Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...лась позвонить.
Митяй открыл сразу же.
- Ты задерживаешься, - без всякого выражения в голосе сказал он. Это чтото
новенькое.
- А ты уже успел соскучиться?
- Ненавижу беспорядок и распущенность.
- Ты разрешишь мне войти или так и будем стоять на пороге? - Чертов коньяк
запоздало начал проводить воспитательную работу в организме - меня качнуло.
Митяй поддержал меня - все-таки справедливости ради нужно отметить, что
реакция у него отменная.
- Да ты уже набраться успела! - сказал он брезгливо. - Раздевайся и иди
проспись.
- У меня другое предложение, гораздо более продуктивное... Поехали куданибудь.
Я тебя приглашаю. - Черт знает что, откуда возникла эта бредовая идея,
уж не коньячные ли пары её навеяли?
- Господи, куда ты можешь меня пригласить? - Митяй критически осмотрел мой
нищенский прикид, подстреленное пальтецо и добротные тяжелые ботинки, годящиеся
разве что для недолгих вылазок в Швейцарские Альпы.
Внутренности не лучше, их можно даже не комментировать: потертые джинсики
и свитерок с барского плеча Серьги Каныгина. И голое тельце под свитерком, милый
чистенький мальчик, тебе даже в голову не придет до него добраться...
- Я знаю одно милое местечко...
- Распивочная у Курского вокзала? - Это было уже слишком. Откровенный
вызов в память об уехавшей в Лиссабон противозачаточной пилюле с дипломом
спортивного массажиста.
- Зачем же так? Это ресторан с хорошей кухней. Его держит один мой близкий
приятель.
- Автомобилист? - прищурившись, спросил Митяй, он, оказывается, ничего не
забывает, ценное качество.
- В некотором роде. Ты согласен? - Я была уверена, что он не согласится.
Но он согласился. Сегодняшний день продолжает преподносить мне сюрпризы,
очень мило с его стороны.
- Ты переоденешься? - осторожно спросил Митяй.
- Это очень демократическое место. Никаких смокингов не нужно.
- Хорошо. Я буду готов через пятнадцать минут...Спустя час мы уже
подъезжали
к "Попугаю Флоберу". За несколько кварталов до ресторана Митяй начал
беспокоиться.
- А как называется этот кабачок? - аккуратно спросил он.
- Знаешь, у меня очень плохая память на названия. Визуально помню, а вот
со всем остальным туговато. Сейчас свернешь налево, и выйдем прямо на цель.
...Парковка перед "Попугаем Флобером" была отдана на откуп крутым
иномаркам.
Вполне приличная "девятка" Митяя выглядела здесь инородным телом, бедной
телятницей из совхоза, приехавшей в город к своим дальним зажиточным
родственникам.
Не доезжая до парковки, Митяй остановился, бросил руль и повернулся ко
мне: ноздри его раздувались.
- Так и знал, что ты меня подставишь! - прошипел он. - Говорил же сто раз,
не стоит доверять такой бабе, как ты!
- А в Чем, собственно, проблема, милый?
- Это кабак моего шефа.
- Ну и что?
- А то, что есть такое понятие - субординация.
- Что ты говоришь! Это когда дворня должна сидеть в людской и жрать за
печкой картофельные очистки? И дальше гардероба - ни-ни?
- Ты просто дура! При чем здесь картофельные очистки? При чем здесь
гардероб? Просто в этот кабак мы не ходим.
- Именно в этот?
- Да.
- Отчего же? Было письменное распоряжение? Циркуляр? Вас выстроили и перед
строем зачитали приказ?
Митяй растерялся. Он не мог сказать мне ничего вразумительного.
- Ну, нет, конечно. Просто это не принято, и все.
- А ты знаешь, что все, что не запрещено, - разрешено? Меня пригласил сам
Кравчук, и ты это слышал. Меня пригласил он, а я приглашаю тебя. Или ты находишь
это противоестественным? Конечно, есть такая вещь, как дешевое холуйство...
- Ладно, только ты иди вперед.
- А ты? Зайдешь пописать в ближайшую подворотню?
- А я посмотрю, как тебя вышвырнут отсюда. Это доставит мне большое
удовольствие.
...В роскошном холле "Попугая Флобера" меня встретил швейцар с лицом бойца
отряда специального назначения, прошедшего все горячие точки, включая Абхазию и
Приднестровье. Должно быть, и сейчас при желании у него под униформой можно
легко обнаружить установку "Град".
Швейцар критически осмотрел мой затрапезный наряд:
- Чего надо?
- Метрдотеля, - лаконично ответила я.
- А Папу Римского? Топай отсюда.
- Тогда к метрдотелю добавьте ещё и книгу жалоб.
- Чего-чего?
- Не думаю, что Андрей Юрьевич останется доволен тем, как принимают его
гостей.
Имя Кравчука произвело магическое впечатление на швейцара. Он моментально
исчез и появился спустя несколько минут уже с метрдотелем, тем самым, которого я
уже видела, - скромный резидент под дипломатическим прикрытием, наш человек в
Гаване, вышедший в отставку Джеймс Бонд.
- Слушаю вас, - обратился ко мне Джеймс Бонд.
- Вы не узнаете меня? Я как-то обедала у вас с Андреем Юрьевичем...
- Да-да, конечно. Прошу вас. - Ни один мускул не дрогнул на лица
метрдотеля, именно с такой физиономией и нужно вербовать нечистых на руку
специалистов по стратегической оборонной инициативе. Кравчук отлично вышколил
своих людей, нужно отдать ему должное.
- Одну минутку.
Я вернулась к машине.
- Ну что? - заинтересованно спросил Митяй.
- Путь свободен.
- Сошло с рук?
- Мне все всегда сходит с рук. Идем, нас ждут. Всю ответственность я беру
на себя.
...Сказав, что в "Попугае Флобере" царят демократические нравы, я сильно
погрешила против истины. Это был элитный кабак, где по вечерам собиралась
дорогая публика. Холеные грузины, давно отошедшие от продажи мандаринов и
перескочившие на шоу-бизнес; молодые банкиры с лицами профессоров математики из
Беркли; нефтяные царьки из северных провинций, страдающие зудом траты денег.
Несколько легко узнаваемых телевизионных морд в обществе таких же узнаваемых
супермоделей, похожих на изысканные торшеры; жены и любовницы в декольте и
бриллиантах, с открытыми спинами и голыми руками, все, через одну, женщины-вамп
и рафинированные стервы. И никакого кафешантана, никакой развязной попсы, только
струнный оркестр с неизменными Гайдном и Альбинони.
Что ж, очень изысканно. Чин чинарем.
- Ничего, что он без галстука? - кивнув на Митяя, спросила я у Джеймса
Бонда.
Митяй залился краской (бедный мальчик!), а метрдотель только хмыкнул
(старая закалка!).
- Ваш столик. Прошу. Сейчас подадут вино. - Он любезно отодвинул тяжелый
стул, и я тотчас же угнездилась на нем. - Меню, пожалуйста.
- Спасибо. Садись, милый, - цыкнула я на Митяя, с лица которого ещё не
сошел смущенный румянец.
- Мать твою, мы выглядим как идиоты, - прошипел он, как только метрдотель
нас покинул.
- Отчего же?
- Посмотри на себя. Ты как будто со строек народного хозяйства приперлась.
И я не лучше! - Здесь Митяй явно преувеличивал: он выглядел вполне сносно -
отглаженные брючата, джемпер и свежая сорочка.
- Тебя это смущает?
- Откровенно говоря, да.
- Да наплюй ты на все. Слушай музыку, пей вино и наслаждайся жизнью.
- Вообще-то я не пью...
- Ты хоть раз можешь отступить от своих правил?
- Ну, хорошо, - нехотя согласился Митяй. И я подозревала, что он сделал
это только для того, чтобы избавиться от смущения.
- Что ты будешь есть? - спросила я, углубившись в меню.
- Не знаю... Мне все равно.
- Вот, например, шашлык по-карски...
- Я не ем мяса.
- Извини, протертого молочного супа в меню нет. Ладно, не злись, сейчас
подыщу тебе компромиссный вариант.... Салат из кинзы и свежих помидоров тебя
устроит? И сулугуни?
- Да.
- Господи, какой же ты скучный человек! Неужели хотя бы раз в жизни нельзя
наплевать на правила? - Я откинулась на спинку и поставила ногу на стул.
- Зато с тобой не соскучишься... Ты бы ещё с ботинками на скатерть влезла,
-
укорил меня Митяй.
- Еще не время, - туманно пообещала я. Я заказала подошедшему официанту
множество блюд с потешными и трудно произносимыми грузинскими названиями и две
бутылки "Цинандали" - в память о первом визите в "Попугай Флобер". Официант
разлил вино, и, когда он удалился, я подняла бокал:
- Хочу выпить за тебя, Митяй. Ты милый.
- Не очень-то ты разнообразна в эпитетах.
- Да нет, просто ничего, кроме этого, я в тебе не нахожу. Прости.
- А я не нахожу в тебе даже этого.
Боже мой, только сегодня утром я позволила жалкой мысли о том, что я хочу
его, уютно устроиться на груди. А ещё вчера его тело, так безжалостно и так
нежно касавшееся меня, казалось мне таким привлекательным... Он не будет спать с
тобой, а ты не будешь спать с ним. Это невозможно...
Как жаль, что это невозможно. Я грустно посмотрела на Митяя и, не говоря
ни слова, выпила вино.
- Симпатичная музыка, - виновато сказал Митяй. Музыку можно было назвать
какой угодно, только не симпатичной.
- Это Дебюсси. "Послеполуденный отдых фавна". - Больше всего я боялась,
что Митяй спросит "а кто такой Дебюсси?". Но он не спросил, и мне даже
захотелось поцеловать его за это.
Еда была вкусной, а вино легким - легким и смущающим душу одновременно.
Под Дебюсси между нами начали рушиться все барьеры, Гайдн ускорил этот процесс,
а третья бутылка "Цинандали" довершила дело. Глаза Митяя снова перестали быть
уныло голубыми, в них появилась глубина и оттенки всех цветов сразу. Спустя два
часа я уже знала о нем все. Он выговаривался так, как будто никто и никогда до
этого не давал ему шанса быть услышанным.
- Черт его знает, почему я все это тебе рассказываю, - иногда пытался
оправдаться он.
В его жизни не было ничего примечательного, это была самая обыкновенная
жизнь, не заполненная ни особыми привязанностями, ни особой любовью. Даже особой
морали у него не было, только афоризмы в еженедельнике. Он два раза ломал правую
руку, три раза ему вправляли вывихнутое плечо; он перенес сложную операцию на
голеностопе и только потому не стал профессиональным спортсменом. Все, что
мучило его, ограничивалось мениском и растяжением связок. Ему нравился порядок и
темное белье, ему нравились натуральные блондинки с маленькой грудью, это часто
не совпадало, потому что все блондинки в его жизни носили пятый размер лифчика.
- А Валентина? - не удержалась я.
- Мне не хотелось бы обсуждать это с тобой.
- Прости, пожалуйста...
Интересно, чем такой парень мог привлечь Кравчука?
И все же в Митяе было что-то такое, что по-настоящему волновало меня. Не
голая же физиология, в самом деле!..
Его отец был крупным чиновником в Спорткомитете, а мать одно время
тренировала юношескую сборную страны по спортивной гимнастике. Митяй боготворил
их. Но тринадцать лет назад они погибли в автомобильной катастрофе. На следующий
день после катастрофы четырнадцатилетний Митяй возвращался в Москву из
пионерского лагеря. И в метро, уткнувшись в газету "Советский спорт", которую
бегло просматривал сосед, он прочел сообщение о гибели своих родителей.
- Ты не представляешь, что это такое... Летний день, и метро битком набито
людьми, все сверкают потными подмышками и утираются платками размером с
наволочку. А рядом со мной сидит лысый хрен и читает "Советский спорт"... Я до
сих
пор помню его ухо... И родимое пятно на щеке. Я просто хотел посмотреть, как
сыграл "Спартак", а увидел эту черную рамку: "Вчера, в автомобильной катастрофе
погибли... Национальный олимпийский комитет скорбит..." И потом - они. Ты
знаешь,
что это такое, узнать о смерти близких из дурацкой газеты в метро? Когда
невозможно ни закричать, ни заплакать, только вцепиться в сиденье и думать, что
у тебя ещё переход с "Белорусской" - кольцевой на "Белорусскую" - радиальную...
Ты
знаешь, что это такое? Я больше никогда не читал "Советский спорт", я вообще
больше ничего не читал. Почти ничего... Как будто мог увидеть эту рамку ещё
раз...
Я протянула руку и осторожно сжала ладонь Митяя.
- Что ты... Все в порядке.
Митяй и его старшая сестра разменяли огромную четырехкомнатную квартиру
родителей на Тверской-Ямской, и Митяю досталась Якиманка. И спортивные кубки
матери, в которые я стряхивала пепел. Прости меня, Митяй...
- Пора уходить, - наконец сказала я.
- Да, наверное. Спасибо за вечер.
- Ну что ты...
Когда официант принес счет, все очарование вечера сошло на нет, а
"Цинандали" мгновенно выветрилось из головы: в запредельном кабаке и цены были
запредельными. Но я была готова к этому. Митяй выдержал ценовой удар спокойно,
он вообще привык держать стойку.
- Я заплачу, - сказал он.
- Нет. Сюда мы приехали по моему приглашению. Так что плачу я.
Митяй с сомнением посмотрел на меня: околачиваясь на студии, в группе
Кравчука, он не мог не знать, сколько я зарабатываю. Для того чтобы вот так
посидеть с мальчиком в симпатичном кабаке пару-тройку часов, я должна была бы
горбатиться три месяца.
- Интересно, чем? - наконец не выдержал он.
- Момент.
Пора было вспомнить вылазки в навороченные бутики и плебейские универмаги.
Украденный у Братны "Паркер" вселял в меня уверенность. Внимательно осмотрев
внутренности ресторана, я наконец нашла то, что искала, - разудалая компашка
нуворишей, потные рожи, запотевшие бутылки с водкой, поросенок, фаршированный
икрой.
- Я сейчас приду.
- Ты куда? - почуял неладное Митяй.
- Сиди смирно. Экспроприация экспроприаторов.
- Ты что задумала?.. - Но он уже не успел меня удержать.
Я подошла к столу с компашкой, выбрала жертву и невинно попросила у неё
закурить. Жертва посмотрела на меня мутным глазом, но прикурить дала. Через пять
минут я уже сидела за своим столиком и на глазах у изумленного Митяя потрошила
бумажник: триста долларов и распухшее отделение с рублями. От неожиданности
Митяй потерял дар речи.
- Ты.., ты что это сделала?
- Пошерстила буржуа. А что? - Я была абсолютно спокойна. - Не обеднеет.
- Ты воровка?
- Ага. Воровка на доверии.
- На каком, к черту, доверии? Самая банальная карманница!
- Хочешь позвать милицию? Или эту, как её, - я щелкнула пальцами, -
секьюрити?
- Ну, ты и!.. - однако возмущение Митяя куда-то испарилось. - Ты просто
меня поражаешь! И часто ты проделываешь такие штучки?
- Не часто. Сегодня - специально для тебя. Показательные выступления.
Главное, чтобы тебя не стошнило от твоей же собственной нравственности. Ну что,
двинули?
- Да, не стоит здесь задерживаться.
- Очень милое портмоне, - я поднесла кошелек к глазам, - тебе такие не
нравятся?
- Спрячь, - сквозь зубы процедил Митяй, - что ты как цыганка на вещевом
рынке?
- И кожа отличная, - не унималась я, - произведет большое впечатление на
твою невесту. Ничего, что упоминаю всуе её имя?
- Расплачиваемся и уходим. - Он не злился, наоборот, я ещё никогда не
видела его таким веселым.
...Возвращаясь к машине, мы хохотали до упаду. Я беспечно выбросила
бумажник
с остатками денег в первую попавшуюся урну, чем удивила Митяя ещё больше.
- Ты чего это?
- Краденые деньги всегда жгут мне руки, мальчик. Я беру ровно столько,
сколько мне необходимо. Как и всякое разумное животное.
Он надолго замолк и посмотрел на меня так, как будто видел впервые. Я
взъерошила его волосы и поцеловала в щеку.
- Поехали отсюда. Спать хочу.
В машине Митяй долго и сосредоточенно молчал, прежде чем начать со мной
разговор. Трогательное единение осталось на дне бокалов с недопитым "Цинандали",
беспричинное веселье тоже прошло, все становилось на свои места.
- Лихо это у тебя получилось. - Прелюдия не предвещала ничего хорошего.
- Лихо получается, когда затаскиваешь в постель красивую женщину,
предназначенную вовсе не для тебя. Так сказал мне однажды один человек. - Я
откинулась на спинку и закрыла глаза.
Когда-то эту фразу произнес майор ФСБ Олег Мари-лов, погибший на стылом
декабрьском шоссе. Я бы могла погибнуть тогда вместе с ним, но осталась жива.
Вот и теперь я жива, а рядом со мной сидит совсем другой мужчина...
- А что с ним потом случилось? С этим человеком?
- Он погиб. - Почему простые слова звучат так мелодраматично: "он погиб",
"он спас мне жизнь", "он любил меня" - почему сейчас все это вызывает
неловкость, как будто меня уличили в чем-то, как будто бы я воспользовалась
чужой смертью для того, чтобы возвыситься самой: вот она сидит, седая и не очень
хорошо одетая, но в её жизни что-то было.
Черт возьми, в моей жизни действительно что-то было, но это не сюжет для
необязательного разговора с Митяем.
- Прости, - запоздало сказал он, - ты любила этого человека? Ты очень его
любила?
Я так и знала! Я нравлюсь ему, я действительно нравлюсь ему, но как
примириться с моим свитером, с моим неухоженным лицом, со всем тем, что вызывает
раздражение? У меня должно быть что-то, что оправдывает и меня самое, и интерес
Митяя ко мне: роковое стечение обстоятельств, роковая страсть или полтора года
за кражу в колонии общего режима, например.
- Нет, я не любила его. Просто это был знакомый человек. И все.
Мне не хотелось больше разговаривать, оказывается, я хорошо помню Олега
Васильевича, я не забыла его лицо, как не забыла всех остальных лиц. Их уже нет.
Они все давно мертвы.
- Понятно. А ты вообще когда-нибудь кого-нибудь любила?
- Почему ты об этом спрашиваешь?
- Ну, ты же спрашиваешь у меня о Валентине.
- Я только спросила, спишь ли ты с девушками, вот и все. А на остальное
мне плевать. Впрочем, мне и на это наплевать.
- Ты очень странный человек. Если честно, я с подобными женщинами
сталкиваюсь впервые.
- С проститутками-неудачницами? Митяй бросил руль:
- Ну что ты за человек?! Все же было хорошо...
- Что - хорошо?
- Провели симпатичный вечер... Я думал... Господи, что я делаю в этой
машине,
с этим человеком, что я вообще делаю, что я собираюсь делать? Еще несколько
месяцев назад, когда была надежда, что люди Лапицкого найдут меня сразу, я ни о
чем не беспокоилась. Но теперь... Теперь тоже не стоит беспокоиться, вдруг
сказала
я себе; обычный для глубокой ночи приступ отчаяния прошел (хоть с этим я
научилась справляться). В конце концов, сейчас ты сидишь в "девятке" в качестве
подружки "шестерки". А босс "шестерки" почтительно целует тебе руку, он, должно
быть, удачливый респектабельный гангстер. И в крайнем случае его можно
шантажировать...
От этой мысли мне стало весело. Пора возвращаться к покинутому Митяю:
- И что же ты думал?
- Я думал... Мы лучше поймем друг друга.
- Зачем?
- Я же говорил. Ты ужасно мне интересна...
- Только и всего? Я думала, ты предложишь мне что-то более оригинальное.
- Я не могу предложить тебе ничего оригинального. Я сам неоригинален.
Что правда, то правда, Митяй. И я снова коснулась его волос:
- Это тебя не портит.
- Я просто хочу понять, кто ты? - Он действительно старался понять - и не
мог.
- ..Ну а теперь расскажи мне, кто я?
- Ты? Ты воришка. Ты украла кошелек, я сам это видел... Что ещё ты
крадешь?
Машины, мотороллеры, побрякушки в Алмазном фонде, апельсины с лотка... Нужно
проверить дом. - Он смеется и целует меня в грудь, в несколько шрамов под
ключицами, оставшихся от той части жизни, которую я так страстно хотела забыть.
- Это неполный список. Может быть, придумаешь что-нибудь еще? - Я смеюсь и
целую его в переносицу.
- Я не знаю... Картины, премьер-министров, фирменные бокалы в кабаке,
кодовые замки...
- Почему кодовые замки?
- У нас в подъезде все время пропадают кодовые замки. Еще можно стянуть
миндальное пирожное в булочной и сожрать его, пока стоишь в очереди... Я сам это
проделывал в детстве.
- Ты?!
- Однажды меня поймали и оттягали за ухо.
- И с тех пор...
- С тех пор я берегу уши.
- Ты поэт, кто бы мог подумать... Это мысли приходят тебе в голову, когда
ты
бегаешь пятнадцать километров?
- Нет, когда я отжимаюсь...
- Я даже не представляю, что ещё можно украсть...
- Все. Украсть можно все. - Неужели это говорю я? Неужели это я лежу
сейчас на ковре, едва застеленном смятой темной простынью, он любит темное
белье, он говорил мне об этом...
- Да. Я могу себе это представить. Ты не уйдешь?
- Куда же я пойду ночью? Главное, не заснуть с сигаретой, иначе я сожгу
твой дом.
- Я не дам тебе заснуть...
Он целует меня, и все начинается сначала. Мне кажется, что я знала его
тело всегда, я как будто вернулась домой после двадцатилетнего отсутствия и
нашла все вещи на своих местах: те же надраенные до блеска, лоснящиеся от пота
ключицы в углу кухни; тот же плоский живот на полу в гостиной; тот же подбородок
в золоченой рамке на каминной полке... Жесткий подбородок с уже пробивающейся
щетиной - он так ждал, так хотел меня, - ему даже в голову не пришло
побриться...
Если я близко подойду к камину - в этом доме его тела, который я знаю тысячу
лет, - я сожгу себе ресницы, я обязательно сожгу себе ресницы... Они никогда не
были особенно длинными, они никогда не были особенно короткими, но это
единственное, что ещё не сожжено, - ведь вся моя душа выгорела дотла. Я никогда,
никогда не скажу об этом милому мальчику, неожиданно страстному мальчику,
сколько бы ни длилась наша ночь - день, два, пять... И даже если она закончится
через десять минут, я все равно ничего не скажу. Но он и не будет слушать, он
ничего не слышит и сейчас, слепоглухонемой от страсти, уничтоженный собственным,
хорошо натренированным телом.
Никто и никогда не брал меня так, как он, споткнувшись в самом начале
невинной фразы: "Я просто сентиментальный дурак, я рыдал, когда Сидни Марш
погорел на допинг-контроле...", так и не повернув ключ в замке; я не знаю, что
со
мной происходит, Ева, я ничего не могу объяснить себе, но все это время ты
искушаешь меня, своим именем, своими сигаретами, своим лицом, я не могу
рассмотреть его, как бы ни пытался, всем тем, как ты в грош меня не ставишь;
все, что ты делаешь, - не правильно, все, что ты делаешь, - из рук вон, ты
стряхиваешь пепел во что угодно, ты прокурила мне всю квартиру, ты вечно
оставляешь зубную пасту открытой, ты ешь мясо руками, вытаскиваешь его из
сковородки и ешь; ты, должно быть, вытираешь губы занавеской, ты даже не
красишься, тебе наплевать на это - почему тебе на это наплевать? Тебе ничего не
стоит назвать себя шлюхой, ты никогда не протираешь пол в ванной после душа,
вечно там лужи стоят, можно я тебя потрогаю?
Можно я потрогаю тебя?
Можно?., что за идиотская привычка надевать свитер на голое тело, ты даже
лифчиков не носишь, не нужно ничего говорить, пожалуйста, не прогоняй меня, я
так давно этого хотел, не прогоняй меня, не прогоняй меня...
Мы даже не добрались до комнаты, мы даже толком не разделись, сложнее
всего было с ботинками, страсть - его, моя (неужели - моя?!) не оставляла
никакого времени на шнурки, мы путались в вещах, мы путались в телах, мы
путались друг в друге, мы хотели привыкнуть друг к Другу, мы хотели бегло
осмотреть поле боя и оставить себе время на изучение деталей. Общая картина,
госпитализация, история болезни, анамнез, диагноз: "я хочу тебя, Боже мой, как я
тебя хочу" - "нет, - это я хочу тебя" - "нет-нет, это я хочу тебя, я сказал об
этом первый...".
Это было самое начало, неутоленное начало, он продолжает хотеть меня,
когда расшнуровывает ботинки - мои и свои собственные; он продолжает хотеть
меня, когда яростно растаскивает тренажеры по углам, - никакого порядка, никакой
симметрии; когда бросает простыню на ковер... Он продолжает хотеть меня, а я
продолжаю хотеть его...
- Иди сюда, Ева, иди ко мне, я хочу любить тебя... Я никогда и ничего так
не
хотел...
- Только никаких записей в еженедельнике.
- Никаких записей... С тобой у меня просто не будет на них времени... Иди
сюда...
...И я иду к нему, я иду к нему только для того, чтобы он сам вошел в
меня,
чтобы он входил в меня снова.
Он устает первым - мужчина и должен уставать первым, он просит пощады, но
только для того, чтобы получше рассмотреть меня:
- Какая ты красивая.... Почему же я раньше этого не замечал? Я могу
смотреть
на тебя очень долго.
- Как долго?
- Не знаю. Я ничего не знаю... Ты останешься со мной?
- Остаться с тобой? У тебя же есть девушка.
- Да, теперь у меня есть девушка. Моя девушка - это ты... Только молчи,
пожалуйста, ничего не говори.
- Я должна сказать что-то, что тебе не понравится?
- Я даже знаю - что. Нам было замечательно вдвоем, но это ещё не повод...
Я обнимаю его, мельком подумав о том, каким же совершенным может быть
человеческое тело:
- Нам было замечательно вдвоем. И это повод...
- Ты правда так думаешь?
- Да...
Я действительно так думаю, его тело может быть разным, оно дразнит и
утешает одновременно, в нем можно спрятаться, в нем можно переждать сильный
дождь; сейчас оно полно запахов и звуков, оно завораживает меня. Я так устала, я
так долго была одна. Я больше никого не предам.
"Я больше никого не предам", - последнее, о чем я думаю, проваливаясь в
сон.
Его грудь с маленьким соском - последнее, что я вижу, проваливаясь в
сон...
...Я проснулась одна. Никакого просвета за шторами - утро или ночь? Скорее
всего утро, ночь была восхитительной, моя кожа все ещё хранит запах его
поцелуев. Я потянулась и легко вскочила с пола, мы занимались любовью на полу, и
простыни сбиты в бесформенный ком, бедный Митяй, это не по правилам... Сейчас ты
подойдешь к зеркалу и увидишь...
Я подошла к зеркалу и увидела там себя - женщину, которую я ненавидела и
от которой напрочь отвыкла. Похоже, моя нынешняя безликость готова предать меня,
проклятые, нестерпимо яркие, нестерпимо счастливые глаза все портят. Или я
смотрю в свои глаза глазами Митяя.
Я улыбнулась себе и отправилась на кухню.
То, что я увидела там, повергло меня в изумление: холодильник был открыт,
сковородка с мясом, которое я готовила для себя вчера, вытащена и поставлена на
пол. Перед ней на корточках сидел голый Митяй и пожирал большие куски.
Увидев меня, он чуть не подавился.
- Ты проснулась? - безуспешно пытаясь прожевать кусок, спросил он.
- Нет, все ещё лежу в постели. Решила сказать тебе, что все было
замечательно...
- А я хотел вернуться в комнату, чтобы сказать тебе то же самое.
- Который час?
- Половина восьмого.
- Ты не на пробежке?
- Ну её к черту.
- И ешь мясо? Ты же его терпеть не можешь.
- Я его обожаю. Я так хочу жрать, ты даже не представляешь себе. - Он
счастливо рассмеялся и поднял на меня влажные блестящие глаза. - Не стой так
передо мной.
- А что я должна делать?
- Ты же не хочешь, чтобы я набросился на тебя с жирными руками?
- Хочу, - совершенно серьезн
...Закладка в соц.сетях
