Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...охранитель. Неужели ты думаешь, что все
может повториться? - Братны понизил голос и отвел меня в сторону.
- Я просто хотела предупредить, - пролепетала я. - Может быть, стоило..,
стоило вообще подождать.
- Чего? Пока некто, кто пакостит мне на площадке, впадет в зимнюю спячку?
Или выйдет на заслуженный отдых? Запомни: если я ввязался, то никогда не буду
менять правил игры.
- Жаль. Изменить правила - не значит изменить игру. Ты ничего не
потеряешь.
Я вдруг увидела, как по лицу Братны пробежала тень, - должно быть, это
было зеркальное отражение тени на моем лице, когда через секунду я поняла, что я
сказала.
Я дословно повторила надпись на моей сигаретной пачке. Надпись, которую
прислал мне убийца. Теперь я была в этом уверена. Убийца, который так и не
справился со своим плохим почерком и отдал предпочтение печатным буквам...
- Езжай на студию, - Братны уже взял себя в руки, - позвонишь мне оттуда.
...Я вернулась на "Мосфильм" и ещё полдня занималась массовкой. Только
после
четырех я поднялась в съемочную группу, где меня встретила Светик.
- Тебе звонили, - томно сказала она, проигнорировав мое приветствие.
- Кто? Братны?
- Нет, Братны не звонил. Братны теперь не до звонков. Там телефон записан.
Оказалось, что звонил Серьга. Боже мой, наконец-то он меня вспомнил!.. Я
уселась в кресло и набрала номер. Серьга снял трубку сразу же.
- Привет, - сказала я, - ещё не развелся?
- Привет, Ева. А я тут тебе названиваю. - Серьга пропустил мое замечание
мимо ушей.
- Ну, что такое?
- Приглашаю тебя на Рождество. Двадцать пятого, то есть послезавтра. Будет
рождественский гусь, а также волшебные свистки "Уйди-уйди". И елочка...
- Ты же язычник. Серьга, - несказанно удивилась я.
- Вообше-то я разнузданный атеист, ты же знаешь, - скромно напомнил мне
Серьга о своих философских воззрениях, - креста на мне нет.
- Тогда в чем дело?
- Это Елик.., Елик ведь католичка.
Час от часу не легче! Безбровая душка Елик, оказывается, католичка, как же
я раньше не догадалась, с таким личиком так естественно слушать мессы и думать
об умерщвлении плоти по средам и пятницам. А витражные стекла могут отбросить
свет на бледные щеки, похожие на жабры лосося... - Вот как? Что, она и костел
посещает?
- Посещает. Меня тоже обещала свозить... Конечно, посещает. Я слушала
Серьгу
и наблюдала, как Светик, совершенно не стесняясь меня, нюхает кокаин, ритуально
вибрируя ноздрями и приложив к одной из них наманикюренный палец. Боженька бы
этого не одобрил. И Дева Мария. Дева Мария, восседающая на троне. Дева Мария и
единорог. Дева Мария как мать.
- Так щто? Ты придешь?
- Куда ж я денусь.
- Значит, часам к десяти подгребай со своим парнем. Посидим, все чин
чинарем... Вообще-то я соскучился страшно...
- Врешь, Серьга. Но врешь эффектно. Привет пуделечку...
Я положила трубку и уставилась на Светика.
- Все в порядке? - спросила она, оторвавшись от быстро тающей горки белого
порошка.
- В общем, да.
- Знаешь, Ева, - Светик понизила голос и угрожающе хихикнула, - это тебе
только кажется.
- В смысле?
- В том смысле, что её убили. Опять.
Сначала я даже не поняла, что пытается втолковать мне Светик.
- Кого убили? - похолодела я, уже предчувствуя ответ.
- Актрисулю погорелого театра.
Именно это она сказала тогда, когда пришел факс из Праги, именно так она
представила Марго широкой кинематографической общественности в лице шофера Темы,
меня и осветителей. А Келли поинтересовался, что у меня с руками, не так часто
встретишь внимательных людей... Я пыталась уйти от надвигающегося кошмара,
спрятаться в милых раковинах воспоминаний с острыми краями... Только бы не
думать
о том, что произошло. Ведь ещё несколько часов назад я говорила о Марго с
Братны, я предупреждала его. Ведь ещё несколько часов назад я говорила с
Леночкой и даже отхлебнула глоток из её бутылки...
"Он никогда не снимет свое кино", - сказала она.
Невозможно представить Братны, которому не дают снимать кино. Он будет
снимать кино, чего бы это ему ни стоило. Он будет снимать кино или умрет,
усохнет и умрет, как цветок без воды, кажется, так она сказала, Леночка
Ганькевич, сидящая в ванне.
- Теперь с нами никто не будет работать, - хихикнув, напомнила о себе
Светик. - Все будут только пальцами показывать, вон идет режиссер, у которого не
картина, а филиал городского кладбища. Правда, Ева?
Правда, конечно же, правда. А если это правда, значит, убийства
приобретают смысл. Значит, появляется мотив. Самый обстоятельный мотив из всех
возможных. Убивают не актрис - убивают самого Братны.
Но сейчас я не думала о Братны. Я думала о Марго. Ослепительной Марго,
культовой Марго, незабытой Марго, Марго, складывающей кольца в пепельницы и
покупающей машины мальчикам, которые ей нравятся. Я думала о Марго, которую всю
жизнь любили самые разные мужчины, которую всю жизнь любили самые разные
кинокамеры. Я думала о Марго, которая десятилетиями владела сердцами и при
желании могла бы удержать в своем стойле и нефтяного магната с его двумя
дочками-близнецами, и малоизвестного, но перспективного актера Володю Чернышева.
Марго могла быть кем угодно, но только не поводом. Ее можно было убить
самое по себе - из неразделенной любви, из неразделенной ненависти. Но убить
Марго, чтобы просто свести счеты с другим человеком, - это было унизительно.
От всех этих мыслей у меня заныла голова. Кино, в котором мы все работали
и которое пожирало нас, как Уран пожирает своих детей, все равно оставалось
игрой, каким бы серьезным ни было. Можно было отснять ещё несколько дублей,
можно было поменять ракурс, можно было по-другому выставить свет и сказать после
съемки: "Всем спасибо" (Анджей почему-то всегда забывал это делать). И эти
убийства в какой-то момент оказались частью игры, их можно было вырезать при
монтаже, а остатки пленки бросить в корзину.
Марго - совсем другое дело. Я знала Марго задолго до того, как она
прислала факс из Праги. И только теперь поняла, только теперь по-настоящему
осознала, что речь идет о самой реальной смерти. Только теперь я поняла, что
убийство становится убийством тогда, когда оно не просто касается, а задевает
тебя. В противном случае - это всего лишь эпизод из сводки криминальных
новостей.
Сегодняшнее убийство Марго задело меня по-настояшему.
- Расстроилась? Я понимаю, - спокойно сказала Светик и уставилась на
несколько крупиц кокаина перед собой. На лице её явственно проступили следы
тяжелой внутренней борьбы. - Нюхни, если хочешь. Полегчает.
- Нет, спасибо.
- Как знаешь. Я вообще два часа, как собираюсь отсюда слинять. С тех пор
как узнала. Теперь-то уж точно никаких съемок не будет. Ты как думаешь?
- Да. Никаких съемок не будет. Это ты точно заметила.
- Хотела расчетец получить, пока их всех там обложили, у Полянского, а эта
курва войлочная схйляла куда-то, не докричаться...
Полянский и был тем самым нефтяным магнатом, который предоставил Братны
свой новый особняк для съемок. Я вспомнила охранников, доберманов и видеокамеры
по периметру. Идеальные условия для проведения расследования: камеры фиксировали
всех входящих и всех выходящих из особняка, следовательно, зафиксировали и
убийцу, кем бы он ни был. Им хватит ума никого не выпускать с места проведения
съемок - и убийца все ещё может находиться там...
- С утра к ней кто-то из ментов забрел, уж не знаю, зачем.
- К кому? - Я потеряла нить размышлений Светика.
- Да к Регине. И все - ни ответа, ни привета. Регина Мстиславовна,
"войлочная курва", по меткому определению Светика, - пятидесятилетняя
бухгалтерша группы, неухоженная, всегда заспанная женщина в кримпленовой
лоснящейся юбке и войлочных сапогах. Не примечательная ничем, кроме умения
множить в уме трехзначные числа на четырехзначные. Говорили, что она последние
десять лет работала на Кравчука и помогла поднять его империю общепита. Именно
Кравчук привел се в группу и представил "финансовым гением". Именно она с сонным
лицом отражала натиск жаждущих получить зарплату: "Деньги ещё не переведены на
счет, нужно подождать", "Вы же знаете, наш банк пал жертвой августовского
кризиса, делаю все возможное, нужно подождать", "Закрываю баланс за квартал,
нужно подождать"...
- А какое отношение ко всему имеет Регина? - спросила я.
- Ну, откуда же я знаю? Меня эта сучка интересует только в контексте
бабок, которые я честно заработала.
- Да, конечно...
- Из-за этих дур-актрис все разваливается, а как все здорово начиналось!
Сорвали праздник, именины сердца... Уже за одно это не мешало бы их грохнуть,
сволочей!
- Твои пожелания уже учтены.
- Да. Придется теперь подыскивать другую работенку. Не такую непыльную.
- Ну, групп много, подберешь себе подходящую.
- Да ты с ума сошла! Кто же меня возьмет? Это ведь только душка Братны мог
взять на телефоны отставную стриптизерку. Я, конечно, особым интеллектом не
изуродована, но кое-что пока соображаю.
- Да, пожалуй. Я пойду.
Но уйти - вот так, просто, - из комнаты, которая пропитана духом Братны,
которая так поразила меня в мой первый приход сюда? Я больше никогда не услышу
этот запах дорогой кожи, призрачных наркотиков, крепких духов, неизвестно кому
принадлежащих; не увижу мягкий ворс ковров, гобеленовые шторы на окнах, вереницу
кинематографических наград. Теперь даже они не могут спасти Братны...
- Так ты уходишь? - нетерпеливо спросила Светик.
- Да.
- Ну, удачи тебе. - Голос Светика уже подталкивал меня к выходу.
Оставаться на студии дольше не было смысла. Как не было смысла
возвращаться в особняк Полянского. Я была почти уверена, что третье убийство -
это из ряда вон, это откровенный вызов. Оно получит гораздо больший резонанс,
чем убийство никому не известной, давно забытой актрисы Фаины Францевны Бергман.
Марго была величиной, Марго была одной из небожительниц, а смерть обитателей
Олимпа всегда вызывает переполох на земле. Лапицкий наверняка там. И он не
выйдет оттуда, пока не выжмет максимум улик. Я прекрасно знала методы работы
капитана. Он не будет гнушаться ничем, если понадобится, он применит к
потенциальным подозреваемым третью степень устрашения, он вырвет из их глотки
любые показания. И сделает это без свидетелей. Вернувшись в свою квартирку в
Ясеневе, я сразу же включила телевизор. Если убийство Марго - безумная правда, о
ней поторопятся сообщить. Сообщить поторопились: информация об убийстве Марго
последовательно прошла по всем каналам, я увидела особняк, снятый с разных точек
и в разных ракурсах: только это могли сейчас предложить репортеры всем жаждущим
телезрителям. Вовнутрь не допускали никого, так же как никого не выпускали из
особняка. Одному из ушлых корреспондентов (я сразу же узнала лысину Александра
Островского, специалиста по маньякам) повезло больше других: он сумел снять
интервью со следователем, неосмотрительно выползшим на крыльцо подышать сырым
декабрьским воздухом. Ничего внятного следователь - молодой человек в очках с
устрашающими линзами - не сказал. Но некоторые детали все же прояснились: группа
все ещё находится в особняке, и выпускать их оттуда никто не собирается до
выяснения обстоятельств дела. Узнаю тебя, Костик Лапицкий, подумала я, наверняка
ты применяешь запрещенные приемчики психологического воздействия, рядом с
которыми обычная пыточная "ласточка" и прочие прелести дознания просто меркнут.
Насмотревшись репортажей и комментариев к ним до одурения, я села за телефон.
Умиротворенная кокаином Светик безропотно выдала мне номера съемочной группы,
которые я начала добросовестно пробивать: должен же откликнуться кто-то, кто
расскажет мне о происходящем из первых рук. Телефоны одиноких волков группы либо
молчали, либо бубнили механическими голосами автоответчиков. Домочадцы же всех
остальных испуганно шептали нечто невразумительное: они задерживаются на
съемках; когда будут - неизвестно, скорее всего заказана ещё и ночная смена.
Ночная смена.
Я вполне могла представить себе эту ночную смену: беспардонное дожимание
свидетелей, некорректные очные ставки, наглые провокации: арсенал Кости
Лапицкого отличается завидным разнообразием. Я почти не сомневалась, что спустя
несколько часов половина группы скажет, что это именно она убивала, а другая
половина радостно сообщит, что подавала инструменты убийце... Проведя бессонную
ночь и выслушав в утренних программах все то, что было в вечерних, я отправилась
в особняк Полянского.
...Едва приехав туда, я сразу же затерялась в толпе зевак. Многочисленные
поклонники Марго уже успели подсуетиться: чугунная ограда особняка перед входом
была завалена цветами, постоянно гаснущими на декабрьском ветру свечами и
портретами кинозвезды. Телевизионных групп уже не было, из чего я сделала вывод,
что особняк пуст и первая стадия расследования закончилась. Из обрывков случайно
подслушанных разговоров удалось составить общую картину сегодняшней ночи и
раннего утра: съемочную группу отпустили только в семь утра, да и то не в полном
составе.
Братны появился около восьми в сопровождении нескольких человек в
штатском, посажен в машину и увезен: репортеров к нему так и не допустили. Та же
участь, видимо, постигла и Леночку Ганькевич: в многочисленных, но отрывочных
репликах она проходила под кодовым именем: "еще какая-то девушка в дубленке", её
тоже вроде повязали, а это что, и есть убийца? Что вы говорите! Вообще ходили
слухи, что там был какой-то бешеный роман, надо же, а такая молоденькая, она
вроде жена режиссера? То ли жена, то ли постоянная любовница, а он шашни с
актрисой завел да ещё старше себя, режиссеры всегда это делают, пользуются
служебным положением, ни на что не смотрят, сплошной бардак. "А она в наручниках
была, не знаете?" - "Что же вы кровожадный такой, мужчина, - обязательно
наручники, вы ещё скажите - в наморднике и под дулом пистолета! Просто провели к
машине, и все. Жуткая история... У этого режиссера, говорят, на съемках ещё два
убийства было или три... Причем убивали только женщин, мужчин не трогали. Как же
она заставила себя втравить в эту историю. Марго? Умная ведь была дама и актриса
хорошая! Что вы, великая! Я в прошлом году был на её творческом вечере... Эта
девушка ни при чем, уверяю вас. А вот Марго, она была женой какого-то
бизнесмена, которого ещё раньше убили. Да не женой, а любовницей... Да какая
разница?.. Не скажите, большая, - жену как захотел, так увидел, а любовницу как
увидел, так захотел, ха-ха... Это шутка такая, один мой приятель сочинил, когда
его и жена, и любовница бросили. Вы не помните этой истории, как же, о ней вся
Москва говорила! Самого-то убили, а у актрисули остались концы его зарубежных
счетов, они же все сейчас за границу гонят, эти наши бизнесмены, бешеные
миллиарды из страны вывозят, тут жрать нечего, а они пухнут... Стреляют их, и
правильно стреляют! Надо, чтобы всех перестреляли, тогда вздохнем свободнее!..
Так что зарубежные счета, мужчина? Были счета и право наследования капитала
тоже. Может быть, она сама своего бизнесмена того... Как же у вас язык
поворачивается такое сказать, она же актриса! А что, актеры не люди, что ли? А
люди гибнут за металл. И убивают только из-за денег, во всяком случае, в нашей
долбаной стране...
Но выслушать все определения, дополнения и обстоятельства до конца я так и
не успела.
И сообразить, что произошло, - тоже.
Это было почти неуловимое движение, легкое касание, - и на моем левом
запястье щелкнули наручники.
- Тихо, - голос над ухом был таким же легким и неуловимым, - дергаться не
рекомендую.
- Куда уж дергаться с такими дивными браслетами, - не поворачивая головы,
сказала я.
- Тогда организованно выходим. Как будто ничего не произошло.
- Как будто ничего не произошло - это сильно сказано.
Я наконец-то повернула голову и увидела того самого молодого человека,
кроткого следователя, очки которого мелькали в криминальной сводке вчера
вечером.
Оперативно. Именно так нужно хватать подозреваемых в соучастии - без шума
и пыли. Похоже, что сам Костя санкционировал такой нежный захват, но дельце
доверил обстряпать младшему братцу, черту очкастому. Все справедливо, нас с
очкариком не связывают длительные дружеские отношения, совместные аналитические
построения в малогабаритной ванной и весьма насыщенная ночь на спальнике
вприкуску с драной простыней...
Спустя минуту мы уже выбрались из толпы, и я едва поспевала за долговязым
цербером правосудия. Наручники неприятно холодили запястье и тихонько
нашептывали: вот и все, ты попалась, Ева, не нужно было так долго оставаться в
живых. Проволочась в полном молчании квартал, я решила возобновить беседу:
- Может быть, возьмем машину? Чтобы не вызывать нездоровый интерес
обывателя своим экзотическим брачным союзом.
- Ничего, здесь близко.
- А куда это вы меня ведете? И вообще, я хочу, чтобы мне для начала
зачитали мои права.
- Торопиться некуда. Зачитать права вам всегда успеют, - отбрил меня
неразговорчивый очкарик.
Свернув за угол, мы тотчас же наткнулись на старенькую, но ухоженную
"копейку" провокационного ярко-красного цвета. Поравнявшись с ней, следователь
открыл заднюю дверцу и забрался в салон, втянув меня за собой. Должно быть, он
не рассчитал силы - кольцо наручников впилось в запястье, и я прикусила губу от
боли.
На переднем пассажирском сиденье развалился капитан Лапицкий.
При нашем появлении он широко осклабился, повернулся всем корпусом и
подпер рукой голову.
- Привет, - ласково сказал он. - Познакомились уже? Вижу, что
познакомились.
- Давно не виделись. - Мне не хотелось ни о чем говорить с Костей. - Мог
бы не устраивать этот балаган.
- Люблю пошутить. Но, самое главное, знаю, где тебя искать. Мы вот тут с
Борькой поспорили, что ты с утра будешь в гуще народных масс - подпитываться
навозом слухов и сплетен, так сказать. Оно и верно. Глас народа - глас Божий.
Что говорят-то?
- Что и всегда, - огрызнулась я. - Убийцей была законная жена, заколола
жертву штыком от автомата Калашникова, из-за денег любовника любовницы, а у
режиссера вилла на Майами и пятидесятиметровый бассейн. А также ручная игуана и
прислуга-мулатка.
- Преувеличивают. Насчет мулатки - преувеличивают. Поверь мне, я с этим
вашим Вольфом Мессингом "Экстрасенс и гипнотизер." и жизнерадостным Гудини
"Американский иллюзионист." целую ночь возился.
- Может быть, снимешь с меня наручники? Или решил сдать меня на руки
правосудию? - Это был вызов, но Лапицкий его не принял.
- Познакомься, это Борис Клепиков, редкостная умница, большой
интеллектуал, надежда убойного отдела и изобретатель кубика Рубика. А это...
- Ева, - быстро сказала я, - меня зовут Ева.
- Да, - сразу поскучнел Костя, - она самая и есть. Из тех, кто протягивает
верблюда-драмодера в угольное ушко и умудряется выскочить из любого дерьма в
непорочно-белых бикини.
- Ценное качество, - сквозь зубы сказал Борис Клепиков.
- Скажи своему парню, чтобы он снял наручники. - Опереточность ситуации
начала меня раздражать. - И королевскому пингвину понятно, что я никуда не
денусь.
- А это не мой парень, здесь ты ошиблась, голубка моя. Мы с ним работаем в
разных ведомствах и на разные конторы. Только здесь схлестнулись. У него свои
интересы, у меня свои. А у тебя свои, как я посмотрю. Она ведь тоже в этих
съемках участвует.
- Я знаю. - Борис повернул голову, глаза за линзами показались мне
устрашающе проницательными. - Ассистент по работе с актерами. Иначе - кастинг.
- Вот только за задницу её никак не удавалось взять, - все в том же тоне
продолжил Костя; - Она, видишь ли, всегда умудрялась сострогать себе алибюшку.
Рядом с трупом не сшивалась, никого не видела, ничего не слышала, ну и так
далее. Словом, во время военных действий предпочитала отсиживаться в нейтральной
стране. Как тебе перспектива отсидеться в нейтральной стране, Борька?
- Я над этим не задумывался, - строго сказал изобретатель кубика Рубика.
- А жаль, милое дело. - На Лапицкого напал приступ красноречия. - Где-то
рвутся бомбы, гибнут армии почем зря, а ты лежишь в кровати с телкой в
нейтральной стране, и по телке гуляет солнце, и тихо-тихо. Можно отправиться на
кухню в голом виде и хряпнуть кефира, послушать, как муха бьется в стекло,
завести патефончик с Густавом Малером и подумать о том, как где-то гибнут армии
почем зря.
- Да ты поэт, Лапицкий, - не удержалась я.
- Я поэт, а ты всегда в нейтральной стране, - подколол меня капитан и
снова обратился к Борису:
- Думаешь, она не рассуждает своей умной башкой, что происходит в этой
чертовой съемочной группе, а, Борька? Рассуждает, и ещё как. Только вдали от
эпицентра событий и со здоровой долей цинизма. Здоровый цинизм и есть твоя
нейтральная страна. Я прав?
- Прав тот, у кого больше прав, - резонно заметила я, - а вообще, прав,
конечно. Только похоже, что мы с тобой соотечественники.
- Вот видишь, соотечественники, - обрадовался Лапицкий, - а
соотечественникам нужно объединяться в землячества.
- Это с тобой, что ли?
- Со мной, голубка моя, со мной!
- Пока я объединилась только с ним, - я кивнула на Бориса и для
убедительности подергала запястьем с наручниками.
- Ну, это временные трудности, поверь мне. - Что тебе нужно?
- Позволь мне помочь тебе.
- Ты мне уже помог в свое время. - Мне не хотелось вдаваться в нюансы
наших отношений, да ещё при посторонних, но Лапицкий, похоже, придерживался на
этот счет совершенно другого мнения.
- Поговорим как взрослые люди. Долго ты ещё собираешься скакать по стране
без документов?
- Это мои трудности.
- Твои трудности закончатся в ближайшем отделении милиции.
- Возможно. Но это ничего не меняет.
- Меняет, и ещё как! Найдется уйма прегрешений, за которые тебя можно
упечь, и надолго. Взять хотя бы последние неприятности с творческими работниками
киностудии "Мосфильм"...
Я откинулась На спинку сиденья и закрыла глаза. Похоже, все начинается
снова. Костя не потерял надежды привлечь меня на свою сторону, он не оставляет
мне права выбора, он хочет снова загнать меня в шкуру Анны Александровой, он
хочет снова заставить меня делать то, от чего я бежала полгода назад...
- ..Тебя можно взять за жабры хотя бы за сокрытие преступления. Знать об
убийстве и никуда не сообщить о нем, - это высоконравственный поступок, ничего
не скажешь. И после этого ты ещё будешь говорить мне о моральных принципах.
Я молчала, хотя вполне могла сказать: ты прав. Костя, ты прав во всем. Нет
никаких смягчающих вину обстоятельств...
- Если уже ты такая целомудренная девушка, что даже с пачкой презервативов
к тебе не подкатить, то почему ты ещё живешь после всего того, что наваяла?
- А кто тебе сказал, что я живу? - устало спросила я.
- Только давай без мелодраматических эффектов. Прибереги их для кобельков
с метровыми членами. После акта им очень интересно будет послушать, как ты
каешься во всех смертных грехах. Но кое-какие грешки мы тебе можем навесить уже
сейчас. Правда, Борька?
- Еще какая! - подтвердил Клепиков.
Я молчала. Я понимала, что веду себя глупо, но молчала. Мой уход от
Лапицкого - тогда, полгода назад, уход, которым, как мне казалось, я подписала
себе смертный приговор, ничего не значил. Он был всего лишь капризом, детской
шалостью, разбитой вазой, пролитым молоком: меня лишь слегка пожурили и
поставили в угол. Но, если я буду хорошей девочкой, меня защитят и почитают
сказку на ночь. А пока я должна стоять в углу и думать о своем плохом поведении.
- Ну ладно, поразмышляй пока, - смягчился Лапицкий. - А мы двинем. Как
созреешь - скажешь.
Он перебрался на водительское сиденье и завел машину...Ехали мы недолго.
Спустя пятнадцать минут Лапицкий мягко притормозил.
- Уже приехали? - не выдержала я. - В ближайшее отделение милиции?
- Лучше. Решили тебя с Борькой пригласить на торжественный обед.
- Для обеда рановато.
- Ну, на торжественный завтрак.
- По какому случаю? - Мне было совершенно наплевать на то, что мне скажет
Лапицкий, потому что главное он уже сказал: ты никуда не денешься, девочка. Я с
тебя не слезу.
- У нашего Борьки праздник сегодня. Ну, и у меня тоже косвенно. Тяжелая
сегодня была ночка, сплошные нервы, сплошные слезы, все жилы из нас вытянули, за
такую работу приплачивать надо. Но вот он, - Лапицкий ткнул пальцем в Бориса, -
вот он все распутал, психоаналитик хренов. Копался себе, копался, по архивам
бегал, народ терзал. А в результате - ты просто умрешь от простоты замысла. И от
его красоты.
- Что распутал? - спросила я.
- Он раскрыл все эти убийства...
...Блинная называлась "Паломник".
Именно сюда Лапицкий зазвал нас для торжественного завтрака. Перед тем как
выйти из машины, Борис все-таки снял с меня наручники, так что в блинную мы
вошли вполне пристойно.
- Господи, куда ты нас привел, Костя? - спросил Борис, когда мы внедрились
под низкие каменные своды "Паломника".
- Ты, Борька, его ещё оценишь и будешь сюда своих проституток водить,
если, конечно, они крещеные.
- Ну, ты и тип, Лапицкий!
- Эта забегаловка на всю Москву одна-единственная. Настоящие блины с
икрой, семгой, грибами и прочими прелестями. И все бесплатно, заметь.
- Бесплатно?
- Для друзей церкви и добрых самаритян. Они нарочно мучают меня,
разговаривают ни о чем, вскользь бросив фразу о самом главном. Я исподтишка
жадно разглядывала Бориса: неужели этот долговязый очкарик связал все нити и
свел концы с концами?..
Лапицкий чувствовал себя в своей тарелке, он был здесь завсегдатаем.
Наверняка собрал в свое время компромат на хозяев заведения и теперь вовсю этим
пользовался, Боже мой, я действительно знаю все его прихваты!.. Он кивнул
молоденькому херувиму за буфетной стойкой, выполненной в северорусском стиле:
резное полированное дерево с повторяющимися в разных вариациях Сирином и
Алконостом "Райские птицы.", и уверенно провел нас в глубь зала, к одному из
столиков. Едва мы угнездились за ним, как к нам подошел ещё один херувим, одетый
так же, как и херувим за стойкой: длинная домотканая рубаха, жилетка, расшитая
золотом, и маленькая шапочка, едва держащаяся на буйных кудрях. Из-под рубахи
кокетли
...Закладка в соц.сетях
