжеся плечом, Лена прошла в квартиру и сразу же заперлась в
ванной.
Тошнота прошла, но голова болела по-прежнему. Даже контрастный душ не
принес облегчения, а домыться как
следует и вовсе не удалось: Гжесь выставил хлипкую дверь одним ударом плеча и
взгромоздился на стиральную машинку.
Он жаждал продолжения темы.
- Знаешь, такой ты мне нравишься еще больше, - задумчиво произнес он.
- Какой, господи?
- Такой порочной, такой бесстыдной, ; такой... такой... - Гжесь
пощелкал пальца ми, пытаясь найти точное
определение, но так и не нашел его. Ни в одной из своих постмодернистских пьес.
- Если хочешь, мы можем попробовать
втроем...
- Втроем? - не поняла Лена. - Что значит - втроем?
- Ты, я и твой новый мужик. Если тебе это понравится. Если тебя это
утешит.
Предложение безразмерно-демократичного муженька было таким нелепым, что
у Лены сразу же прошла ломота в
висках.
- И как ты себе это представляешь?
- Ну-у... Есть разные способы. Думаю, мы не будем зацикливаться на
каком-то одном. Изобретем что-нибудь
свеженькое.
Две головы хорошо, а три лучше...
- У него есть еще английский бульдог.
Может быть, и собачку подключим для полноты картины?
Известие о собачке несколько озадачило Гжеся.
- Мне кажется, что собачка - это перебор. Извращение, если называть
вещи своими именами. А во всем
остальном...
Подумай хорошенько.
- Уже подумала. Ты не просто дурак, ты дурак клинический.
Лена вылезла из ванны и гордо прошлепала мимо Гжеся, оставляя мокрые
следы на полу. Если Гжесь бросится их
подтирать (чего за ним отродясь не водилось), все будет хорошо. И Роман
Валевский еще объявится в ее жизни. Самым
неожиданным, самым волшебным образом... И все объяснит ей. Или не станет ничего
объяснять, но все равно объявится.
Она даже не успела додумать эту мысль до конца, а Гжесь уже орудовал тряпкой.
Так сосредоточенно и самозабвенно он до
сих пор делал только одно: занимался любовью.
...Роман объявился во вторник. После очередного блицкрига с
видеодвойкой на подоконнике. Теперь Гжесь вел
себя осмотрительно, он больше не напоминал ни о гипотетическом любовнике, ни о
дружной шведской семье. Он решил
действовать старыми испытанными методами: шантаж и порча оставшихся в живых
предметов обихода.
После блицкрига последовал звонок Лениного хозяина, Гусейна
Эльдоровича, обходительного и напомаженного
прохиндея с двумя высшими образованиями, двумя семьями - русской и
азербайджанской, двумя любовницами и двумя
гражданствами. Гусейн вызвал ее на работу по делу, не требующему отлагательства.
Всю дорогу до "Маяковской" Лене
мерещились ужасы из за выпавших из поля зрения тысячи ста двадцати рублей. В
пятницу она так и не смогла свести
концы с концами и решила перенести этот щекотливый вопрос на среду. Среда,
четверг и пятница - ее дни, а значит, будет
время, чтобы покрыть недостачу.
Но дело было совсем не в жалкой тысяче. Дело было в том, что Роман
Валевский напомнил ей о себе. Нет, он не
пришел сам, как тайно надеялась Лена. Он прислал вместо себя огромного, грубо
сколоченного детину с недалекой
физиономией терминатора. Прохиндей Гусейн обращался к нему с таким почтением,
что даже неискушенная Лена поняла:
детина из органов.
И детина пришел по ее, Ленину, душу.
Он не стал церемониться с ней, он даже не удосужился спросить ее имя.
Он просто вывалил перед ней снимки. И
на каждом из них... На каждом из них был Роман! Снимки с завидным упорством
повторяли друг друга, разве что
бесстрастный объектив чуть смещался, слегка изменял ракурс. И что-то в этих
снимках было не так. Вернее, не так было с
самим Романом. Его глаза больше не принадлежали ему, хотя в них и сохранилась
медовая, приглушенная ленца. И рот, и
подбородок, и волосы, упавшие на лоб.
Это были просто глаза, просто рот, просто подбородок, просто волосы,
упавшие на лоб. Но они существовали
отдельно - и от лица, и друг от друга. Они могли принадлежать кому угодно и не
принадлежать никому, как засиженная
мухами литография английского гвардейца в меховой шапке.
Они могли принадлежать кому угодно, - уцененный товар, осколки
сломанной головоломки...
- Что с ним? - Неужели это ее собственный голос - такой равнодушный,
такой отрешенный?
- Вы его знаете? - неожиданно смягчился детина.
Нет, она не знала этого человека. Она знала другого, но не этого.
- Нет... Я не знаю его. То есть... Я его видела. Я его не знаю, но
видела. Он покупал у меня одеколон, вечером в
пятницу.
- И вы его запомнили.
Снимки все еще оставались в Лениных руках, они обвили запястья,
веригами повисли на щиколотках и теперь
тянули ее на дно омута. Через секунду в рот набьется песок, и уже не останется
сил на то, чтобы спросить:
- Что с ним? С этим... С этим человеком?
- Ничего. Он погиб.
Ничего. Он погиб. Как все просто... Лена больше не помнила ни вопросов
милицейского терминатора, ни своих
ответов на эти вопросы. Кажется, она что-то отвечала. Кажется... Довольно
складно, нанизывая предложение за
предложением. Выдавая так нужную следствию информацию.
Для случайного свидетеля она была настоящей находкой, это отметил даже
Гусейн Эльдорович, стоило ему
оправиться от кавалерийского наскока детины из органов.
Добрейший Гусейн не стал грызть ей плешь злосчастной недостачей,
наоборот, проявил чуткость и отпустил ее до
четверга:
"Вам нужно отдохнуть, дорогая. Что-то вы неважно выглядите".
Хорошая идея - отдохнуть. Интересно, когда она спала в Его квартире на
последнем этаже - был ли Он жив? Или
уже мертв?.. И будут ли оплакивать Его маленькая сучка с неизвестной Сильвией? И
будет ли торжествовать телефонная
фурия?
И сама Его смерть, связана ли она с джентльменским договором, на
который намекал автоответчик?
Впрочем, теперь это не имело никакого значения, и Лена торжественно
поклялась себе никогда не вспоминать о
Романе Валевском. Да и вспоминать по большому счету было нечего. Кроме
эротических фантазий у кромки танцевального
поля. Они не были любовниками, они даже не выпили вместе чашки кофе, они и
виделись-то всего несколько минут. Стоит
ли из-за нескольких минут разваливать и без того нескладную жизнь? В конце
концов, Гжесь не так уж плох, хотя и ленив
и бесперспективен, как добытчик. Но он не стал альфонсом, а при его внешних
данных уже давно мог бы найти себе какуюнибудь
не слишком притязательную директрису оптовой базы...
Да, отдохнуть - самое время. Довольно с нее смертей. Всех и всяческих.
Пусть эта - не имеющая к ней никакого
отношения - будет последней.
Но смертей оказалось совсем не довольно. Стоило ей только вернуться к
себе на Васильевский: груженной, как
мул, примерной женой. Килограмм мудрой и всепрощающей гречки, домовитые
развесные макароны, экономные огурцы в
стеклянной банке, кроткий кетчуп и жаждущая суровой мужниной ласки корейская
морковка.
Гжесь встретил ее притихший и торжественный.
- Звонил мэтр, - тоном заговорщика сообщил он. - Завтра мы едем в
Ломоносов. К двенадцати часам.
- Отлично, - Лена сама удивилась тому, как бодро прозвучал ее голос. -
Чем порадуем детишек на этот раз?
"Маленькой Бабой-ягой" или "Кашей из топора"?
- Да радовать особенно нечем. И радоваться тоже. Нужно поехать в
местный морг и опознать тело.
- Чье тело? - Гречка и макароны вывалились из Лениных рук, а Гжесь даже
не удосужился поднять их.
- Твоей подружки. - Он неожиданно подмигнул Лене. - Афины Филипаки.
Виктория ПЛАТОВА
ПОБЕДНЫЙ ВЕТЕР, ЯСНЫЙ ДЕНЬ
ТОМ 2
Часть II
МИСТРАЛЬ
...Ну, конечно же, он назывался совсем по-другому, этот ветер.
Он назывался совсем по-другому, и в нем не было никакого намека на
седловину между Тулоном и Монпелье. И
никаких запоздалых зимних сожалений о кипарисовых аллеях. Которые так и не
смогли защитить от холодов долину Роны.
Но на долину Роны вкупе с горами Севенны Лене Шалимовой было ровным
счетом наплевать. До зимы было
далеко, до Франции - еще дальше. А городишко Ломоносов, где на рынке всегда
можно было достать роскошные морские
раковины по бросовой цене, - городишко Ломоносов был под боком. Каких-нибудь
сорок минут от Обводного канала - и
готово. В своих бесчисленных театрально-челночных поездках они неоднократно
протыкали насквозь его центральную
улицу (закостеневшую в своей гордыне, как Дворцовый проспект), но так ни разу и
не остановились на ней. Теперь
придется остановиться. Свернуть налево, взобраться наверх. Спросить у
зазевавшегося прохожего, где находится больница.
Там, в больничном морге, и лежит сейчас Афа Филипаки.
В Ломоносов они поехали втроем - Лена, Гжесь и Маслобойщиков,
специально для такого случая прервавший тур
вальса с белой горячкой. Светаня от поездки отказалась, сославшись на слабые
нервы и общее, весьма плачевное состояние
организма.
- Климакс, мать моя, - доверительно сообщила она Лене по телефону. -
Климакс - вещь серьезная. Климакс - это
тебе не прокладки на трусы клеить.
- Объясни, что происходит?
- Вот доживешь до моих лет...
- Я не об этом, - невежливо прервала Лена Светаню. - Что случилось с
Афой?
И как вы об этом узнали?
- Представь себе, эта идиотка написала заявление об увольнении из
театра. На имя моего забулдыги. Со всеми
данными.
Как будто кто-то просил ее об этом. Вроде бы эту бумажку и нашли на
теле.
- Несчастный случай?
- Они ничего не говорят. Во всяком случае - по телефону. Тело
обнаружили в понедельник где-то под
Ломоносовом, у железнодорожного полотна. Думаю, вы все узнаете на месте.
Господи, что за прихоть с заявлением?
Их помятый "Глобус" существовал только в больном воображении мэтра.
Даже Гжесь, с непонятным пиететом
относившийся к старому пьянице, не воспринимал школьную антрепризу всерьез. И
вдруг какое-то заявление! Афу нашли
в понедельник, а Маслобойщиковым позвонили во вторник вечером. Все правильно, им
нужно было время, чтобы найти
концы. А концов-то как раз и не было: мать и две сестры Афы еще в середине
девяностых уехали в Грецию. На
историческую родину, как принято выражаться. Афина же осталась в Питере - она
мечтала о карьере танцовщицы. Бедная
Афа, Афина Парфенос, Афина Промахос... Последний всплеск карьеры - тело у
железнодорожного полотна. И даже
оплакать его некому.
На то, чтобы найти больницу и морг при больнице, им понадобилось
пятнадцать минут. Еще столько же ушло на
поиски пива для мэтра. И когда "шестерка" Гжеся наконец-то прибыла на место, их
уже ожидали.
Плотный, замотанный жизнью дядька, представившийся капитаном Целищевым,
и поджарый щенок,
представившийся врачом-патологоанатомом Луценко.
- Вы Масленников? - хмуро спросил капитан.
- Маслобойщиков, - вступился за мэтра Гжесь. - Гавриил Леонтьевич
Маслобойщиков.
- А вы кто?
- Это мои ученики. Актеры. Друзья покойной, - теперь уже Маслобойщиков
вступился за Гжеся. - Ведите нас к
ней!
От Гавриила Леонтьевича так сильно пахнуло настоянной на водке системой
Станиславского, что капитан Целищев
стушевался и юркнул за облезлую, крашенную охрой дверь морга. Маслобойщиков с
Гжесем последовали за ним.
- Я не мог видеть вас раньше? - спросил у Лены щенок-патологоанатом,
галантно придерживая дверь, - Здесь - вряд
ли.
- Нет, правда... Может быть, в театре?
- Ну, разве что в последнем фильме Спилберга. У меня был там довольно
приличный эпизод.
Патологоанатом засмеялся, показав крепкие молодые зубы: он оценил
шутку.
- Что произошло?
- Убийство произошло, - железобетонный врачишко по-прежнему улыбался. -
И все-таки я вас где-то видел.
- Убийство? Кому понадобилось убивать Афу?
- Как вы сказали? Афу? Забавное имя...
Вообще-то, само убийство - не моя парафия. Увы. Ничего не могу сказать
по этому поводу. Физиологические
подробности - пожалуйста, но не больше...
Лену мало интересовали физиологические подробности, и она, отделившись
от патологоанатома, почти побежала
по коридору.
- Крайняя дверь направо! - успел крикнуть он.
Крайняя дверь с правой стороны коридора оказалось распахнутой настежь,
и из нее неслись нечленораздельные
звуки, вопли и завывания. К началу Лена опоздала, но зрелище, представшее перед
ней, было страшным, смешным и
завораживающим одновременно. Маслобойщиков стоял на коленях перед мертвым,
распластанным на столе телом. Волосы
на голове мэтра зашевелились, а семинаристская, жесткая, как веник, борода
встала колом. Мэтр хватал воздух
скрюченными пальцами и голосил, как последняя плакальщица на сельском погосте.
Капитан Целищев и Гжесь жались у
стены.
- Сделайте что-нибудь, - жалобным голосом попросил у Гжеся капитан. -
Ведь кончается человек... Может, ему
водички, а?
- Ничего. Если что и кончится, так только текст. Это, видите ли,
монолог короля Лира, - флегматично заметил
Гжесь. - Он не очень длинный, но еще минуту потерпеть придется.
И действительно, ровно через минуту, обрубив фразу на полуслове,
Маслобойщиков уронил голову на грудь и
затих. Но не прошло и нескольких мгновении, как он снова вздернул бороду и обвел
присутствующих победным взглядом.
- Да-а... Талант не пропьешь! - заключил он.
- Вы того... - пролепетал, с трудом приходя в себя, капитан Целищев. -
Пожилой человек, а устраиваете...
Нехорошо...
Морг все-таки, а не цирк-шапито. Узнаете покойную?
- Подойди сюда, друг мой, - Маслобойщиков подозвал Гжеся слабым голосом
монарха, умирающего от гемофилии.
- И ты, Елена. Проститесь с актрисой. Без нее театр опустеет, и лишь ветер
воспоминаний будет бродить по пыльным
кулисам.
Там, где еще совсем недавно слышалось ее прерывистое учащенное
дыхание...
- Значит, вы признаете в покойной гражданку Филипаки? - Грубый солдафон
Целищев самым бесцеремонным
образом прервал полет поэтической мысли Гавриила Леонтьевича.
- Да. Это она.
Гжесь коротко кивнул головой, а Лена закусила губу, чтобы не
расплакаться. Это действительно была Афина.
Прикрытая казенной простыней, она казалась еще миниатюрнее, чем была при жизни,
еще беспомощнее. Левая половина ее
лица была стесана, очевидно, вследствие удара о землю, на виске зиял небольшой
пролом, но правая сделалась еще
привлекательнее: сходство с древнегреческой статуей, почти " неуловимое при
жизни, стало теперь абсолютным.
Ежедневная изматывающая борьба за выживание закончилась, теперь можно и
передохнуть. А передохнув, отправиться в
свой собственный, краснофигурный, растрескавшийся мир и снова стать силуэтом на
вазе. Лене на мгновение показалось,
что и похорон-то никаких не будет, что бедняжку Афу Филипаки просто закроют
досками, как скульптуру в Летнем саду: на
долгую, бесконечно долгую зиму.
Она до сих пор не могла понять, каким образом Афа прибилась к бродячей
труппе Маслобойщикова. Со Светаней,
Гжесем да и с ней самой все было ясно. Но Афа!..
Нельзя же в самом деле считать достаточным основанием недолгую работу в
ТЮЗе под началом мэтра. А постылое
джусерство, все эти ежедневные унизительные рейды по электричкам!.. У них было
слишком мало времени, чтобы
сблизиться по-настоящему, и теперь Лена жалела об этом. Нет, она успела кое-что
узнать об Афине, но это "кое-что"
складывалось из случайно оброненных фраз, из интонаций, из собственных Лениных
догадок и умозаключений.
В свое время Афа училась в хореографическом училище где-то на периферии
- то ли в Перми, то ли в Казани. Но
пермский (или казанский) финал был смазан, во всяком случае, Афа никогда не
говорила о нем.
Окончила ли она училище или ушла с последнего курса, поняв, что
балетная карьера ей не светит? Но, в конце
концов, классический балет - не единственный свет в окошке, а с профессиональной
подготовкой Афины можно было
устроиться в любое шоу. Почему же она не сделала этого, почему выбрала пропахшее
портвейном стойло Маслобойщикова?
Лена несколько раз видела, как исступленно тренируется Афина: у станка, в своей
комнате на Лиговке.
Красоты в этих тренировках на маленьком пятачке было немного, гораздо
больше - изощренной, лишенной всякого
чувства техники. Как будто внутри у маленькой гречанки все уже давно перегорело,
но тело продолжало жить отдельно от
нее, И выполнять привычную работу. Судя по всему, в жизни Афы была какая-то
трагедия, ее отголоски докатились и до
Лены. Фотография в рамке у кровати: Афина и молодой человек, оба в легких яркооранжевых
куртках, на которых лежит
тень от паруса.
- Твой парень? - спросила Лена без всякого умысла.
- Просто приятель, - равнодушно ответила Афа, разминая ноги у станка.
- Очень симпатичный.
- Обыкновенный...
Больше этой фотографии Лена не видела, хотя довольно часто забегала к
Афе: от "Маяковской" до Лиговки, где
жила Афина, было рукой подать. Снимок, осененный парусом, очень долго не давал
Лене покоя. Для просто приятеля
молодой человек стоял слишком близко. Для просто приятеля он казался слишком уж
счастливым. Для просто приятеля он
слишком нежно обнимал за плечи Афину. И сама Афа была слишком яркой. Нестерпимо.
Но развивать бабскую тему о
молодом человеке с фотографии Лена не решилась, чтобы не сбить ноги о подводные
камни. Возможно, они расстались.
Даже скорее всего. И Ленин невинный вопрос был последним звеном в уже
перетершейся цепи. "Просто приятель" - и с
глаз долой. "Обыкновенный" - и вон из сердца. Публичная точка поставлена, и
сооружать из нее многоточие -
бессмысленно. Так же бессмысленно, как и набивать бесконечными батманами и
аттитюдами "Основные позы
классического танца." маленькую комнатку...
В последние несколько недель Афина изменилась. Лена подумала даже, что
обаяшка со снимка снова бросил якорь
в тихой гавани на Лиговке. Они сидели в кофейне на Марата, когда Афа сказала ей:
- Теперь все будет по-другому. К черту электрички, к черту старого
пропойцу... Теперь все будет по-другому.
- Ты нашла работу по специальности? - высказала предположение Лена.
Вместо ответа Афа подняла скрещенные пальцы и рассмеялась.
- Тогда я тоже держусь за дерево!
- Ты даже не представляешь себе... Нет, не сейчас... Ты сама скоро все
узнаешь.
- Шанс? - Лена редко произносила это слово, но сейчас не удержалась.
- Один из тысячи. И он - мой. Кажется...
Один из тысячи, один из миллиона...
А все кончилось тем, что поезд, набитый шансами под завязку, столкнул
Афину с подножки. И бросил тело под
насыпь.
...Формальности заняли несколько часов - из-за неторопливости и
обстоятельности капитана Целищева и излишней
экзальтированности Гавриила Леонтьевича Маслобойщикова. Оставаться один на один
с сумасшедшим режиссером
Целищев наотрез отказался, и Лене с Гжесем пришлось выступить в роли группы
поддержки. Капитан списал все
паспортные данные, задал несколько ничего не значащих вопросов о самой
"гражданке Филипаки" и о том, когда
"уважаемые артисты" видели свою коллегу в последний раз. Отвечал по большей
части Гжесь: в последний раз ее видели на
прошлой неделе, она отработала спектакль в понедельник. В четверг же сослалась
на занятость, и пьесу откатали без нее.
Следующий спектакль должен был быть в субботу, но связаться с ней не
удалось.
Пришлось срочно вводить другую актрису (кивок в сторону Лены), это
обычная театральная практика. А что,
собственно, произошло?..
А произошло, со слов капитана Целищева, следующее. В понедельник, во
второй половине дня, забредшие на
перегон Ораниенбаум - Мартышкино дачник, его малолетняя дочь и собака обнаружили
труп девушки. Вся троица
развлекалась тем, что бросала друг другу пластиковую летающую тарелочку.
Зеленого цвета, уточнил почему-то капитан
Целищев. То ли девчонка оказалась слишком мала ростом, то ли собака не проявила
должной собачьей расторопности, но
тарелочка, посланная могучей рукой дачника, оказалась в тихой, ничем не
примечательной канаве у железнодорожной
насыпи. От посторонних глаз канава была надежно скрыта зарослями лопухов и
крапивы, так что обнаружение трупа можно
смело отнести к разряду счастливых случайностей. Если бы не собака, отправленная
на п
...Закладка в соц.сетях
