Жанр: Боевик
Ева 1-4.
... человек
из всех присутствующих, который был мне симпатичен. - Это ужасно. Насильственная
смерть старого человека - это всегда так ужасно...
- А насильственная смерть молодого человека - это всегда так прекрасно.
Это просто зашибись, как здорово, - снова вклинился Тема и снова радостно
заржал.
- Вы действительно так думаете, Артем? - с осуждением спросил тишайший
интеллигент Келли.
- Я вообще ни о чем не думаю, а ты дурак снова. Кто не умеет работать
головой, пусть работает руками. - Тема собрал колоду и передал её Келли. - Ни
хрена, ребята, не боись, чем хуже - тем лучше, пробьемся касками!
- Ты-то точно пробьешься. Как ширнешься - так и пробьешься, - ядовито
сказала Светик, она терпеть не могла Тему.
Уже давно герринщик Тема шастал к гашишнице Светику, которая всем
наркотикам, предпочитала аристократический кокаин. Тема любил играть на нервах
Светика, особенно когда был под кайфом. Несмотря на запрет Братны, он регулярно
появлялся в группе, когда Светик находилась там одна, в обществе телефонов,
кокаина и собственных безупречных ногтей, и ширялся на глазах у утонченного
Светика обглоданными одноразовыми шприцами. По Теме это называлось "дурий
эксгибиционизм" или "герин приветик". При особенно яростных посещениях иглы
выскакивали из шприцов и втыкались не в Темины буйные вены, а в занавеси из
гобеленовой ткани и персидский ковер под ногами. Обожавшая ходить босиком Светик
несколько раз получала незначительные производственные травмы, а один раз
пострадала особенно сильно: обколовшемуся Теме удалось стащить с закрытой
стеклянной полки Золотую пальмовую ветвь Братны и безнаказанно вынести её за
пределы съемочной группы. Он попался тогда, когда хотел продать приз директору
киностудии, которого ошибочно принял за иностранца, слоняющегося без дела.
Разразился скандал, хранительница пальмы Светик едва не лишилась места так
же, как и Тема. Их спасло только то, что сам Братны отнесся к этой истории со
здоровым юмором. И даже прибавил Теме (единственному в группе) зарплату, чтобы
избежать в дальнейшем подобных эксцессов...
- Что у вас с руками, Ева? - неожиданно спросил Келли. По его лицу
пробежала сочувственная гримаса.
- Ерунда. Открывала стекло и слегка ногти сорвала. Пройдет...
Зажужжал факс. Светик томно приняла его и углубилась в изучение.
- О, - сказала наконец она, - из Праги. Еще одна соискательница на главную
роль. Прыгают на Братны, как белки-летяги. Вот ведь дуры! Ты их в дверь, а они в
окно этажом выше. Пишет, прочла сценарий в журнале, понимаю, что опоздала,
мечтаю работать с вами. И так далее.
- Да кто пишет-то?
- Актрисуля погорелого театра... - резюмировала Светик, - с Братны не
соскучишься.
- Это точно, с Братны не соскучишься. - Я катала пустые, ничего не
значащие фразы, как бильярдные шары. - Светик, если появится Кравчук, скажите,
что я его искала. Я буду в студийном кафе.
- Если только появится, - выгнула губы Светик.
Оставаться в группе больше не имело смысла, и я вышла, тихонько прикрыв за
собой дверь.
"Половина на Петровке - половина в буфете", очень мило.
...Из "половины" в буфете находились только Ирэн и Муза. Казалось, Ирэн
плачет со вчерашнего дня, во всяком случае, её яркий макияж хранил те же изъяны,
те же следы слез, что и вчера: казалось, они вошли в упорядоченное русло. Ирэн и
Муза основательно поддали коньяку и теперь сидели с одинаково красными лицами.
- Привет, девочки! - Я деликатно присела на краешке стула.
- Сходи за стаканом, - хмуро сказала Муза.
Мое появление почему-то вызвало у Ирэн новый приступ слез. Под их
неумолчный аккомпанемент я вернулась со стаканом, и Муза разлила коньяк.
- Ну, за усопшую Фаину Францевну.
Мы молча выпили.
- Господи, кому нужно было так поступить с ней? - причитала Ирэн.
- Ну, что уж тут. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, - ни к селу
ни к городу брякнула Муза.
- Она ведь чувствовала что-то... Она предполагала такое.
- Ирка, ну где она такое могла предполагать? В своей богадельне, что ли?
- Такая милая, такая добрая... Глубоко порядочный человек, очень
достойный.
Я её когда первый раз увидела... Мы с Яшей ездили - верите, сразу полюбила. А
какая была актриса, как хотела сыграть!.. Да что я вам говорю, вы же сами все
видели...
- Видели-видели... Ты же знаешь Анджея, он и мертвого играть заставит. - В
устах Музы, осоловевшей от коньяка и тихого обожания Братны, это прозвучало
откровенным издевательством. Но, поглощенная непритворным горем, Ирэн этого даже
не заметила.
Муза взяла ещё одну бутылку коньяка, и мы так же резво распили и её.
А когда подошла очередь третьей, в кафе появился Кравчук.
Он и сейчас не изменил себе: тот же строгий костюм, аккуратный пробор на
прилизанной голове, идеально повязанный галстук. Он сразу же направился к нам,
пожал плечо Ирэн, локоть Музы и мое предплечье: никакой эмоции на лице, кроме
сдержанной скорби, смягчающей жесткие носогубные складки.
Привет, привет, змеиноглазый, тебя-то я и поджидаю.
- Ну что, - сквозь слезы спросила Ирэн, - ничего нового?
- Пока ничего, девочки, - осторожно подбирая слова, сказал Кравчук. - Вы
искали меня, Ева?
- Да. Мне нужно с вами переговорить. Конфиденциально.
- Ну вот, крысы бегут с тонущего корабля, - ни к кому не обращаясь,
сказала Муза, разом пожалев о коньяке, влитом в мою предательскую глотку.
- Тогда пойдемте.
- Да, конечно.
Сопровождаемые полным негодования взглядом Музы и равнодушным взглядом
Ирэн, мы покинули кафе.
- Не надеялся вас увидеть, - сказал Кравчук совершенно искренне.
- Вы знаете, в какой-то момент мне тоже показалось, что я вас больше не
увижу, - совершенно искренне ответила я.
- Вы занимаете меня все больше и больше.
- Что уж говорить обо мне!
Обмениваясь ничего не значащими фразами, каждая из которых таила двойное и
тройное дно, мы покинули студийный корпус и вышли на улицу. Подойдя к стоянке у
корпуса, Кравчук гостеприимно распахнул переднюю дверь своего "Вольво".
- Прошу вас.
Я села в машину, подобрав полы своего старенького пальто, и сложила руки
на коленях: изуродованные кончики ногтей ещё раз напомнили мне о том, чего я и
не забывала: вчерашний вечер на стыке Варшавского шоссе и Кольцевой...
Кравчук устроился рядом и тотчас же вставил кассету в магнитолу. По первым
тактам я узнала "Прощальную симфонию" Гайдна. У этого подонка, однако, отменный
вкус.
- Не возражаете? - запоздало спросил Кравчук.
- Нет, если это не намек на мое безрадостное будущее, - ответила я. - Куда
мы поедем?
- Куда хотите. Можем поехать пообедать куда-нибудь. Можем остаться здесь и
посидеть в машине.
- Так, пожалуй, будет удобнее. Вы сегодня без телохранителя.
- Сеня приболел. Такое иногда случается даже с телохранителями.
- Все мы люди.
Некоторое время мы молчали. Никто не хотел открываться, никто не хотел
наносить удар первым - нет никакой гарантии, что не получишь в ответ апперкот в
незащищенный подбородок.
- Так о чем вы хотели со мной поговорить? - наконец спросил он.
Подстраховываешься, скотина, ну ладно!
- Вчера со мной произошел неприятный инцидент.
- Что вы говорите!
- Я чуть не погибла.
- Просто рок какой-то! Сначала одна актриса, потом другая, теперь вот
вы...
Надеюсь, все обошлось?
- Да. Более иди менее. - Я посмотрела на свои руки, и он перехватил мой
взгляд.
Мы снова надолго замолчали. Так надолго, что это становилось неприличным.
У кого-то из нас первого должны сдать нервы.
- Вам нравится Гайдн?
Ты ещё спроси "Любите ли вы Брамса?" "Роман Франсуазы Саган.", идиот!
- Да. Но мне не нравится то, как вы разрешаете свои проблемы. Особенно те,
которых не существует.
- Что вы хотите этим сказать? - Его лицо по-прежнему оставалось
непроницаемым, только в глубине зрачков появился нетерпеливый блеск. Что ж, я
открылась, посмотрим, чем ты мне ответишь.
- Я - несуществующая проблема. Во всяком случае, для вас. Я неопасна для
вас - я уже говорила вам об этом. После происшедшего вчера - вы знаете, о чем
идет речь, - я пришла, чтобы встретиться с вами. С моей стороны это
сумасшествие, но это и единственный способ доказать вам свою лояльность. Братны
взял меня в свою группу только по одному ему известным соображениям. Это было
кстати, потому что у меня, кроме жалкого мосфильмовского пропуска, нет больше
никаких документов. У меня были большие неприятности с.., с определенного рода
службами... И я ушла от сотрудничества с ними, скажем так... Гораздо менее
цивилизованно, чем в свое время вы. Мне пришлось кардинально изменить образ
жизни, кардинально изменить свою внешность...
Теперь я надеялась только на свое лицо - полученное в свое время окольными
путями, оно столько раз спасало меня, столько раз меня выручало, оно должно было
вывезти меня и на этот раз.
- Вы профессиональный человек. Неужели вы бы не заподозрили двойное дно?
Если вы опасаетесь чего-то... Вы бы никогда не поступили бы со мной так, как
решили поступить вчера. Вы должны были прекрасно понимать, что подставляете себя
под удар, при любых раскладах, кроме одного-единственного: вы решили избавиться
от меня просто как от нежелательного свидетеля. Как от глупой бабы, у которой
могут сдать нервы в любую минуту. Не больше. Вы правы. Я могла быть проблемой
для вас, окажись я просто случайной истеричкой. Я случайна. Я появилась у вас
только благодаря стечению обстоятельств. Только потому, что Братны посчитал
нужным взять меня в группу. Я случайна. Но я не истеричка. И не глупая баба.
Если бы я хотела сообщить кому-то о тех странных вещах, которые происходят здесь
вокруг убийств, я бы нашла способ сделать это. А вы бы почувствовали, что я
нашла этот способ. Вы же профессиональный человек. Повторяю, я неопасна для вас.
Мы союзники. Я - проблема, которой для вас не существует в принципе...
- Да? Я бы так не сказал. - Он вдруг повернулся ко мне и подковой обхватил
мой подбородок; его пальцы обладали невероятной силой, при желании он, наверное,
смог бы сломать мне челюсть. И только тогда, когда я почувствовала эту жесткую,
эту раскаленную хватку, я поняла, что выиграла. Он раскрылся. Он не раскрылся бы
никогда, если бы не поверил хотя бы одному слову из моего страстного монолога.
Моему отчаянному приходу сюда - при всех раскладах это было чревато, он не мог
этого не понимать. Но он все-таки раскрылся. Он больше не считает меня опасной.
- Вчера я потерял человека по твоей милости. Я мог бы потерять значительно
больше людей...
Человека... Значит, заплатил по счетам только один... Кто был этим одним -
придурок Бадри или Митяй? Я вдруг отчетливо вспомнила удар, нанесенный Митяем
Бадри, может быть, он был недостаточно ловким, но ему нельзя было отказать в
силе. И я снова попыталась убедить себя, что удар был мощным, мощным, мощным...
Гаечный ключ, опустившийся на переносицу, не оставляет никаких шансов. А с
Митяем можно разобраться в рабочем порядке и не доводить дело до крайности... Я
понимала всю нелепость проносившихся в голове мыслей, но мне страшно хотелось,
чтобы случилось невозможное и он остался жив. Просто - остался жив. И пусть бы
даже я никогда не увидела бы его. Никогда больше.
Митяй, Митяй...
- Я думаю, что никто не виноват в этом. Во всяком случае, я не виновата. Я
честно соблюдала пакт о ненападении. - Ни один мускул не дрогнул на моем лице,
неужели закрытая учебная клиника капитана Лапицкого и здесь дала о себе знать?
- Ну, хорошо. Допустим, я перестраховался. Если бы я не был так собранна,
то я просто расхохоталась бы ему в лицо: "перестраховался" звучало в моем случае
просто издевательством. Хорошенькая перестраховка!.
- А как бы ты поступила на моем месте? - спросил он.
- Не знаю. Возможно - так же.
- Ну что ж, ответ, достойный простой ассистентки режиссера. "ЗИГ-зауэр"
(он не мог забыть мне того, как я навскидку определила марку Сениного пистолета
на площадке между этажами), отличная реакция на замах. Я не ожидал тебя увидеть.
С твоей стороны это наглость, граничащая с безумием. Но, как знать, может быть,
это единственное, что может заставить меня тебе поверить. А если это хорошо
продуманный ход...
- Это хорошо продуманный ход, - перебила я его. - Я уже сказала: других
доказательств своей лояльности я представить не могу. Мы уже говорили с вами на
эту тему.
- Возможно, я принял необдуманное решение. - Он наконец-то ослабил хватку,
он наконец-то отпустил меня. - Но обстоятельства меня если не оправдывают, то,
во всяком случае, извиняют.
- Да, пожалуй.
- Будем считать это недоразумением, - смягчился Кравчук и посмотрел на
меня со жгучим интересом. И вдруг снова перешел на "вы"; к этой смене масти я,
как всегда, оказалась не готова. - Поверьте, оно тоже стоило мне дорого. Сколько
вам лет?
Господи, ну почему все мужчины так бесцеремонно интересуются моим
возрастом? Но Кравчук заслуживает того, чтобы я была с ним максимально
откровенна. Хотя бы в этом вопросе.
- Скажем, мне нет ещё тридцати.
Он надолго замолчал и жадно ощупал глазами мое лицо.
- Вы выглядите намного старше. Во всяком случае, по первому впечатлению.
- Я знаю. Я же говорила вам, мне пришлось несколько видоизмениться.
- Должно быть, до этого ваша внешность была нестерпимо яркой.
- Вы даже представить себе не можете - насколько нестерпимой, - улыбнулась
я.
- Ну, кое-кто успел это разглядеть. Конечно же, он имел в виду Митяя.
- Думаю, он поплатился за это совершенно напрасно... Конечно же, я имела в
виду Митяя. Мне стоило огромных усилий не сорваться, не зарыдать, не забиться
покрывшимся испариной лбом о безупречную панель управления "Вольво", но я
сдержалась и посмотрела на Кравчука спокойными и прозрачными глазами Анны
Александровой: сейчас только она, с её полным отсутствием каких-либо простых
человеческих чувств, могла помочь мне. Вот я и прибегаю к её услугам, капитан
Лапицкий, вы можете бить в бубны и торжествовать.
- Да. Я не мог предположить, что это зайдет так далеко. Значит, все-таки
Митяй. Держи себя в руках, поединок ещё не закончен.
- Я тоже.
- Вы действовали с ним как профессиональная проститутка? - бесстыдно
спросил Кравчук.
- Я думаю, что из-за проститутки, какой бы профессиональной она ни была,
никто не станет класть голову на плаху, - так же бесстыдно ответила я.
- Вы очень необычная женщина. Жаль, что вы не в моем вкусе.
- Он тоже так говорил. Сначала.
Каждым своим словом, произнесенным с тем максимумом цинизма, на который я
была способна, я предавала Митяя, так нелепо из-за меня погибшего. Я предавала
его, хотя ещё никогда не была ему такой верной...
- Где вы ночевали сегодня? - Вопрос прозвучал вполне невинно.
- У меня с этим были большие проблемы, - так же невинно ответила я. -
Пришлось вернуться на студию и заночевать здесь...
Проверить это он не мог, даже если бы захотел, а я постаралась быть
максимально убедительной:
- Видите ли, у меня большие проблемы с тех пор, как мой друг, у которого
я.., жила последнее время, обзавелся подружкой.
- Да, я знаю. Мы навестили его вчера вечером, но он так и не смог сказать
ничего вразумительного. Оперативно работаете, молодцы!..
- Сейчас я мало с ним общаюсь.
- И все равно я не могу понять. Почему он сделал это, - задумчиво сказал
Кравчук. - Почему он рискнул собой ради вас?
- Мне жаль.
- Я бы хотел присмотреться к вам повнимательнее. Когда кончатся все эти
неприятности. - И мы выйдем из этой полосы.
Я выразительно посмотрела на него.
- Вы сказали, что неопасны, - Кравчук ускользнул от моего взгляда, достал
из "бардачка" плотный лист цветной бумаги и начал быстро складывать его. - Что
ж, я вам почти поверил. Я не верю никому, но вам удалось выглядеть убедительно.
Что вы собираетесь делать?
- Что будет с фильмом?
- Пока не знаю. Скажу только одно - закрыть его невозможно, ведь проект
создавался на деньги из независимых источников. Скорее всего это вопрос времени.
Сколько его понадобится Братны и что будет с группой, неизвестно.
- Крысы бегут с тонущего корабля, - повторила я слова, сказанные Музой в
кафе.
- Самое удивительное, что с корабля бежит гораздо меньше крыс, чем принято
в таких случаях...
- Я бы хотела остаться в группе.
- Вас ведь никто не увольнял, хотя Братны уже имел прецедент на этих
съемках...
Конечно же, художница Леночка Ганькевич, легкие духи, сопутствующие первой
из убитых, коллекционное шампанское, "я ещё устрою тебе кино"...
- Да, я надеюсь сохранить это место. Тем более что сейчас мне понадобятся
деньги, чтобы снять какой-нибудь угол...
- Вы позволите вам помочь? - мягко сказал Кравчук и протянул мне фигурку
из бумаги: это была довольно симпатичная кошка.
"Вы позволите вам помочь?" Конечно же, позволю, куда я денусь?!.
- Это было бы очень любезно... , Интересно, как это выглядит со стороны, я
даже улыбнулась про себя абсурду ситуации: вчера этот человек приказал убрать
меня, и я осталась жива лишь благодаря жертвенности Митяя... Интересно, что бы
было с нами, если бы Сеня оказался чуть менее ловким?.. Должно быть, мы
попытались бы уехать, затеряться, исчезнуть в близкой перспективе какого-нибудь
иного природного ландшафта, чем не финал романтической драмы? Должно быть, я
осталась бы с ним, во всяком случае, мне бы очень хотелось остаться...
Но ничего этого уже не будет.
А человек, сидящий рядом со мной, ещё вчера приказал убрать меня. А
сегодня мы мило беседуем под аккомпанемент Гайдна. Из симфонического полотна
постепенно исчезает звучание инструментов, музыканты задувают свечи и покидают
сцену, и скоро останется последняя скрипка...
Что ж, это выглядит очень символично, как раз в духе интеллектуальных
убийств, поселившихся на съемочной площадке Братны.
Интересно только, чья скрипка в конце концов останется последней?..
...Мой несостоявшийся убийца Кравчук помог мне снять крошечную квартирку в
Ясеневе.
Наш разговор в машине на студийной стоянке был единственным прорывом в
отношениях - с тех пор прошло десять дней, в течение которых мы виделись лишь
мельком, - я снова стала ассистенткой режиссера, одной из многих, не очень-то
заслуживающей внимания. Изредка его взгляд все-таки выдергивал меня из массовки
- иногда он был откровенным, иногда - завуалированным: Кравчук присматривался ко
мне. Не исключено, что с течением времени наши отношения будут видоизменяться: я
любопытна ему, и чем черт не шутит... Возможно, мне даже удастся быть чем-то
полезной Лапицкому. Каким бы безнравственным, ничем не гнушающимся типом ни был
Костя, сейчас я на его стороне... Если мне удастся приблизиться к Кравчуку...
Впрочем, так далеко я не заглядывала.
Братны, также как и Кравчука, я видела редко. Он впал в яростную депрессию
и, видимо, именно поэтому сделал группе колоссальные выплаты. Это были
фантастические деньги для нищего "Мосфильма". Каждый, включая технический
персонал, получил, в зависимости от должности, от десяти до двадцати тысяч.
Все эти деньги планомерно спускались в студийном кафе, где наша группа
почти в полном составе заседала с утра до вечера. Здесь мы составили конкуренцию
целой отаре безработных актеров, сшивающихся в кафе в поисках ролей для
многочисленных милицейских и исторических сериалов. Иногда им фартило, и прямо
от стопки водки они отлучались на съемки. Подвыпивший дядя Федор шутил по этому
поводу: "Запомни, Ева, все актерские ансамбли всех самых популярных сериалов в
полном составе перекочевывают на экран из буфетов".
Муза сильно преувеличила насчет крыс, да и Кравчук оказался прав - из
группы почти никто не ушел, за исключением слабонервного режиссера по монтажу
Тропинина. Тропинин проработал на студии много лет, помнил, как погиб актер
Урбанский, и был исключительно суеверным человеком.
Возможно, такой сплоченности группы способствовала неожиданно и щедро
выплаченная зарплата, но скорее всего все дело было в Братны. Никому не хотелось
вылезать из той атмосферы веселого безумия, которая окружала режиссера.
Оправившись от первого потрясения, вызванного убийством Бергман, все как-то
незаметно истерично повеселели. Самой популярной игрой в группе стала игра в
поиски убийцы. Но для буфета она оказалась слишком серьезной, и спустя некоторое
время мы перекочевали в маленькую, отлично оборудованную музыкальную студию
композитора Богомила Стоянова, находящуюся тут же, на "Мосфильме". Студия
состояла из двух комнат и вполне могла разместить всех желающих.
С самого начала все выглядело вполне безобидно: до тех пор, пока не были
утверждены правила. Из них следовало, что убийство не могло быть совершено
чужаком, пришлым человеком и что убийцу необходимо искать в самой съемочной
группе. Каждый из участников этого следственного эксперимента по очереди
становился обвинителем и обвиняемым, каждый искал мотив, каждый пытался
оправдаться. Пока игра набирала силу, доказательства вины выглядели уж совсем
нелепо и вызывали взрывы хохота: так, Вован Трапезников был обвинен в убийстве
старухи только потому, что продавал ей наркотики, а ушлая старуха решила
шантажировать его. Серега Волошко был уличен в нелюбви к снимаемому объекту: все
знали, что Волошко постоянно склочничал с Братны из-за ракурсов и крупных планов
и деспотичный Братны заставлял Серегу искать все новые комбинации светофильтров.
Заочно обвинялись Ирэн, редко посещавшая сходки в музыкальной студии Стоянова, и
Леночка Ганькевич, не посещавшая их вовсе. Ирэн инкриминировали утаенные от
следствия сведения о зарубежных счетах старухи, которыми гримерша, став близкой
родственницей покойной, могла воспользоваться. С Леночкой Ганькевич оказалось и
того проще: все знали о той любви, которую Леночка испытывала к Братны. Слепое
убийство на почве слепой ревности - чем не мотив? Руководствуясь тем же мотивом,
Бергман могла пришпилить и Музон.
Еще проще дело обстояло с героинщиком Темой: он мог расправиться со
старухой в приступе абстинентного синдрома. У группы осветителей, возглавляемых
Келли, тоже могли быть свои причины: как только Бергман появлялась на площадке,
сразу же летели все юпитеры и софиты - и самым удивительным было то, что так и
было в действительности. С тех пор как Братны утвердил Бергман на роль и она
начала сниматься, осветительная техника выходила из строя регулярно.
Дядю Федора обвинили в женоненавистничестве и геронтофобии - и это
несказанно польстило молодому хакеру-интеллектуалу. Актеры проходили по одной и
той же статье обвинения: Бергман составляла им профессиональную конкуренцию в
работе и во влиянии на недосягаемого Братны.
Из всей группы стопроцентное алиби имела только я: меня не было на
площадке в день убийства, это признали все. Посему мне досталась роль судьи и по
совместительству эксперта. Все это подкреплялось изрядным количеством коньяка,
водки, героина и анаши, которыми снабжал всех Вован Трапезников.
Игра оказалась затягивающей: определив статьи обвинения, все коллективно
принялись воссоздавать ту атмосферу, которая царила на площадке за несколько
минут до того, как погас свет. А также расположение всех фигур на доске и всех
предметов в пространстве. Ничего хорошего из этого не получилось: все интуитивно
хотели находиться подальше от Бергман на венском стуле в момент убийства. Потом
пошли нестыковки со временем: Вован утверждал, что на распределительный шит он
потратил не меньше семи-восьми минут, в то время как Садыков говорил о двухтрех:
"У тебя, Вован, как у всякого наркомана, совершенно извращенное
представление о минутах, равно как и о времени вообще". Но когда шофер Тема
сказал, что он сидел у дверей павильона (Тема действительно любил сидеть именно
у дверей, в кресле-качалке, унесенной им из реквизиторского цеха. Это кресло
фигурировало в нескольких фильмах Михалкова) и за то время, что Вован и Садыков
возились со светом, никто из посторонних не входил и не выходил из павильона,
все вдруг поняли, что игра становится серьезной.
Муза попыталась смягчить ситуацию, обвинив Тему в злоупотреблении тяжелыми
наркотиками: "Как можно доверять показаниям человека, который сидит на героине?"
Все сделали вид, что согласились с ней, хотя и знали, что Тема говорит правду.
Убийство совершил кто-то, кто был на площадке.
Кто-то из своих.
Это открытие лишь придало дополнительный стимул игре. Осознание того, что
в группе находится убийца, что он и сейчас играет вместе со всеми в обвинение и
защиту, щекотало нервы и делало игру опасной. Теперь никого больше не устраивали
смехотворные мотивы. Повод к убийству может быть либо слишком серьезным, либо
чересчур невинным, и в обоих случаях его очень трудно определить.
Неизвестно, кто первым выдвинул версию о неполной психической адекватности
убийцы - кажется, Келли (да, это был привыкший к витиеватому изложению мыслей
осветитель, все другие ограничились бы коротким, но емким словом "маньяк"). Это
послужило толчком к анализу различных фобий вообще, а потом плотину прорвало:
одуревшие от спиртного и наркотиков киношники вдруг начали анализировать свои
собственные комплексы и свое собственное подсознание: на поверхность
вытягивались неизжитые, ещё детские, страхи и иногда постыдные тайны взрослой
жизни. Временами все это напоминало мне сеансы психоанализа и выглядело довольно
мрачно.
Первым не выдержал исполнитель главной роли молоденький Володя Чернышев: в
один из дней он просто не пришел в студию Богомила и автоматически стал одним из
главных обвиняемых. Но дело было не в Чернышеве: меня не покидало смутное
чувство, что во всех этих утомительных, полубезумных, многочасовых и
многоходовых построениях проглядывает нечто похожее на истину; как будто кто-то
подсказывал мне правильный ответ с задней парты, едва заметно артикулируя, вот
только расслышать его я не могла.
В какой-то момент все вдруг стали серьезно подозревать и серьезно
ненавидеть друг друга. Неизвестно, как далеко бы это зашло, если бы появившийся
на студии Братны не объявил нам, что новая актриса найдена и съемки фильма будут
возобновлены.
...Братны все-таки удалось отстоять кино.
Даже с его веселой гипнотической властью над людьми сделать это было
непрост
...Закладка в соц.сетях
