Жанр: Боевик
Победный ветер, ясный день 1-2.
...тронутым. Он запирался на ключ, и
Гжесь за пять лет супружества ни
разу не переступил его порог. Лена скорее бы умерла, чем позволила кому-то
хозяйничать здесь. Тем более Гжесю.
Время в кабинете остановилось. Вернее, Лена сама остановила его:
большие часы в углу показывали восемь часов
пятнадцать минут утра. Того самого утра, когда умер отец.
Лена набросила на плечи домашнюю куртку отца, завернулась в его любимый
плед и устроилась в самом уголке
дивана.
От куртки шел неясный и почти неуловимый запах дорогого табака. Табак
стоял тут же, на низеньком столике, в
жестяной коробочке. И назывался "Клан". Отец курил этот табак всегда; менялись
трубки ("отдыхали", как говорил отец),
но табак оставался неизменным. В пору бешеной постели с Гжесем Лена пыталась
приучить его к трубке. Но ничего
хорошего из этого не вышло.
Во-первых, потому что для трубки у Гжеся не хватало терпения. И вовторых,
это было просто кощунством: курить
трубку после отца. Эксперимент провалился, но Лена каждый месяц исправно
покупала "Клан" в маленьком магазинчике у
Тучкова переулка. И клала его в жестяную коробку.
Табак обязан быть свежим, табак не должен умирать. Хотя бы табак...
- Вот видишь, папа, - шептала Лена, уткнувшись в мягкую вытертую замшу
куртки. - Какая у тебя дура дочь...
Тряпка, слюнтяйка, размазня, как сказала бы Виктория Леопольдовна... Плывет по
течению и ничего не предпринимает,
чтобы спасти собственную жизнь... Спит с идиотом, работает в ларьке на станции
метро и с первого взгляда влюбляется в
змея-искусителя. Если бы ты только был жив... Если бы ты был жив, все было бы
совсем по-другому... И знаешь, он бы тебе
понравился.
За выходные воспоминания о Романе Валевском несколько притупились от
частого употребления, как нож для
резки хлеба. Лена уже была в состоянии иронизировать по поводу мимолетной
встречи - и не делала никаких попыток
прозвониться. Ни по одному из телефонов. Кроме того, приходилось приглядывать за
Гжесем: разбитый наголову, он
развязал против Лены партизанскую войну. В субботу утром, выйдя из отцовского
кабинета, Лена обнаружила в ручке
двери букет вполне сносных гербер. Очевидно, пока она спала, Гжесь не поленился
сбегать за букетом к метро, что было
совсем уж на него не похоже.
- Что это? - спросила она, подкараулив Гжеся у ванной.
- Цветы.
- Я вижу, что цветы. Что это значит?
- Это значит, что моя любовь к тебе так же долговечна, как и эти
герберы... Я специально выбрал именно их.
Восемьдесят рублей, между прочим, - И через сколько дней они увянут?
Вопрос застал Гжеся врасплох.
- Понятия не имею...
- Что же ты не поинтересовался? В следующий раз подстрахуйся и купи
бумажные. Уж им-то наверняка ничего не
сделается.
На кухне Лену ожидал новый сюрприз.
Мусорное ведро было переполнено неиспользованными презервативами: их
запасов хватило бы на припортовый
бордель.
- Что это? - спросила она, подкараулив Гжеся у ведра.
- Резинки.
- Я вижу, что резинки. Что это значит?
- Это значит, что моя любовь к тебе требует материального
подтверждения. Маленького сыночка. Совсем
крошечного...
- А если будет дочка, что тогда?
Вопрос застал Гжеся врасплох.
- Понятия не имею... Что-нибудь придумаем...
Придумывать ничего не пришлось: ровно в полдень позвонил Маслобойщиков
с радостным известием. "Глобус"
приглашен в оздоровительный детский лагерь для показа спектакля "Маленькая Бабаяга".
"Маленькая Баба-яга" была
коронкой школьной антрепризы и выдержала уже девятнадцать представлений.
- Жену тоже прихвати, - посоветовал Маслобойщиков Гжесю. - Эта сучка
Афина опять куда-то исчезла. Если через
сорок минут не объявится, придется твою кобру подключать. А то останемся без
резонера, оголим второй план, переставим
акценты - и все, пропала пьеса. Реплики-то она хоть помнит?
- Конечно. Сам ее натаскивал.
- Пусть повторит на всякий случай.
- А когда спектакль?
- Сегодня, друг мой, сегодня!.. В четыре, так что времени у нас в
обрез.
Ехать куда-то за Сосновый Бор, да еще на целый день, Лене вовсе не
улыбалось.
Но это было лучше, чем постоянно попадать в засады, которые Гжесь
устраивал у дивана в столовой, кровати в
спальне и мягкого уголка на кухне. Узнав о скоропалительных гастролях, Лена
поломалась ровно десять минут - для вида.
- Господи, как мне осточертела твоя театральная шабашка! И название-то
какое взяли, не постеснялись! "Глобус",
надо же!
- А что? - неожиданно развеселился Гжесь. - Страсти у нас кипят
шекспировские. Ты же не будешь этого
отрицать?..
...Спектакль в детском оздоровительном лагере прошел лучше, чем можно
было предположить. Маслобойщиков
перед началом дернул не портвяшку, как обычно, а щадящей "Рябины на коньяке". И
даже умудрился не потерять вставную
челюсть в кульминационной сцене (что случалось с ним частенько). Жена
Маслобойщикова, Светаня, не пыталась скроить
из бесхитростной Бабы-яги новую леди Макбет, а сама Лена не позабыла ни одной
реплики из трех, имеющихся в наличии:
"Где же Ворон?"
"Быть беде".
"Вот и счастье привалило, и попонкой всех накрыло!"...
Неприятности начались на обратном пути. Сначала Гжесю пришлось сделать
остановку в селеньице СистоПалкино:
у Маслобойщикова горели трубы, и пожару была присвоена первая категория
повышенной сложности. Гавриил
Леонтьевич ринулся в систо-палкинский продмаг, как в исповедальню, Гжесь
последовал за ним (не оставлять же мэтра
одного, в самом деле!), а Лена и Светаня остались в машине.
Тихо шипеть и громко злиться. Что-что, а тихо шипеть и громко злиться
Светаня умела. Кроме того, она умела - с
высокой степенью точности - бросать в голову тяжелые предметы, ругаться на
профессиональном сленге актеров пекинской
оперы и так закатывать глаза, что зрачки приходилось выковыривать откуда-то изпод
надбровных дуг. Все это было
тяжким наследием новосибирского театра "Красный факел", где Светаня одно время
числилась в примадоннах. В "Красном
факеле" она получила!
"заслуженную" и готовилась стать "народной", когда в ее жизни появился
мелкий бес Маслобойщиков. Именно
Маслобойщиков и перетащил ее в полустоличный Питер, пообещав традиционные БДТ и
Александринку, менее
традиционные МДТ и Комиссаржерку. И - до кучи - совсем уж нетрадиционный театр
"Мимигранты" ("Мимикранты", как
любил выражаться с похмелья скрытый антисемит Гжесь Вихура).
Светаню не приняли даже в дышащую на ладан студию "Масленица" при Доме
культуры пищевиков. Эта
театральная трущоба оказалась последней в списке трехмесячных мытарств бывшей
примадонны.
Дело осложнялось еще и тем, что из "Красного факела" Светаня ушла со
скандалом, под корень подкосив
репертуар. Главреж предал ее анафеме, любовница главрежа (тут же ставшая примой)
поставила свечку за ее здравие. И
плотно захлопнула дверь в Новосибирск. Так же плотно захлопнулась дверца
питерской мышеловки. А спросить было не с
кого, поскольку подлец Маслобойщиков юркнул в запой и выходить из него не
собирался ни при каких условиях.
И тогда Светаня решилась на месть. Месть изощренную, месть кафкианскую,
месть, достойную женщины и
актрисы.
Она женила на себе Маслобойщикова.
Падший ангел от режиссуры расписался со Светаней, не приходя в
сознание; так же не приходя в сознание, он
оформил на ее имя свою квартиру на Английском проспекте. Теперь у Светани
появилась собственная театральная
площадка, где она разыгрывала драмы и трагедии, не гнушаясь, впрочем, и фарсами.
Единственным зрителем этого
карманного театра был Маслобойщиков. По большей части он спал на галерке,
просыпаясь лишь тогда, когда очередная
тарелка попадала ему в голову.
Именно после одного из таких попаданий к Маслобойщикову и пришла
светлая мысль о школьной антрепризе.
Домашняя пилорама закрылась, и начались трудовые будни нигде не
зарегистрированного театра "Глобус". Гавриил
Леонтьевич отдал жене все ведущие роли во всех спектаклях, включая культовую
Бабу-ягу. Он умел быть великодушным.
- ...Как ты думаешь, что лучше? - спросила Светаня у Лены, отрешенно
глядя на цитадель систо-палкинского
продмага. - Отравить моего забулдыгу или подтолкнуть к окошку? Все-таки седьмой
этаж...
- Ты с ума сошла, - сказала Лена Светане, отрешенно глядя на цитадель
систопалкинского продмага. - Это же
подсудное дело!
- А мне вот еще что знающие люди присоветовали... Заманиваешь в ванную,
при помощи бутылки, разумеется.
Дожидаешься, пока нажрется и задремлет. А потом - р-раз, и дергаешь его за
пятки. На себя. Только резко. Голова
погружается, легкие за несколько секунд набирают максимальный объем воды - и
все. И нет забулдыги. А с тебя все взятки
гладки. Напился и утонул в ванне. Никакая экспертиза не подкопается. Может,
попробовать?
- Зачем же грех на душу брать, Светаня? Ведь живой человек.
- Живой, - согласилась Светаня. - А я - мертвая... Давно мертвая. Ну, а
кто он?
- В каком смысле - "кто он"?
- У тебя ведь кто-то появился. Я же вижу. - Для мертвой Светаня
оказалась чересчур проницательной.
- С чего ты взяла?
- Ага, покраснела! - тотчас же уличила Лену Светаня. - Меня не
проведешь, я старая театральная профурсетка. Уже
переспали?
- Светаня!!!
- Значит, не переспали пока еще. Значит, все достаточно серьезно.
- Да с чего ты взяла-то?
- Вижу. Ты другая. Ты только посмотри на себя! У тебя глаза какого
цвета были?
- Почему же были? - обиделась Лена. - Они и сейчас есть. Светло-карие.
- Вот! Ты в зеркало когда последний раз заглядывала?.. Это раньше у
тебя были светло-карие с рыжиной, а теперь -
зеленые.
Лена недоверчиво улыбнулась. И повернула к себе зеркальце заднего вида.
Черт... черт возьми, глаза и вправду
оказались зелеными! И не просто зелеными, а ярко-зелеными и такими прозрачными,
что на дне их хорошо просматривался
силуэт Романа Валевского.
- Удивительно, но ты права, - Лена все еще не могла оторваться от
зеркальца.
- Когда женщина ни с того ни с сего меняет глаза характерной героини на
глаза лирической, это значит, что она
втрескалась по самые помидоры, уж извини за банальность. Бедняжка. А зеленый
тебе идет.
- Что же делать?
Что делать с собой, что делать с визит-; кой, что делать с двумя
телефонами на визитке, что делать с женщиной,
которая разговаривала с Леной по сотовому Романа Валевского?.. Ничего.
- А ничего не делай, - у битой жизнью Светани на все имелся ответ. -
Мужу скажешь, что решила
поэкспериментировать с контактными линзами. Как его зовут?
- Мужа? Ты что, Светаня!
- Да нет, этого твоего.
- Роман, - Лена впервые произнесла это имя вслух и поразилась тому,
каким нежным оно оказалось. Нежным и
мужественным одновременно. И как естественно оно слетело с ее губ: как птица с
ветки. - Роман.
- Н-да... Все мои знакомые Романы были редкостными ублюдками. Но,
может, тебе повезет больше. Чем он
занимается?
Он мог заниматься чем угодно, но лучше всего у Него получалось влюблять
в себя темно-рыжих продавщиц.
- Я не знаю, чем он занимается.
- Ну, ты даешь, мать! Такими вещами нужно интересоваться в первую
очередь.
Мало тебе одного проходимца? А вот, кстати, он и показался. И мой
забулдыга вместе с ним.
В дверях продмага действительно замаячили Гжесь и Маслобойщиков. Гжесь
с трудом удерживал мэтра,
норовившего встать на четвереньки. При виде мужа Светаня оперативно вырвала из
дверцы машины полную окурков
пепельницу и, не прицеливаясь, швырнула ее в сторону Маслобойщикова. Пепельница
достигла головы Гавриила
Леонтьевича за долю секунды, рикошетом задела Гжеся и упала на продмаговское
крыльцо.
- О, дщерь, вселились, видно, бесы в твою и без того нетвердую главу! -
продекламировал Маслобойщиков,
простирая руки к жене.
Светаня тотчас же разразилась потоком китайского оперного мата и даже
сделала несколько характерных и весьма
изысканных жестов рукой.
Остаток пути и торжественный въезд в Питер прошли без приключений, если
не считать того, что Маслобойщиков
сначала наотрез отказался покидать машину, а потом - подниматься к себе на
лифте. В конце концов Лена и Гжесь волоком
втащили его на родной седьмой этаж. Это оказалось делом нелегким и заняло больше
часа: на каждой из семи лестничных
клеток Гавриил Леонтьевич вырывался из рук, пытался развести по мизансценам не
вовремя высунувшихся из квартир
жильцов, а Лену с Гжесем принимал соответственно за Алису Фрейндлих в роли
Уриэля Акосты и за Николая Караченцова
в роли графа Резанова.
- Больше жизни, други мои! - взывал; к ошалевшим супругам
Маслобойщиков. - Больше страсти, больше безумия!
Только безумие согревает землю, только безумие поворачивает вспять движение рек,
только безумие заставляет младенцев
сжимать кулачки и выталкивать из себя первый крик!
Только оно! Будьте безумными - и вы будете великими! Хо-хо-хо-хо!!!
К исходу часа тело было доставлено к дверям квартиры. Светаня долго не
открывала, а открыв, напустилась на
Гжеся:
- Ты почему так долго? В рюмочной его опохмелял?! Так он и протрезветьто
не успел! Шляетесь где-то целый час!
Уже и вода остыла!
- Какая вода? - удивился Гжесь.
- В ванне. Набрала этой скотине, пусть отмокает.
- Может быть, не надо ванну? - робко возразила Лена.
- Хорошая мысль, - поддержал Светаню Гжесь. - А лучше не ванну, а душ.
Так он быстрее придет в себя.
- Ты кто? - спросил у жены и без душа пришедший в себя мэтр.
- Святая Кунигунда! - гаркнула Светаня на Маслобойщикова.
- На колени перед святой и мученицей! - гаркнул Маслобойщиков на Лену с
Гжесем. - На колени, отребье!!!
Светаня затолкала мужа в квартиру и захлопнула за собой дверь. Еще
некоторое время за дверью раздавались
приглушенные мольбы: "Да, императрица", "Нет, императрица", "Ваш муж, Генрих
Второй, редкостный дурак", "Veni,
electa mea, et in thronum meum" ""Приди, избранница моя, и я посажу тебя на
трон" (лат.).", - а потом все стихло. Лена и
Гжесь уселись на ступеньки, чтобы перевести дух.
- Так не может больше продолжаться, - сказала наконец Лена.
- Ты о Леонтьиче?
- Так не может больше продолжаться.
- И я не могу его бросить, пойми. Он - мой Мастер. Все и так от него
отвернулись, а он, между прочим, гений.
- Гений портвейна "Три семерки"!.. Но я имела в виду нас. Тебя и меня.
- Война не закончилась. - Гжесь положил руку Лене на колено и заглянул
ей в лицо. - Господи, до чего ты хороша...
Ты совсем другая в последние несколько дней, честное слово!.. И глаза... Что у
тебя с глазами?
- А что? - выдавила из себя Лена и трусливо зажмурилась.
- Да у них же цвет изменился! Ну да!
Были карие, а теперь зеленые!
- Это я с контактными линзами экспериментирую...
- Знаешь, а тебе идет. Очень идет. И не скажешь, что линзы. Вчера
фантастический секс, сегодня - фантастические
глаза... Просто крышу срывает... А я тебя совсем не знаю, оказывается...
- Представь себе, я тоже себя не знаю...
...В воскресенье Светаня разбудила их в восемь утра. Гжесь некоторое
время слушал Светанины причитания, потом
положил трубку и сказал после долгой паузы:
- Дела...
- Он утонул в ванне? - побледнела Лена. - Твой непризнанный Мейерхольд
и Товстоногов в одном флаконе?
- С чего ты взяла? - в свою очередь побледнел Гжесь. - Просто допился
человек до белки, вот и все. Светаня с ним
не справляется.
Белая горячка, эта старая соратница Маслобойщикова, вступила в фазу
обострения. После неравной ночной битвы с
зелеными чертями Маслобойщиков вообразил себя Муцием Сцеволой и попытался сжечь
на газовой плите правую руку. А
это не входило в планы Светани, которой был нужен муж-покойник, а не мужинвалид,
к тому же сильно пьющий. Гжесь
сломя голову понесся на Английский проспект, а Лена осталась одна. Растерянная,
растерзанная, измученная Гжесем и по
уши влюбленная в мимолетного Романа Валевского.
Полдня она кругами ходила у телефона, прежде чем решилась позвонить. Но
не по одному из двух номеров, а во
всезнающую божественную канцелярию "09". Лену перекидывали нескольким
операторам, прежде чем она вышла на
нужного.
- Мне нужен адрес Валевского Романа. Его телефон... - Сбиваясь и
путаясь, она произнесла все семь цифр, которые
в сумме своей тоже дружно поделились на семь. Ну, разве это не рука провидения,
скажите на милость?..
Ожидание длилось чуть дольше вечности, пока телефонная святая и
мученица (в жилах которой, очевидно, текла
кровь Кунигунды) не выдала информацию:
- Вы меня слышите, девушка? Записывайте: Фонтанка, 5, квартира 27.
"Фонтанка пять, квартира двадцать семь, что я делаю?" - спросила у себя
Лена, выходя из дома. "Фонтанка пять,
квартира двадцать семь, что я делаю?" - спросила у себя Лена, спускаясь в метро.
"Фонтанка пять, квартира двадцать семь...
Что я делаю?" - спросила у себя Лена, прошмыгнув мимо Дома кино и приближаясь к
цирку. Все. Конечная. Теперь
остается только завернуть за угол.
Пять - двадцать семь... Пять, два, семь.
Четырнадцать. Четырнадцать на семь... Четырнадцать на семь делится без
остатка.
Железная дверь подъезда встретила Лену кодовым замком, открыть который
оказалось делом плевым. Стоило
лишь повнимательнее посмотреть на кнопки: четыре из них были стерты заметно
больше остальных шести. И снова все
цифры кода, как сговорившись, поделились на семь!
Подъезд был довольно ухоженным, и подняться выше первого этажа она не
рискнула. Но теперь, во всяком случае,
месторасположение квартиры Романа Валевского прояснилось: он жил на последнем
этаже дома с башенкой, где обычно
живут птицы, боги и удачливые воры-карманники. С противоположной стороны
Фонтанки, куда временно
передислоцировалась Лена, была хорошо видна широкая полоса мансардных окон. Окна
шли встык друг другу и не могли
не принадлежать Роману Валевскому. Так, во всяком случае, думала Лена. И башенка
не могла не принадлежать Ему.
Башня из слоновой кости, крытая кровельным железом, - лучшего места для
небожителя и придумать невозможно.
Поначалу Лена пряталась за широкой, приземистой спиной моста, потом
перескочила к маленькому, но самому
настоящему духанчику "Лагидзе", где заказала себе бокал "Ахашени". После
"Ахашени" был паленый коньяк в "Арлекино"
- пристанище студентов и абитуриентов театральной академии. И разбавленное пиво
в пивбаре "Рыжий Патрик". И
сомнительный ликер в кафе "Шуры-муры". Дегустационный тур закончился все в том
же духанчике "Лагидзе" - бутылкой
(эх, пропади все пропадом!) дорогущего коллекционного "Мукузани". Справиться с
бутылкой оказалось гораздо легче, чем
с двумя подсевшими к Лениному столику грузинами - Вахтангом (потомком Нико
Пиросмани) и Ираклием (потомком
Ильи Чавчавадзе). Оба потомка работали на Кузнечном рынке и были не против
скоротать время с "адынокый красывый
дэвишк". Но "адынокый красывый дэвишк" не клюнула ни на кабак при "Невском
Паласе", ни на чурчхелу с мандаринами,
ни на висячие усы обоих потомков.
После двадцатиминутных хихиканий ("что вы, что вы, как мило с вашей
стороны!") и десятиминутных
препирательств ("уберите руки, или я позову официанта!") она позорно бежала из
"Лагидзе", прихватив с собой остатки
коллекционного "Мукузани" ("не пропадать же добру"!). Темпераментные грузины
двинулись было за ней, и неизвестно,
чем бы закончился вечер, если бы не повалившая из цирка толпа. Толпа на время
захлестнула преследователей, а саму Лену
выбросила на пустынное побережье Фонтанки, 5. Где среди высохших морских звезд,
скорлупок от кокосовых орехов,
скелетиков водорослей и крабов, в самой глубине лагуны, посверкивало
тонированным стеклом бунгало Романа Валевского.
Лена захлопнула за собой дверь подъезда и затаила дыхание.
И, досчитав до трехсот шестидесяти, снова распахнула ее. Вахтанг и
Ираклий стояли у парапета. При виде Лены они
синхронно раздвинули усы в улыбке. И обнажили острые акульи зубы, кое-где
приправленные золотом:
- Зачэм бояться, царица Тамара? - крикнул романтичный Вахтанг. - Мылыон
алый роз, и все для тэбя!
- Сто баксов, - крикнул менее романтичный Ираклий.
Вот тут-то недопитое "Мукузани" и сыграло с Леной злую шутку.
- Сто пятьдесят, - пискнуло "Мукузани" задиристым, полным куража
Лениным голосом. - И такси к подъезду!
Костеря вино на все лады, Лена снова захлопнула дверь. И прижалась к
прохладному железу разгоряченным
перепуганным ухом. Зачем было так напиваться, царица Тамара?
Действительно, зачем?
За дверью раздался шорох, а потом - вкрадчивый голос потомка Нико
Пиросмани:
- Такой красывый адынокый дэвишк...
Ми согласны... Виходы...
Она не помнила, как взлетела на последний этаж и как оказалась возле
квартиры с номером двадцать семь. Она не
помнила, как присела на ступеньки, чтобы хоть немного унять бешено колотящееся
сердце. Ну что ж, ты искала повод, и ты
нашла его. Невинный и порочный одновременно.
Потаскуха из тебя никакая, равно как и обольстительница, что бы ни
нашептывал Гжесь, вцепившись тебе в плечи
в предчувствии оргазма. Потаскуха из тебя никакая, но ты успела изменить обоим,
не изменяя никому...Ты и сама изменила
- цвету глаз.
А что, если Роману не нравятся зеленые глаза? И женщины, пахнущие вином
и телефонной службой "09"?..
Дверь, отделявшая Лену от Романа Валевского, вовсе не казалась
неприступной - обыкновенная, обшитая деревом
дверь с таким же деревянным молоточком вместо звонка. Патриархальный молоточек в
центре остервеневшего от пробок
города - это было так трогательно, так необычно. Молоточек и медная дощечка - и
не захочешь, а постучишь.
И Лена постучала. Совершенно не задумываясь о последствиях. Да и какие
могут быть последствия, когда зеленые
глаза... Когда дрожь в ногах и взрывоопасный коктейль в желудке. Когда твой
собственный навязчивый идиотизм можно
заносить в Книгу (рекордов) Гиннесса. Нужно было треснуть еще и водки, чтобы
картина была закончена. Картина, сюжет
которой известен заранее: изгнание торгующих из храма... Но никто не торопился
изгонять Лену, - за дверью было тихо.
Убийственно тихо. Бесповоротно тихо. Лена стукнула еще раз - сначала молоточком,
а потом (о, ода глупости!) и
разнесчастным лбом. Ничего не изменилось за дверью, вот только сама дверь
подалась.
Она подалась!
Она приоткрылась - самую малость, но приоткрылась. Это было странно и
захватывающе одновременно.
"Надеюсь, ты не собираешься входить?" - подумала Лена. И вошла.
Ее собственный дом был похож на чопорное и тяжеловесное дворянское
гнездо, разоренное пьяной матросней. Дом
матери в Коломне - на сиротский приют с бумазейными ковриками и домоткаными
половичками. Квартира
Маслобойщиковых представляла собой адскую смесь гримерной и подсобки приемного
пункта стеклотары. Комната Афы
Филипаки на Лиговке напоминала будуарчик больной полиомиелитом девочки,
безнадежно мечтающей о балете. А
квартиры Лениных однокурсников по универу - все эти мелкоплавающие "корабли" и
малогабаритные панельные коробки в
Купчине и на проспекте Ветеранов!..
Но дом Романа Валевского!
Ленино сердце, с таким трудом приведенное в норму, заколотилось с новой
силой. Чудный, удивительный,
потрясающий дом! Никаких прихожих, никаких коридоров не было и в помине: дом без
всяких предисловий начинался
прямо от двери, он взмывал вверх на семиметровую высоту.
Он взмыл бы и выше, вот только стеклянная клетка окон не пускала его.
Собственно, это был не дом как таковой -
это была студия. Или, как принято выражаться в модных журнальчиках, которые Лена
не покупала из принципа, - пентхауз.
Все пространство студии занимал огромный пустой зал с зеркальными стенами. К
одной из стен прилепился
хореографический станок - точно такой же Лена видела у Афы Филипаки, только
гораздо меньших размеров. В эркере (том
самом, на котором угнездилась башенка) стоял музыкальный центр, а вокруг центра
валялись компакты.
Роман Валевский не был ни богом, ни птицей, ни удачливым воромкарманником,
ни даже змеей из заброшенного
азиатского храма - он был танцором, вот оно что! Должно быть, преуспевающим
танцором, судя по размерам студии.
Любимчиком лилий и роз в корзинах, дорогих гостиниц и перелетов через океан,
кумиром "Боингов-747" и девочек из
Вагановского училища.
А его танцкласс! В нем можно смело размещать декорации и ставить все,
что угодно, от "Щелкунчика" до
"Вестсайдской истории". Здесь есть где преклонить голову всяким там па-де-де и
па-де-труа.
Здесь есть где разгуляться гран-па с солистами и кордебалетом! Здесь
можно выпасать овец, лошадей, оленей.
Здесь можно ставить палатку, чум, юрту, иглу. И разводить очаг. И ждать, ждать,
ждать...
Строгую симметрию зала нарушала лишь выгородка справа, больше похожая
на барную стойку (за ней пряталась
кухня с холодильником и плитой). И балкончик с перилами, на который вела
неширокая винтовая лестница. Подумав
секунду, Лена сбросила с плеча рюкзак, сняла ботинки и носки и босиком поднялась
наверх. Балкончик оказался
единственной жилой комнатой в студии, очень небольшой - всего-то метров десять.
На этих десяти метрах разместились
встроенный шкаф, узкая низкая тахта, два ярких кресла, напоминающие кули с
песком, и журнальный столик. На белой, без
всяких изысков, оштукатуренной стене висело несколько плакатов. Их содержание
сводилось к "MODERN RUSSIAN
BALLET "LILLABY" и "ROMAN WALEVSKY". А содержание самой комнаты сводилось к
"здесь нет женщины". Здесь
нет ни женщины, ни женщин. Ни одной-единственной, ни многих случайных. Он не
соврал. Там, на "Маяковской", стоя у
ларька с глупейшим одеколоном в руках, он не соврал. Никто не метил территорию,
принадлежащую Roman Walevsky,
никто гвоздями не вбивал в нее бикини, разрозненные номера "Космополитена",
прокладки и депиляторы. Что ж, по этому
поводу можно и выпить. Лена рассмеялась, рухнула на тахту и влила в себя остатки
бесконечного вероломного "Мукузани".
А потом вытянулась на лохматом, пахнущем овчиной пледе и смежила веки.
Вот так, теперь хорошо.
Он внизу. Он танцует, но тебе не разрешается смотреть, как Он танцует.
Вернее смотреть можно, но только закрыв
глаза, как целоваться. Так лучше чувствуется каждое движение. Через несколько
минут Он закончит изматывающую
двухчасовую р
...Закладка в соц.сетях
