Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...о сказала я.
- Я тоже хочу. Я с ума схожу, так я тебя хочу...
- По этому поводу ты сегодня не бежишь пятнадцать километров?
- Именно по этому.
- Большая жертва с твоей стороны.
- Я жду ответного хода.
- В смысле?
- Ты сейчас звонишь кому-нибудь из вашей группы и говоришь, что не
выходишь на работу.
- Как это - не выходишь на работу? Братны меня уволит.
- Придумай что-нибудь. Что ты заболела, что к тебе приехали родственники,
что твоему двоюродному племяннику проломили башку и ты всю ночь просидела у его
постели. Нет, не так... Скажи правду. Скажи, что ты занимаешься любовью и просто
не можешь приехать. Скажи, что ты встретила мужчину твоей жизни и собираешься не
вылезать из постели ближайшие два дня.
- Всего лишь два дня? - иронически спросила я.
- Через два дня придумаем что-нибудь другое. Я была согласна. Возвращаться
на площадку, где произошло убийство, видеть освещенное юпитерами лицо убийцы
было выше моих сил. Я как-нибудь справлюсь, как-нибудь подумаю об этом - потом,
но не сейчас, не сейчас...
Митяй уж снял телефонную трубку и протянул её мне. Я набрала номер дяди
Федора - единственный номер, который я помнила наизусть. Долгие гудки -
полминуты, минута, полторы, - и только потом Бубякин снял трубку. Я услышала его
недовольный, хриплый от сна голос:
- Ну, блин, кого несет?
- Дядя Федор, привет, это я, Ева.
- Мать твою, Ева, который час?
- Начало девятого. - Я накинула полчаса, чтобы разочарование дяди Федора
не было таким сильным.
- Ева, ты сука, я в шесть лег, голова раскалывается, на съемку только к
двенадцати, мог бы ещё два часа поспать с чистой совестью... Какого хрена тебе
нужно?
- Я сегодня не приду. Не могу... Предупреди, пожалуйста, Братны.
- Братны плевать хотел на твои предупреждения... А что случилось-то?
Митяй уже стоял сзади меня и легонько дул в волосы на затылке. "Хочу тебя,
хочу тебя, хочу тебя", - шептали его губы.
- Куда пропала? - вернул меня к реальности голос дяди Федора.
- Я здесь.
- Что случилось, спрашиваю...
- Федя, я встретила мужчину своей жизни...
- И что? Он заразил тебя триппером?
- Федор. - Я не выдержала и засмеялась.
- Неужели проказой? Слушай, у меня есть знакомый дерматовенеролог, он от
всего лечит, даже от гонконгского гриппа. И от описторхоза, так что имей в виду.
- Все обстоит гораздо серьезнее...
- Если синдром приобретенного иммунодефицита, тогда я пас... А я еще,
дурак,
с тобой целовался, коньячок попивал, даже клык в тебя хотел вонзить с бодунищи,
хоть ты и старая карга.
- Я встретила мужчину своей мечты и не собираюсь ближайшие два дня
вылезать из постели. Так что придумай для Братны что-нибудь убедительнее этого.
У меня воображения не хватает.
- Господи, что может быть убедительнее этого?! А ты вообще как к
групповому сексу относишься?
- А что?
- А то, что Братны с Кравчуком будут коллективно сношать тебя за прогулы.
И трудодней не начислят, не говоря уже о зерне и битой птице... Так что
готовься,
дщерь моя.
- Дядя Федор!
- Ладно, бутылка мартини с тебя. И привет любовничку, смотри, не заезди
его... Не тот ли морячок, который глаз с тебя не сводил?
- Ты проницателен...
- Кой черт проницателен, старая извращенка...
- Я тебя обожаю.
- Да, вот ещё что... Ты телефон-то оставь на всякий случай. Мало ли...
Я продиктовала дяде Федору телефон, и он отключился.
- Ну? - нетерпеливо спросил Митяй, когда я положила трубку.
- Все в порядке.
- Хорошо, что разрешилось бескровно. Я бы тебя все равно не выпустил.
- Ты просто какой-то сексуальный экстремист.
- Нет, нет, неужели ты до сих пор не поняла... Я хочу быть с тобой.
Он поднял меня на руки и понес в комнату. Я не сопротивлялась, я не хотела
сопротивляться. Я отпустила себя, я позволила Митяю изучать себя так, как когдато
сама изучала тело моего по-настоящему первого мужчины - убийцы моих друзей. И
его взмокший от желания затылок всегда оказывался у меня под рукой, как
священная птица Ибис под рукой бога Тога "Древнеегипетский бог мудрости."...
- Я ничего не хочу знать о тебе, - сказал он, прижимаясь всем лицом к моей
медленно остывающей после любви коже.
- Странное заявление для моего парня, - я подняла его голову и поцеловала
Митяя в подбородок, - я ведь и не...
- Нет, ты не поняла. Я сказал: "Я ничего не хочу знать о тебе", потому что
во всем, что бы ты ни рассказала, не будет всей правды до конца...
Я даже вздрогнула от такой наивной, испепеляющей проницательности:
возможно, он хотел сказать совсем другое, возможно - он и сказал что-то другое.
Но я услышала только то, что давно хотела услышать о себе: ни в чем не будет
всей правды до конца.
- Ты понимаешь? - Он все ещё пытался объясниться, он все ещё пытался
объяснить. - Я хочу разгадывать тебя, я буду придумывать самые невероятные
истории...
Бедный Митяй, все самые невероятные истории уже придуманы, все роли
сыграны, все амплуа перепутаны, все может закончиться гораздо раньше, чем ты
думаешь.
- Мне нравится твое лицо... Нет, я не так сказал - оно завораживает
меня... Мы
ведь ровесники, да? Я же вижу, я же чувствую, как пахнет кожа... Но почему,
почему?!. Ты как будто хочешь скрыть его, ты как будто не хочешь иметь с ним
ничего общего, ты как будто бросила его на произвол судьбы, и оно медленно
умирает .
Да, да, все правильно, Митяй, все больше, чем правильно, все именно так, я
сама говорю себе об этом каждый день.
- Я не хочу, чтобы это было так, Ева. Я знаю. Я хочу рассказать тебе... Я
никогда и никому об этом не рассказывал... Поцелуй меня, пожалуйста...
Я поцеловала его, и впервые за последние двенадцать часов это был
целомудренный и легкий поцелуй.
- Знаешь, я очень любил своих родителей... Я их просто боготворил. Они
были
такие красивые, настоящие люди Возрождения, это отец так говорил... И моя
старшая
сестра, она тоже была удивительная красавица, она занималась спортивной
гимнастикой, мама её тренировала. Красивая семья красивых людей, был только один
урод, жутко толстый, такой толстый, что до четырнадцати лет просидел дома,
потому что все его дразнили, все его ненавидели... И родители, они его
стеснялись,
они не хотели иметь с ним ничего общего, мама даже никогда не целовала его на
ночь. А он так хотел, так хотел, чтобы его любили... Ты понимаешь, Ева? - Митяй
так сдавил меня в объятиях, что у меня зазвенел позвоночник. - Он... Я. Я так
хотел, чтобы меня любили. Я даже не ходил никуда в гости с родителями, они брали
только Ирину, Ирина была красавицей, на неё было приятно смотреть, не то что на
жирного урода с поросячьими глазками и женской грудью... Сначала они таскали
меня
по врачам, говорили, что-то с обменом веществ, ничего нельзя было сделать... А
потом мама сказала отцу... Они думали, что я сплю, но я не спал и все слышал...
Мама
сказала отцу: "Знаешь, у меня такое ощущение, что нам в роддоме подменили
ребенка, он не может быть нашим сыном..." Что тогда со мной было! Я плакал всю
ночь, и все это текло по моим жирным подбородкам, откуда столько слез взялось, я
уже устал, а они все текли и текли... Больше всего я боялся, что они услышат, -
рыдающий жиртрест, жирняй, сало, свинтус, порос - не очень-то приятное
зрелище...
Я бил себя по животу, по ногам, по рукам, как будто это что-то могло изменить. Я
не хотел жить. Если бы я знал тогда, что можно убивать себя, - я бы убил себя.
Но если бы я умер, мой гроб бы тащило двадцать человек, и все бы говорили - вон
подох жирняй, бедные-бедные люди, тащат, надрываются... Тогда я уехал в лагерь -
первый раз в жизни. Но все равно сбежал оттуда - там тоже ненавидели жирняев,
там всем жирняям, всем сорокопудам сыпали соль в компот, сыпали тараканов в
кровать, и все жирняй визжали, когда давили тараканов своими тушами и бегали
вокруг кровати, тряся животами. А все остальные ржали, всем остальным было
весело... Я сбежал, и в метро прочел про родителей, про то, что они погибли в
автокатастрофе, я говорил тебе. Я все равно знал, знал, что я их сын. И тогда я
взбунтовался, я решил измениться, я больше ничего так не хотел, я подыхал, но
заставлял себя бегать кросс. Ты не знаешь, что это такое - волочь за собой сто
тридцать кило, когда сердце отказывается работать и в глазах кровавый туман...
Ты
не знаешь, что такое ничего не жрать неделями, а потом позволять себе два дня
брюссельской капусты... И снова не жрать. Ты не знаешь, что такое отжиматься,
отжиматься, качать пресс, качать пресс, подтягиваться на перекладине, бегать со
свинцом на ногах и на руках, с центнером на горбу. И это - каждый день, на
протяжении трех лет. Зато потом - потом, когда и в голову никому не приходило
назвать меня жиртрестом, я каждый вечер говорил им - посмотрите, я ваш сын!
Видите эти руки, эти ноги, этот живот - я ваш, ваш сын... Я был первым на всех
соревнованиях, я все умел, я за все брался. Я просто хотел доказать. А потом у
меня совсем крыша поехала - меня без экзаменов взяли в институт физкультуры. Я
учился, а вечерами работал в морге. Это была безумная мысль, безумная, но тогда
она казалась мне единственно правильной: я потрошил покойников и думал о своих
родителях. Я почему-то вбил себе в голову, что, если... Что, если я смогу
отразиться в зрачках мертвеца, что, если отложусь на сетчатке, родители
обязательно увидят, каким я стал, ведь царство Божие существует, правда? Я
говорил каждому покойнику, я верил, что души покойников бродят где-то
неподалеку, я говорил: посмотрите на меня и скажите им, каким я стал...
Обязательно передайте Я просто мозгами двинулся.
Я зажала рот рукой - только бы не сломаться, только бы не рассказать ему
все, что произошло со мной за последние годы. Я была готова это сделать сейчас,
такая откровенность, которую позволил себе Митяй, не может не остаться
вознагражденной. Я была готова, но вовремя вспомнила, что за любую неосторожную
правду предают. Только один человек знал обо мне все до конца, только один, - и
он предал меня.
Дан Сикора, компьютерный бог, муй омбре "Настоящий мужчина (исп.).",
афисьонадо "Человек, разбирающийся в бое быков.", наркоделец, вероломный
матадор, похитивший мое сердце. Единственный, кто заставлял мое сердце падать и
разбиваться о скалы. Единственный, кто заставлял меня умирать от любви...
Митяй, Митяй, как хорошо, что ты сказал: "Я ничего не хочу знать о
тебе..."
- А потом? - тихо спросила я.
- А потом все прошло. Внезапно. Я даже помню день, пятнадцатое октября, я
проснулся и сказал себе: я больше не пойду в морг. Меня тошнит от покойников. И
больше я там ни разу не был. Должно быть, кто-то все-таки им передал. Просто
пятнадцатого октября, когда я проснулся, был покой, и все.
- А потом? - Я отстранилась, но только для того, чтобы посмотреть на
мальчика, который так долго страдал, на его совершенное тело, на мощный разворот
ключиц, на идеально подогнанные друг к другу мускулы, на гордый нос и крутой
подбородок.
- Потом?
- Да.
- Потом появилась ты. Вот и все. Жирняю повезло, его полюбила самая
красивая девушка, самая не правильная девушка...
- Самая седая девушка, ты забыл добавить.
- Знаешь, я никогда и никому об этом не рассказывал... Я даже себе об этом
не рассказывал. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты осталась со мной.
- Ты завалишь бег и жим правой рукой.
- Я люблю тебя....
- Ты предашь свои не проросшие зерна пшеницы, и они тебе этого не
простят...
- Я люблю тебя...
- Тебе придется все время подтирать лужи в ванной, а я никогда не откажусь
от сигарет.
- Я люблю тебя.
Он снова был близко, он снова искушал меня, а я снова искушала его -
только для того, чтобы закрыть глаза и увидеть над собой его крутой подбородок.
...Лишь иногда мы поднимались с простыней и ходили друг за другом по
квартире, мы оставили в ванной на полу целое озеро воды, мы забыли выключить
чайник, и он сгорел, мы забыли закрыть холодильник, и он потек, но нам было
наплевать, нужно просто вернуться в комнату, только и всего...
...Почему Митяй не отключил телефон?..
Этот звонок синхронно вполз в наши затуманенные головы, он преследовал нас
у открытой пропасти близкого финала, он жужжал, как муха в паутине, он кричал,
как брошенный ребенок, он не хотел отступать, он хотел во что бы то ни стало
добиться своего.
- Митяй, нужно взять трубку, - шептала я Митяю, не выпуская его из рук.
- Я тоже думаю, что нужно взять трубку, - шептал мне Митяй, не выпуская
меня из рук.
- Пойди и возьми.
- Да, сейчас. Поцелуй меня, иначе не возьму.
- Ты шантажист.
- А ты воришка. Поцелуй меня. Я поцеловала его, это заняло несколько
минут. Звонки прекратились, потом возобновились снова.
- Кто-то домогается тебя, - ревниво сказала я Митяю.
- Кто-то домогается тебя, - ревниво сказал мне Митяй. - Люди, которых я
знаю, не такие бестактные.
Он все-таки поднялся и пошел к телефону. Это был короткий односложный
разговор, но я не прислушивалась к нему. Может быть, у нас что-нибудь получится,
Митяй? Во всяком случае, мне хорошо с тобой...
Он вернулся в комнату и остановился в дверном проеме.
- Кто это был? - спросила я.
- Ева... Боюсь, тебе... Нам придется ехать на студию, Ева.
- Что-то срочное?
- Звонил твой приятель.
- Дядя Федор? Я же договорилась с ним... Что-то случилось?
- Боюсь, что да. Убили вашу актрису.
Я похолодела, сидя в самой середине жаркой постели, я едва не потеряла
сознание, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Я не испытала чувства
облегчения от этого, я представила себе сухой неистовый профиль Бергман: столько
ненависти впустую, столько усилий напрасно - и все для того, чтобы обнаженный
молодой человек сказал обнаженной женщине в квартире где-то на Якиманке: "Убили
вашу актрису".
- Ее тело все-таки нашли? - бесцветным голосом спросила я.
- Ты.., ты говоришь об этом так, как будто все знаешь. - Митяй во все
глаза смотрел на меня.
- Да, я знаю. Нужно было рассказать тебе... Я знала об этом с самого
начала.
Наверное, я первой обнаружила труп.
- О чем ты говоришь, Ева?! - крикнул он. Сейчас я все расскажу ему.
Господи, какое счастье наконец-то выговориться. То, что смерть актрисы скрыли,
то, что она прошла незамеченной, как и большая часть её жизни, - в этом была
величайшая несправедливость. Теперь хоть это можно исправить.
- Я говорю об Александровой.
- Ну при чем здесь Александрова? Речь идет об убийстве.
- Ну да.
- Речь идет об убийстве, и ты не можешь об этом знать. Ты просто не
можешь, не можешь знать об этом.
- Я сама видела тело.
- Да что с тобой, Ева?! Как ты могла видеть её тело? Ты могла видеть
только мое тело, только мое, слышишь. Ничего другого. Потому что её убили сорок
минут назад.
- Кого?!
- Бергман. Сорок минут назад убили Фаину Францевну Бергман. Прямо на
съемках, в перерыве.
Вцепившись в край простыни, я смотрела на Митяя и не слышала, что он
говорит. Бергман нельзя убить, потому что это именно она заколола свою
конкурентку.
- Как - "убили"? Этого не может быть!
- Твой приятель ничего вразумительного не сказал. Он твердил, что ты
должна приехать. Я поеду с тобой, Ева.
...Когда мы уже собрались уходить, раздался ещё один телефонный звонок,
гораздо более короткий, чем предыдущий. Митяй не принимал деятельного участия в
разговоре, лишь в финале ограничился двумя односложными "да" и фразой "я
постараюсь".
- Думаю, тебе не стоит ехать, Ева, - сказал он мне, положив трубку.
- Федор наплел тебе с три короба. - На минуту я даже перевела дух, ну,
конечно же, дитя порока дядя Федор решил разыграть меня, никакого убийства нет и
в помине. Но почему такая странная шутка? Должно быть, флюиды не отомщенного
убийства носятся в воздухе и с ними нужно быть поосторожней, их можно легко
подцепить при пожатии рук или легком покашливании.
- Нет. К несчастью, твой приятель сказал правду. Звонил босс, он
подтвердил это. И просил меня - если я, конечно, тебя увижу, пока не появляться
на студии... Пока все не уладится.
Значит, это правда, никакой надежды на жестокую шутку.
- Я поеду. Мне нужно.
- Нет, лучше тебе не ехать.
- Неужели?
- Хорошо. Я прошу тебя не ехать, иначе...
- Иначе - что? Применишь силу к дамочке, с которой переспал?
- К женщине, которую люблю, - с отчаянием в голосе поправил Митяй. - Но я
не применю силу. Если ты хочешь....
- Мне нужно.
- Тогда едем...
...Вот и все. Ни единой мысли в пустой голове, кроме навязчивого рефрена -
"этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть", впору подобрать
какой-нибудь популярный мотивчик. Вот и все, господа присяжные заседатели,
защите стали известны новые обстоятельства дела, которые полностью снимают вину
с обвиняемой: она убита так же, как и жертва. Заседание окончено, вердикт
вынесен.
Невиновна.
Подсудимую освободить из-под стражи в зале суда.
- Этого не может быть, - твердила я Митяю все время, пока мы добирались до
студии, - этого не может быть.
Но если это правда - все твои аналитические записки на глянцевых грамотах
гроша ломаного не стоят; реальной остается только одна: "Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ЗНАЕТЕ.
ЗАЧЕМ ВЫ СКРЫЛИ ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО..."
Мне стало не по себе.
То, первое, убийство ещё можно было как-то объяснить, она выглядело почти
домашним, почти уютным, с вполне убедительным мотивом. Такое убийство под силу
раскрыть даже практиканту отдела по расследованию тяжких преступлений, никаких
экстраординарных следственных действий - ищи, кому выгодно.
- Может быть, дядя Федор ошибся, - вслух пыталась убедить я себя. И Митяя
заодно, - дядя Федор известный паникер. Или ты чего-то не понял, Митяй. Может
быть, это ещё одна его дурацкая шутка. - Я не хотела верить в очевидное, и эта
спасительная мысль случайно забрела мне в голову, а я тотчас же уцепилась за
нее:
- Может быть, он просто хотел выманить меня, он обожает такие штучки.
- Я не думаю, что дело обстоит именно так, - сказал Митяй. - Кравчук
подтвердил, что это правда. Что это произошло на самом деле.
- Ты просто не знаешь Федора. - Я совсем не слушала Митяя.
- Во всяком случае, голос у него был достаточно серьезным. И потом: шутить
такими вещами - это законченное скотство. Я просто слышал, как он говорил. Так
не разыгрывают. Тем более я не думаю, что они решили разыграть тебя на пару с
боссом. Послушай меня, я все понял правильно. Твой друг так и пролепетал:
"Полчаса назад убили Бергман". Убили в перерыве между съемками, что-то там у них
случилось с оборудованием, и поэтому был перерыв. Это во-первых. Потом позвонил
босс. И сказал то же самое. Это во-вторых.
- Может быть... Это самоубийство? Господи, о чем мы говорим!
- Они ясно сказали, что её убили. И только что приехала следственная
группа. Сейчас всех допрашивают. Во всяком случае, у тебя есть алиби.
Я посмотрела на Митяя с изумлением:
- Алиби? Почему ты заговорил об алиби?
- А о чем ещё я должен говорить? Ее убили во время съемок, там сейчас из
всех тянут жилы. Ты же понимаешь, всем будут задавать один и тот же вопрос: где
вы были между таким-то промежутком времени, когда вы видели её живой последний
раз и прочие протокольные формальности. Ежу понятно, что это кто-то из съемочной
группы постарался, кто-то сводил счеты.
Я зажала рукой рот: кто-то сводил счеты... Тот, кто мог бы свести счеты с
Бергман, мертв уже несколько дней. Почему Митяю пришла в голову мысль об алиби?
И почему он ни разу не заговорил со мной об Александровой, почему не попросил
объясниться? Или счел мои откровения внезапным помутнением рассудка, бредом
впечатлительной дамочки? Или просто решил терпеливо ждать, пока я все расскажу
ему сама... Самый предпочтительный вариант.
Все это правда. Я поняла это уже на проходной "Мосфильма" - мы
почувствовали немного экзальтированную, мрачно-истеричную атмосферу,
сопутствующую любому преступлению. Она была разлита в воздухе и обволакивала
группки людей, о чем-то яростно шепчущих друг другу: убийство, убийство,
убийство, никто не произносил это слово вслух, но оно стояло последним в очереди
в бюро пропусков.
У тебя просто разыгралось воображение, Ева.
...Все подступы к павильону были блокированы. Еще можно было повернуться и
уйти, в конце концов, у тебя есть алиби - хотя бы на сегодняшний день, - Митяй
прав. Но я не сделала этого. Какая-то неведомая сила влекла меня к павильону, я
хотела во всем убедиться сама, я так до конца в это и не поверила.
Не поверила я и тогда, когда меня остановил молоденький сержант.
- Туда нельзя, - строго сказал он, - там работает следственная бригада.
Значит, это действительно произошло.
- Я выходила. Я работаю в съемочной группе... В съемочной группе, в
которой
это все случилось. - Я сунула ему пропуск, и сержант долго рассматривал его.
- Проходите, - наконец сказал он, - а этот парень? Митяй умоляюще
посмотрел на меня.
- Да-да, он тоже со мной. Ассистент оператора.
- Проходите.
Легко пробив оборону доблестного сержанта, мы оказались в широком и темном
коридоре перед павильоном. Почему я никогда не замечала, как здесь мрачно, даже
банальный пожарный щит кажется филиалом готической пыточной. Уходящие вверх
стены не прибавили мне оптимизма, и вся моя решимость куда-то улетучилась. Я
тихо поздоровалась со сбившейся в кучу группой; она встретила мое появление с
ревнивой завистью: только у меня хватило ума, наплевав на деспотичного Братны,
прогулять сегодняшнюю смену. А значит, не придется выдерживать унизительной
борьбы за алиби.
У самых дверей павильона околачивался телохранитель Кравчука Сеня.
Легонько пожав мне руку, Митяй сразу направился к нему.
В уголке, возле окна, тихо плакала Ирэн: её лицо, мертвенно-бледное и
остановившееся, казалось ритуальной маской скорби. Черные от туши слезы пробили
тонкие бороздки в густом слое тонального крема и пудры. Вокруг Ирэн кольцом
расположилась группа сочувствующих: они явно не знали, что делать. Время от
времени кто-то из сердобольных ассистенток гладил Ирэн по плечу, а личная
секретарша Братны Муза держала наготове стакан с водой.
Мужчины нервно курили.
Особенно отличился Серега Волошко: он, как всегда, где-то разжился водкой
и теперь потреблял её прямо из горла вместе с Шуренком Вепревым и ассистентом по
съемочной технике Садыковым.
- Я все понимаю, - вполголоса причитал Серега, - я человек широких
взглядов, но чтобы безобидную старуху мочить в павильоне в пятиминутный перерыв
- это перебор. Хорошо кино начинается. Сначала одна пропадает к ядреной фене,
потом другую убивают... Нет, надо с этой нетленки ноги делать, пока самого не
удавили пленкой "Кодак"...
- Точно-точно, - вторил ему любитель выпить и потрахаться на дармовщинку
съемочный техник Садыков, - не будет кина, это и коню понятно. Никто играть не
согласится. Кому это надо? Сегодня же сваливаю...
- Черт возьми, никогда на студии такого не было, - поддержал тему Шуренок,
- я больше в эти игры не играю, и денег мне никаких не нужно, чтобы в
результате, как старуху, пришпилили... Это просто Боженька говорит: стоп,
ребята,
задний ход, не будет фарта.
Боже мой. Как Братны все просчитал, как хорошо он знает эту киношную
трусость и эти киношные суеверия, как табу, связывающие всех по рукам и ногам...
Дядя Федор чуть не сбил меня с ног:
- Ты приехала? Слава Богу, меня колотит всего... Это ещё ничего, а
Володьку
Чернышева вообще в медпункт снесли, так ему плохо стало. Пришлось даже у Сереги
водки хряпнуть, а ты же знаешь, не пью я без акцизных марок... Ты единственный
среди нас здравомыслящий человек. Ты единственное здоровое начало... Здесь
просто
абсурд творится.
- Господи, дядя Федор, что здесь произошло? Что здесь происходит?
Дядя Федор попытался взять себя в руки и связно изложить происшедшее. В
его интерпретации это выглядело так.
Съемки начались ровно в двенадцать (ты же знаешь нашего тирана!). Сегодня
Братны был особенно в ударе, да и старуха работала как надо, даже лучше, чем
обычно, её просто перло (ты даже представить себе не можешь, Ева, как её перло)!
Первый перерыв объявили около трех, когда старуха отработала два часа на крупных
планах, - полетел один из юпитеров (тиран рвал и метал, он сам устанавливал этот
юпитер, сам выбирал ракурс освещения, даже Сереге не доверил!). С этим довольно
легко справились, съемки продолжили, а ещё через час полетели все юпитеры. И
весь свет заодно. Вован Трапезников ломанулся к распределительному щиту, чтобы
посмотреть, не вышибло ли пробки (взял у меня мою "Зиппо", хрен, мой любимый
"зипарь", и весь бензин спалил, сволочь, а сейчас бензин фирменный сама знаешь
сколько стоит!). Отправить к распределительному щиту Трапезникова было
непростительной ошибкой: как всегда, обдолбанный наркотиками художник долго не
мог взять в толк, что к чему, по этому поводу Братны орал лишних пять минут, а
группа лишних пять минут отпускала шуточки. Особенно старуха старалась, рот у
неё не закрывался, разухабистая бабулька, ничего не скажешь... Вован орал, что
он
боится темноты и что он в лампочку Ильича не нанимался... И что его сейчас током
долбанет, а если током долбанет, то запасы гашиша можно будет найти на
антресолях, а ключи от дома у него в куртке... И все это таким противным голосом
(ты же знаешь Вована по обкурке, Ева, какую он пургу метет!)... Потом на помощь
Вовану отправили Садыкова, и все разрешилось в несколько секунд. Садыков врубил
пробки, только и всего, - оказывается, пробки вышибло... Старуха к тому времени
заткнулась, но тогда на это никто внимание не обратил.
А когда врубился свет, оказалось, что старуха умерла. То есть сначала не
поняли, что к чему, суетились, Серега Волошко все проверил, переустановили один
из юпитеров на контражур... А потом поняли, что-то не так. А не так было то, что
старуха уже ни на что не реагировала. Ирэн тогда так страшно закричала - когда
Братны подошел. Все думали, что она просто умерла, а потом оказалось, что ей
всадили нож - сзади и под сердце. Она ведь на венском стуле сидела, а там спинка
вся дырявая...
- Нож? - одними губами переспросила я дядю Федора.
- Ну а что же еще? Правда, никто не вынимал, побоялись. И вообще никакой
крови не было. И все было тихо-тихо... Ну, сразу же со всеми
...Закладка в соц.сетях
