Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...счезновения
Александровой, а режиссер не хотел ждать. Месяц съемок, месяц каторжного труда
выпал из жизни, а режиссеру, похоже, было на это наплевать.
Александровой для него больше не существовало. Этим озадачился даже обычно
глухой к нравственным проблемам дядя Федор.
- Что-то не понимаю я нашего гения, - сказал он мне в студийном буфете,
где мы сидели втроем: я, Бубякин и Митяй, - ну, загуляла наша мумия, вышла за
мороженой рыбой, а тут провал в памяти. Придет в себя, на студию потащится, а
здесь здрасьте вам, вы здесь больше не работаете... Не очень хорошо выглядит.
- Ты же знаешь, для Братны существует только то, что он делает, -
мужественно соврала я, - все остальное, включая людей, не имеет никакого
значения.
- Да я все понимаю. Только он ведет себя так, как будто точно знает, что
старухе карачун пришел. А старухи, они твари нежные, обидчивые, от такой
несправедливости действительно помереть могут. Столько вкалывали - и на тебе.
Слушай, ты никогда с ним не расстаешься? - Дяде Федору надоело пресное
морализаторство, и он перескочил на Митяя.
- Никогда.
- И в туалет вместе ходите?
- По настроению...
Когда мы вернулись в павильон, Бергман уже вовсю кокетничала с режиссером:
- Я же говорила вам, Анджей Валентинович, - "Валентинович", надо же, кто
бы мог подумать, - я же говорила вам. Я же говорила, что вы все равно придете ко
мне.
Только время зря потратили. Александрова с самого начала была неподходящей
кандидатурой. Вы и сейчас не хотите этого признать...
- Отчего же, признаю, признаю, - улыбнулся Анджей сытой улыбкой нильского
крокодила, - был не прав, ошибался.
- Вы ещё очень молодой человек, не знаете тонкостей работы с актерами...
- Согласен. Но вы, в случае чего, нам поможете... Интересно, что
заставляет
обычно неукротимого режиссера подыгрывать старухе?..
- Я же прочла сценарий, - Бергман широко улыбнулась, блеснув вставной
челюстью, - вы этого не знаете.
- Интересно, как он попал к вам? - равнодушно спросил Братны.
- О, это целая история... Не буду раскрывать карты. Как-нибудь потом
расскажу. Так вот, я прочла сценарий. Скажу даже больше - я знаю его наизусть. Я
сразу поняла, что это моя роль, только моя... Это роль всей моей жизни... Я не
могла
умереть, не сыграв ее... Я должна была получить ее... Помните, я приходила к
вам,
ещё перед пробами. Я тогда плакала, а мне плакать нельзя, у меня три
зарубцевавшиеся язвы... Говорила, отдайте мне ее... Я сделаю то, чего даже
Раневская
не делала в "Дальше - тишина", хоть мы и тезки!
- Да-да, я помню.
- И что? Взяли какую-то старую развалину, которая никогда толком и не
играла, только и хватало её в ревюшках ноги задирать. А ноги у неё и тогда не
ахти какие были, и голосишко глупый... А я - серьезная драматическая актриса.
Мой
покойный муж, генерал-майор Бергман... У него были колоссальные связи в
ГлавПУРе...
Молодой человек, вы знаете, что такое ГлавПУР?.. Главное политическое
управление. Так вот, он устраивал мне гастроли по частям округа, с концертной
бригадой... Я даже играла отрывки из "Норы" Ибсена. Бешеный успех, бешеный!
Я во все глаза смотрела на Бергман и никак не могла взять в толк, почему
же Братны выбрал именно её. В ней не было тихого благородства Александровой, её
прямой спины, её отрешенности от всего материального, скорее наоборот:
Фаина Францевна хищно хотела жить и получать все удовольствия, доступные
её возрасту. А главная роль в фильме Братны и была таким удовольствием. Бергман
уж точно не откажется от бриллиантовых колец, она даже позволит снимать крупным
планом свои пальцы, и Анджею придется серьезно повозиться, чтобы заставить
старуху смыть яркий девичий лак с ногтей...
- Нора - это серьезная роль, - заметил Братны. - Будем надеяться, что и в
нашей картине вам удастся достичь достоверности и глубокого психологизма.
- Глубокий психологизм - это мой конек. А покойная Александрова, она
ничего не смыслила в настоящем искусстве, пела куплетики фальшивой глоткой.
Вбила себе в голову, что у неё меццо-сопрано. А у самой только то и было, что
плохонькое контральто... С таким голосом, извините, даже в хор театра
музыкальной
комедии не берут...
Я видела, как побледнел Анджей, и только спустя несколько секунд поняла:
Бергман сказала "покойная Александрова".
- Почему вы сказали - "покойная"? - спросил Братны.
- Я сказала - "покойная"? - помолчав несколько секунд, переспросила
старуха.
- Да. Именно так вы и сказали.
- А что в этом удивительного? Как творческая личность она скончалась много
лет назад. А как актриса вообще никогда не рождалась. Она для меня давно
покойница. Пустое место, ничтожная склочница! Ее хватало только на то, чтобы
плести интриги, отнимать роли и отбивать чужих мужей! Вы знаете, как она их
добывала? Скакала по кроватям, ничего святого! - В голосе Бергман звучала
свежая, полная недюжинных сил, молодая ненависть. Это ненависть в отличие от
трех язв не зарубцевалась со временем. Они до сих пор сводят счеты, эти старухи,
кто бы мог подумать!
- Я не был бы так категоричен, но, возможно, вы и правы. Я не знал её так
хорошо, как вы, - подыграл её ненависти Братны.
- Вы очень талантливый молодой человек. Об этом все говорят... Скажу вам
по
секрету, многие считают, что вы гений. - Фаина Францевна даже приложила руки к
груди - Когда я прочла сценарий... И ещё кое-что, что о вас написано... Я
мечтала о
работе с вами.
- Спасибо. Я польщен.
- Я мечтала... Я должна была получить эту роль, я не могла умереть, не
получив ее... У меня даже есть собственное видение роли..
- Это излишне. Хватит и моего.
- Почему вы не отдали эту роль мне с самого начала? Многих трудностей
удалось бы избежать, вы не потеряли бы время... О, я отлично знаю, что значит
время в кино.
- Ну, хорошо, Фаина Францевна, теперь роль ваша, готовьтесь. Завтра ваш
первый рабочий день, съемки будут довольно утомительными, они потребуют много
сил, - прервал Бергман Анджей. - Вам скорее всего будет неудобно ездить на
студию из э-э... - Ему страшно не хотелось произносить вслух невинное
словосочетание "дом престарелых", это могло задеть отчаянно цепляющуюся за время
старую кокетку. Но Бергман сама пришла ему на помощь:
- Не очень удобно, вы правы.
- Наш директор снял вам квартиру рядом с "Мосфильмом", все удобства.
- Главное, чтобы были тепло и горячая вода. У нас, знаете, бывают перебои
с горячей водой...
- С этим все в порядке, уверяю вас. - Братны был сама любезность. -
Директор группы отвезет вас туда прямо сейчас...
Странно, что он поручил старуху Кравчуку, у которого и без того было
множество дел. Обычно актерами занималась я, но теперь Братны и Кравчук решили
мягко оградить меня от близких контактов с кем бы то ни было. Интересно,
насколько хватит их терпения? Насколько хватит моего терпения?..
- Ну, как ты, Ева? - спросил у меня Братны, как только вострая старушонка
удалилась.
- Могло быть и лучше. Я только хотела... Анджей предупредительно повел
подбородком не начинай разговора на темы, которые мне не нравятся - Как тебе
новая актриса?
- Никак. По-моему, это не совсем удачный выбор.
- Ты не понимаешь, это самый удачный выбор из всех возможных. Ты знаешь,
что они ненавидели друг друга лютой ненавистью? И всю жизнь соперничали, это был
бой не на жизнь, а на смерть. Никаких правил. Эта псевдо-Нора в конечном счете
победила. А победитель получает все, ты, я надеюсь, не будешь против этого
возражать? Теперь она из себя жилы вытянет.
- Но она... Она же совсем другая. В ней другое начало...
- Ты ненависть имеешь в виду? Есть ненависть, очищающая, как любовь, это
ещё у классиков сказано.
- Не очень-то это вяжется с твоей концепцией.
- Концепцию можно немного изменить, это же гибкая конструкция... Теперь я
вижу фильм чуть-чуть по-другому. А это "чуть-чуть" и есть наша новая актриса.
Потрясающий психофизический тип... Хрестоматийное проявление низменных
инстинктов,
энциклопедия мелких подлостей. Герой и героиня меняются местами, и жертва сама
становится палачом. Палач и жертва - самый занимательный сюжет, особенно если их
перепутали в родильном доме... Все просто: героиня не будет покорно угасать, она
уйдет только тогда, когда расставит дурачку-герою все ловушки, когда направит
его прямой дорожкой в ад. И ни один суд не признает её виновной. Смерть - это
лучшее алиби, правда, Ева?
Его бессвязные реплики соблазняли меня, затягивали меня в сердцевину
бессвязных и порочных мыслей: я почувствовала слабость в коленях - обычный
фанатизм Братны, сейчас он заразит им и меня...
- Да, черт возьми! - Братны тряхнул спутавшимися, моментально взмокшими от
напряжения волосами. - Именно так. Почему я не видел этого раньше, дурак... Я
мог
бы пройти мимо этого, так ничего и не понять, так ничего и не заметить.... Если
бы
Александрова...
- Что - если бы? - Я с трудом вырвалась из плена его спутанных волос, из
элегантного людоедства его построений.
- Если бы не произошло то, что произошло... Ее все равно нужно было бы
менять. Может быть, все к лучшему.
- Ты соображаешь, что ты говоришь?! Братны осекся и с яростью посмотрел на
меня:
- По-моему, ты позволяешь себе много лишнего, Ева.
Не забывай, что именно я взял тебя на работу. И на работе ты должна
заниматься тем, чем должна. Ты - одна из сотрудников.
- Нет. Теперь нет. После того, что случилось.
- Уж не шантажировать ли ты меня собираешься?
- Я просто хочу знать...
- Я сам ничего не знаю. Я заменил одну не справившуюся с ролью актрису
другой, только и всего. И прошу тебя больше к этому не возвращаться, займись
подбором массовки для эпизода в ночном клубе.
Разговаривать с ним было бесполезно. Татьяны Петровны Александровой, 1925
года рождения, для него больше не существовало, ему даже не пришлось долго
убеждать себя в этом.
- Хорошо, Анджей, я займусь этим.
- Только этим, и ничем больше. Только своими прямыми обязанностями. Ты
поняла меня?
- Да.
...В коридоре нас с Митяем, который, следуя инструкциям Кравчука, ни с кем
не оставлял меня наедине (исключение составляли лишь Братны и сам Кравчук),
перехватила Муза, выполнявшая при Братны роль секретаря, табельщицы, завотдела
кадрами и всех учеников Христа, вместе взятых.
- Ева, завтра у нас грандиозная попойка по случаю первого съемочного дня.
Сбрасываемся.
- У нас уже была попойка по поводу первого съемочного дня, - сухо заметила
я.
- Теперь же заново начинаем. С другой актрисой. Если не обмыть это дело,
удачи не будет.
Я выразительно посмотрела на Митяя, и он, вздохнув, полез за бумажником.
- Сколько? - спросил он.
- Сколько можешь. За двоих. Бойфренды наших очаровательных дам тоже
приглашаются. Митяй вытащил сто рублей.
- Не скупись, милый, это тебе не идет, - поддела его я. Митяй добавил ещё
сто.
- Вот и умница. - Я с трудом подавила желание потрепать его по холке.
- Хороший мальчик, - добавила Муза и развязно хихикнула:
- Ты представляешь, Ева, эта идиотка Ирэн обвинила меня в том, что я
украла какую-то её кассету, все настроение испортила, дура!
- Тебя? - Я похолодела.
- Не только. Она ко всем с этим дерьмом пристает, кассету, видите ли, у
неё стибрили. Да кому он нужен, Вуди Аллен, если у нас есть Анджей Братны. Она и
тебя донимать будет, готовься. Ну все, голубки, я побежала...
- Ты бы хоть раз обнял меня для приличия, - сказала я Митяю, провожая
глазами упорхнувшую Музу. - Хотя бы в целях конспирации нужно изредка
приближаться к моим губам. В противном случае ты выглядишь банальным
телохранителем, а все знают, что на телохранителей у меня денег нет. И на
альфонсиков тоже. Это подозрительно. Разве тебе не давали инструкций на этот
счет?
- Нет.
- А жаль. Нужно же просчитывать варианты. Всюду таскаться за женщиной и
даже не делать вид, что влюблен, - это извращение.
- Извращение - целоваться с тобой, - с наслаждением сказал Митяй, наконецто
он позволил своей ненависти ко мне прорваться, наконец-то он объявил мне
войну. Ну что ж, до этого момента я соблюдала вооруженный нейтралитет, он напал
на меня первым, теперь можно с легким сердцем начинать боевые действия.
- Не стоит так безапелляционно судить о том, чего не знаешь.
- Да пошла ты к черту!
- Очень хорошо. Уже иду.
Я резво затрусила по коридору, прибавляя шаг, и несчастный Митяй, несмотря
на всю свою неприязнь ко мне, был вынужден сделать то же самое.
...Подходя к гримерке, я молила Бога только об одном: чтобы никого там не
оказалось. Гримерка всегда была открыта - Ирэн славилась тем, что постоянно
теряла ключи от нее. Впрочем, "теряла" было не совсем точным словом: ключи
просто исчезали - из закрытых сумок Ирэн, из открытых пакетов, из знаменитого
баула с гримом, из целехоньких, без намека на дырку, карманов. Ирэн считала это
происками полтергейста, а студийным плотникам в конце концов надоело вскрывать
двери и врезать новые замки. Гримерку просто перестали закрывать, и замком можно
было воспользоваться только изнутри.
Перед самой дверью у меня упало сердце - я воочию увидела то, что
произошло здесь несколько дней назад. Но ты должна войти. Ты должна.
...Включив свет, я осмотрелась: никакого намека на преступление,
запущенная
идиллия, Кравчук сделал даже больше, чем я предполагала: он оставил все как
было. За исключением трупа актрисы. Теперь кресло было пустым.
На столике возле зеркала по-прежнему стояли стаканы, те же, что и в ночь
убийства, я хорошо их запомнила: два граненых и один тонкого стекла, унесенный
кем-то из студийного буфета. На одном из стаканов - так же, как и тогда, - были
явственно видны следы помады, за это время никому и в голову не пришло убраться.
Тара, из которой в ночь убийства Братны и Кравчук лакали шампанское, была
предусмотрительно убрана, а пустая бутылка из-под дорогого коллекционного
шампанского все ещё стояла под столом.
Ничто не напоминало о трагедии, которая произошла здесь Сумочка
Александровой исчезла вместе с телом. Больше здесь делать нечего. Я направилась
было к двери, чтобы выключить свет и навсегда закрыть за собой дверь гримерки
(почему-то я была уверена, что больше никогда не появлюсь здесь), но что-то
остановило меня.
Что-то в гримерке было не так. Не так, как в ночь убийства.
Что-то прибавилось или что-то убавилось, это было похоже на последнюю
страницу иллюстрированного журнала с невинной рубрикой "Ваш досуг" и двумя почти
одинаковыми картинками "Найди десять различий".
Вернувшись к столику с зеркалами, я нашла первое различие - прикрытая
грязными салфетками со следами использованного грима, на столе лежала
видеокассета Ирэн.
"Пурпурная роза Каира".
Она лежала здесь с ночи убийства, пыталась уговорить я себя, мы просто не
заметили её под салфетками... Возьми себя в руки.
Но, взяв себя в руки, я сразу же нашла и отличие номер два, Вуди Аллен,
вырезанный из "Советского экрана", красавчик сердцеед Жан Маре, интеллектуальная
стерва Бэтт Дэвис, заткнутые за край зеркальной створки. Теперь к этой компании
фотографических изображений прибавилось ещё одно, его не было той ночью. Неужели
у Ирэн появился новый кумир? Подумав, я сняла фотографию, чтобы лучше её
рассмотреть.
Это была не фотография даже, обыкновенная открытка с потрескавшимися
краями и облупившимся глянцем, открытка очень старая. Только девушка,
изображенная на ней, была вызывающе молодой: тщательно подбритые - по моде
начала пятидесятых - полоски бровей, взметнувшиеся над круглыми, восхитительно
наивными глазами, которые пережили страшную войну; рот сердечком; беспорядочные
кудряшки, выбивающиеся из-под мужской шляпы с мягкими полями, и - ретушь,
ретушь, ретушь... Подретушированная красотка, мечта коротко стриженных курсантов
политических училищ и спортсменов в сатиновых трусах; подретушированная
красотка, лишний повод для отчаянной мастурбации и нежных поллюций;
подретушированная красотка - Троянский конь масскульта, внедренный в непорочносоциалистический
лагерь. Подретушированная красотка, но все равно - красотка.
Я перевернула открытку и прочла надпись.
Буквы поплыли передо мной, но я заставила их сложиться в слова и
произнесла их вслух:
- "КЛЮЧИ ОТ КЕНИГСБЕРГА", в роли Шурочки - Т. Александрова".
Т. Александрова. Вот и надгробный камень, вот и эпитафия.
Я точно помнила, что этой фотографии не было здесь в ночь убийства. Не
было никаких фотографий и в сумочке Александровой. Кто оставил её здесь и
почему?
Кто и почему? Или это циничная шутка Андрея Юрьевича, который хотя бы
таким образом решил застолбить место убийства? Ни о ком другом я думать не
хотела. Ни о ком другом, у кого могла сохраниться эта фотография - слишком
редкая, слишком забытая, слишком не нужная никому теперь.
- Долго ещё будем здесь торчать? - Голос Митяя вернул меня к
действительности.
- Уже уходим, - срывающимся шепотом сказала я. Фотография жгла мне руки, я
по-настоящему испугалась её, испугалась настолько, что не решилась взять её с
собой. Водрузив её на место, я почти бежала из гримерки. Сердце мое колотилось,
оно выбивало ритм, понятный только мне: все не закончится так просто, все не
закончится так просто, все не закончится так просто...
...Фаина Францевна Бергман оказалась настоящей дьяволицей - за смену она
успела измотать группу, навязать ей свою собственную тактику. В словах Анджея
оказалось даже больше правды, чем я думала, - концепция фильма стремительно
менялась. Старуха с упоением играла вероломство и тонкий расчет; в её кажущейся
слабости было столько силы и коварства, что героя Володи Чернышева оставалось
только прижать к груди и пожалеть.
Бергман действительно знала сценарий наизусть, до последней реплики
последнего персонажа; она принесла с собой четкий и продуманный рисунок роли:
такой продуманный, что он иногда казался блестящей импровизацией.
Такого вдохновения никто в съемочной группе ещё не испытывал: не часто
приходится снимать зло в концентрированном виде, оставаясь при этом в полной
безопасности, под защитой юпитеров, светофильтров и жужжащей камеры.
Об Александровой больше никто не вспоминал, она казалась теперь пробным
шаром, жалким подобием первой платонической любви, которую напрочь смывает
первый, упоительно-бесстыдный опыт ночи с дешевой проституткой.
Братны два раза за смену менял рубашки - они насквозь промокали от пота.
Таким я не видела его ещё ни разу: он потел от блестяще складывающейся съемки,
как любой мужик потеет во время акта; впрочем, это и был любовный акт со всеми
его составляющими: ласками, сначала робкими, а потом яростными; сдерживаемой
страстью, несдерживаемой страстью и обязательным бурным финалом.
В коротком перерыве появился Кравчук с робким молодым очкариком, типичной
канцелярской крысой по виду Канцелярская крыса оказалась сотрудником районного
отделения милиции по месту жительства пропавшей Александровой, куда Андрей
Юрьевич оперативно подал заявление об исчезновении актрисы - никаких
родственников у неё не было.
Юная крыса была раздавлена происходящим: она впервые была на "Мосфильме",
она впервые видела настоящие съемки и даже успела поведать Кравчуку, что в
детстве мечтала быть звукооператором на студии научно-популярных фильмов. Именно
звукооператором и именно - на студии научно-популярных фильмов. Прихотливость
такого выбора крыса объяснить так и не смогла и потому ограничилась скучным
исполнением скучных профессиональных обязанностей: кто, когда и как, где и в
каком состоянии видел актрису в последний раз. В основном его интересовало
здоровье пропавшей, от этих старых актрис только головная боль, как я вас
понимаю, господа кинематографисты... Все синхронно и великодушно втолковали ему,
что Александрова в последний день съемок была утомлена, что съемки пришлось
отменить, а старуху на директорской машине отвезти домой. Оказалось, крыса
успела побеседовать с вахтершей, дежурившей той ночью, и она подтвердила, что
Александрова в сопровождении Кравчука и шофера отправилась домой в районе пяти
часов утра, выглядела не очень хорошо, хотя и перекинулась с вахтершей парой
слов.
Кравчук действительно подстраховался, он блестяще закрыл Братны и защитил
фильм от возможных неприятностей, я и сама была готова малодушно поверить, что
дело со старухой обстояло именно так, что не было никакого трупа, ведь и
вахтерша говорит то же самое... Но как, черт возьми, как он сумел это сделать?..
Покончив с формальностями, крыса осталась на площадке, и с ней тотчас же
произошел прискорбный инцидент. К ней, робко жавшейся в уголке павильона и с
упоением взирающей на таинство кино, подошли Вован Трапезников и ассистент по
съемочной технике Садыков. Оба тотчас же стали задирать очкастого опера,
особенно преуспел в этом шпанистый Садыков, который ненавидел чужаков на
съемочной площадке.
- Вован, ты только посмотри, - громко обратился он к Трапезникову, - какие
у нас тут посетители застенчивые, к стенке жмутся, а потом экспонометры
пропадают. И трансфокаторы. И рельсы для тележки, между прочим!
- Застенчивый, говоришь? Застенчивый - все равно что робкий, -
наставительно сказал Трапезников. - Робкий - все равно что несмелый, несмелый -
все равно что трус, трус - все равно что дезертир, дезертир - все равно что
мародер, мародер - все равно что преступник, преступник - все равно что
уголовник. Значит - наш человек. А наших людей обижать нельзя. Так что отстань
от Человека, а лучше - угости его косячком...
- Надо же! - восхитился классификации Вована Садыков. - И откуда ты только
это взял?
- В книжке прочел.
- В какой?
- Серия "Библиотечка "Крокодила", понял?
Крыса пропустила мимо ушей и издевательства Вована, и пассаж о косячке и
даже попыталась строить глазки Даше Костромеевой. А спустя полчаса была
выдавлена с площадки безжалостным Кравчуком: "Извините, наш режиссер не любит
посторонних в павильоне во время съемок..." - "Да-да, я понимаю, простите,
пожалуйста, как только что-нибудь выяснится, мы обязательно вам сообщим. Но
лучше, конечно, со временем подать в федеральный розыск..."
Напоследок подружка главного героя Даша Костромеева улыбнулась молодому
оперу улыбкой Татьяны Александровой с фотографии пятидесятилетней давности,
губки сердечком, мечта курсантов Высшей школы милиции и разведенных сотрудников
РУОПов. Но ведь кто-то же оставил фотографию в гримерке?.. Нужно обязательно
спросить о ней Кравчука... Если он вообще захочет говорить со мной на эту тему.
...Последние формальности с Александровой были улажены, её судьба не
волновала больше никого, кроме сердобольной Ирэн, вообще склонной к абстрактному
гуманизму; теперь об Александровой можно было благополучно забыть - в фильме
появилась новая звезда.
И в честь новой звезды в конце смены была устроена грандиозная попойка.
Не пили только трое: Братны, Кравчук и Митяй. Даже Фаина Францевна
опрокинула несколько стопок, предварив их витиеватым тостом во славу
киноискусства вообще и гениального режиссера Анджея Братны, - грубая лесть сошла
ей с рук и была встречена нестройными аплодисментами и лихим посвистом. "Вы
такие славные, такие молодые, я и сама чувствую себя рядом с вами помолодевшей,
вы такие талантливые, такие красивые", - вдохновенно врала старуха, по очереди
обводя глазами распаренные от выпитой водки, сомнительные рожи членов съемочной
группы.
"Звезда родилась! - провозгласил умиленный Вован Трапезников. - И не
просто звезда, а идеальная женщина. Женщина XXI века! Ур-ря!!!"
Ко мне подсела чрезвычайно довольная Ирэн:
- Ты не представляешь себе, Ева, это просто сюрреализм какой-то: все
обыскала, на всех собак спустила, а нашла её там же, где положила, - в
гримерке...
Полтергейст какой-то, сначала с ключами, а теперь вот...
- Поздравляю. - Эта чертова видеокассета не выходила у меня из головы все
это время.
Через час упирающуюся старуху уговорили уехать - вам нужно отдохнуть,
Фаина Францевна, съемки завтра с утра, - и пьянка покатилась по накатанной
колее. Впервые за время работы у Братны мне захотелось напиться вдрызг - давно
забытое ощущение, связанное со смертью и чувством вины.
- Смотри не нажрись, - шепотом посоветовал мне Митяй, - я тебя волочь на
своем горбу не собираюсь.
- А куда ты денешься? Еще как поволочешь, и в ванне помоешь, если будет
такая необходимость, - ласково потрепав его по щеке, сказала я. - А я тебе ещё и
квартиру облюю в знак особого расположения. Твой миленький атлетический
клубешник. Что скажешь?
- Сука!
- Ты тоже мне очень нравишься, милый. - Щеки было явно недостаточно, и я
взъерошила Митяю волосы.
- Убери лапы, - процедил он.
- И не подумаю... Не будь таким кретином, расслабься...
- Ты только посмотри на себя, старая шлюха!
- Милый мальчик.
- Потаскуха.
- Красавчик. Породистый кобелек.
- Тварь!
- Душка. Идеальный вариант для койки. - Мне стало весело.
- Стерва...
- Необъезженный жеребчик. Нужно серьезно тобой заняться.
- Дешевка!
- Лучшие яйца спортивного общества "Трудовые резервы".
- Курва киношная!
- Переходящий сексуальный кубок Международного олимпийского комитета.
- Ты... - на этом красноречие Митяя иссякло, - лучше дерьмо жрать, чем с
тобой трахаться.
- Поверь мне, не лучше. Твое здоровье, мальчик. Я подняла рюмку, но выпить
так и не успела: только теперь заметила, что за нами наблюдают, - это был
рассеянный и немного завистливый взгляд. А спустя минуту к нам подсела и
обладательница взгляда - сценаристка Братны Ксения Новотоцкая.
- Выпьем? - спросила она меня, не сводя глаз с Митяя.
- Можно.
Мы чокнулись: я своей наперсточной рюмкой, а Ксения - граненым стаканом с
налитой почти до краев водкой. Ксения пила по-мужски: громко и крупными
глотками, в этом был особый шик, и это удивительно шло ей. За все время съемок я
не заговорила с ней ни разу - она вообще не общалась ни с кем из группы, за
исключением разве что Братны и парочки молоденьких ассистентов оператора Сереги
Волошко и звукооператора Шуренка Вепрева. Братны полностью удовлетворял её
разбухшую от образов и символов душу, а ассистенты - разбухшее от жратвы и
выпивки тело.
- Пишу целыми днями, - абстрактно пожаловалась Ксения, - п
...Закладка в соц.сетях
