Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...о
Средней Волге меня тоже мало вдохновляет.
Учти, я женщина дикая. Похожая на всех одичавших альпинистов сразу.
- Самая очаровательная дикарка из всех, кого я знал... Я придумаю чтонибудь
более впечатляющее, обещаю тебе. Ты
взглянешь на цветок?
- Да, конечно. Прости.
Я открыла коробочку с орхидеей. На сюрприз в стиле шикарного бриллиантового
кольца Зои Тереховой я рассчитывать не
могу, после вчерашнего афронта это выглядело бы двусмысленно. Но милую
безделушку за все страдания вполне заслужила.
В коробочке с цветком лежал флакон. Прежде чем открыть плотно притертую
пробку, я спросила у Леща:
- Это духи?
- Это больше, чем духи. Это то, что я думаю о тебе. Это то, что я чувствую
в тебе. Это то, как я чувствую тебя.
Что ж, Лещ, очень мило. Мой собственный запах ускользал от меня, он был
стерилен, в его отсутствии, как в зеркале,
отражалась такая же стерильная душа. Оставаться без камуфляжа всегда опасно, я
понимала это, но так и не подобрала себе
духов: Костин "унисекс" и жеманно-обманчивые запахи стилиста Стасика, похожие на
профессиональный пот проститутки со
стажем, мало привлекали меня. Может быть, третья попытка удастся. У тебя есть
шанс, Лещарик.
- Вот как?
- Именно так, девочка.
- А скольких женщин ты чувствуешь так же, как меня?
- Другие женщины здесь ни при чем. Эти духи сделаны на заказ. В
единственном экземпляре. У меня есть приятель,
парфюмер... Он составляет букеты запахов. Ты знаешь, что я сделал? Я рассказал
ему, что встретил женщину своей жизни... -
Лещ испуганно посмотрел на меня, но я выслушала признание благосклонно, и ни
один мускул не дрогнул на моем хорошо
тренированном лице. - Я попытался описать тебя... Приблизительно, потому что
постичь тебя до конца невозможно... Какая ты:
когда спишь, когда улыбаешься, когда говоришь со мной, когда завариваешь кофе...
Когда молчишь со мной, когда ничего не
боишься и боишься всего. Какая ты хрупкая и сильная одновременно.
Оригинальный способ признания в любви. Лещ. Да ты всегда и был большим
оригиналом.
- Я попросил его создать духи для тебя. Совершенно новые.
- Разве это не требует времени? Большого количества времени?
- Нет. Любовь тоже не требует времени. Она либо возникает сразу, либо не
возникает никогда.
- Может быть, - задумчиво произнесла я: мне ничего не было известно о
любви.
- Открой их. Они должны тебе понравиться.
Не спуская с Леща глаз, я медленно открыла пробку и поднесла флакон к лицу.
Чтобы лучше почувствовать запах, я
опустила веки. Тонкий аромат духов робко вошел в ноздри, но спустя минуту уже
заполнил все клеточки моего тела, добираясь
до самых потаенных, скрытых от меня самой уголков. Происхождение запаха мне было
неизвестно, как было неизвестно свое
собственное происхождение, и в этом заключалось наше единственное сходство. А во
всем остальном... Это был аромат
незнакомой, неизвестной мне женщины, вместившей в себя целый, так далекий от
меня мир: мир нежного шелкового белья,
нежных полусонных объятий, нежных египетских кошек на руках, нежных песчинок на
загорелой коже, нежного покалывания
в пальцах от прикосновений, нежных поцелуев в острые края ключиц, нежных спинок
крабов на отмелях, нежного дыхания у
самых створок губ, нежного легкого вина, нежного низкого солнца, нежных теней от
сплетенных тел...
Этот запах почти оскорбил меня.
Он не имел со мной ничего общего. Только теперь я поняла, как глубоко, как
безнадежно Лещ ошибся во мне, как он сам
загнал себя в угол призрачной страсти, из которого нет выхода. Жалкие
представления о жалкой любви жалкого человека. Черт
бы побрал тебя. Лещ, точно так же ты ошибся в Егоре Самарине, таком же жалком,
как и ты, которого я - только я! - да еще
профессиональные убийцы из команды Лапицкого сделали страстотерпцем и мучеником.
Точно так же ты ошибся в своей
старой собаке, такой же жалкой, как и ты, которая не смогла разглядеть во мне
врага - серьезного врага, опасного врага,
безжалостного врага, циничного врага. Врага, который пришел погубить все то, что
тебе так дорого. Врага, который пришел
разрушить твою жизнь.
- Что с тобой? - тихо спросил Лещ. - Ты плачешь? Только теперь я с ужасом
почувствовала, что по щекам моим катятся
тихие слезы. Только этого не хватало. Хотя... Хотя, по здравом размышлении, это
самая пикантная, самая точная реакция,
будем считать, что импровизация удалась.
- Нет. Нет. Я не плачу. Это по-другому называется.
- Тебе понравилось?
- Кажется, я люблю тебя.
- Кажется? - Он все еще боялся подойти ко мне.
- Я люблю тебя.
- Тебе правда понравилось?
- Я не знала, что я такая.
- Ты лучше. Ты много лучше. Ничто не может... Тогда уже я сама подошла к
Лещу и, прежде чем он успел испугаться этого,
положила ладонь ему на губы.
- Знаешь что, милый? Поедем ужинать...Мы отправились в то самое маленькое
кафе на Сретенке, о котором говорил Лещ.
Сегодня вечером в нем не было никого, кроме нас и официантов, незаметных и
предупредительных. Я не могла ни на чем
сосредоточиться. Капли духов, навязанных мне Лещом, жгли запястья и мочки ушей,
как клейма, как стигмы, они вносили
сумятицу в мою бедную, запрограммированную на уничтожение Леща голову, и мне с
трудом удавалось сохранять контроль
над собой.
Так, чего доброго, ты можешь переметнуться на другую сторону, Анна, но из
этого ничего не получится. Слишком далеко
все зашло. Сейчас ты уже не сможешь полюбить его, не потеряв навсегда, - так
стоит ли стараться? Сейчас ты уже не сможешь
рассказать господину Меньших всей правды без того, чтобы он не отшатнулся от
тебя, - так стоит ли стараться? Одно неверное
слово, одно неверное движение, и ты останешься на нейтральной полосе, не нужная
ни Лещу, ни Лапицкому. И в таком случае
пуля в твою надменную голову будет лучшим исходом.
Нет, пулю в голову я не хочу.
Вечеру, казалось, не будет конца. Но это уже мало заботило меня. Мы почти
все время молчали, как люди, преодолевшие
тяжелый подъем. Все было ясно. После первых признаний всегда возникает чувство
неловкости, Анна, учти это и запомни на
будущее. Как будто ты достала самыми кончиками пальцев самого дна чувств. А
теперь нужно набрать в легкие воздуха и
выбрать направление.
Лещ что-то вывел "Паркером" на салфетке и пододвинул ее мне.
"Почему ты молчишь?" - было написано на ней.
"Перевожу дух и осматриваю окрестности наших отношений", - забрав у него
ручку, написала я.
"И как тебе этот ландшафт?"
"Мне хочется в нем остаться..."
Скоро место на салфетке кончилось, и Лещ взял другую. Эта невинная игра в
расплывающиеся на тонкой бумаге
чернильные реплики так увлекла нас, что мы писали весь вечер, не произнося ни
слова.
"Я люблю тебя", - подвел итог Лещ и подчеркнул написанное двумя
энергичными, не допускающими никаких возражений
линиями.
И мне захотелось смять салфетку с признанием и вытереть ею испачканные
десертом губы.
...Когда мы вернулись домой. Лещ сразу же замер, как будто почувствовал
что-то неладное. Несколько секунд мы простояли
в темноте, к чему-то прислушиваясь.
- Что происходит? - наконец не выдержала я. - Ты что-то слышишь?
Не хватало еще, чтобы нерасторопные людишки Лапицкого, в чине ниже
лейтенантского, застряли здесь с обыском или
забыли традиционный "Сезам, откройся".
- В том-то и дело, что ничего. Мертвая тишина;
- Это что-то значит?
- Не знаю. Старик, - тихо произнес он, а потом приказал:
- Старик, иди сюда!
Пес, который обычно ждал своего хозяина поблизости от дверей, не появлялся.
- Старик, - уже громче позвал Лещ. - Иди сюда, хороший пес!
Никакого движения, никакого постукивания собачьих когтей по полу.
Я поднесла руку к выключателю, но Лещ перехватил мою ладонь.
- Подожди...
- Нужно включить свет. Глупо оставаться в темноте.
- Сейчас... Старик, иди сюда, я тебе говорю.
Сжав зубы, я все-таки вырвала руку из цепких пальцев Леща и повернула
выключатель. Над импровизированной кухней
зажегся зеленый успокаивающий свет лампы. А почти рядом с нами, вытянув седую
морду к двери, лежал Старик.
Он был мертв.
Он был мертв, я поняла это сразу: по беспомощно раскинувшимся лапам, по
страшно застывшему боку, по тусклой полоске
глаз, подернутой пленкой. Стойкий запах старой псины, который исходил от Старика
при жизни, теперь сгладился и перестал
быть резким. Но Лещ, - Лещ не увидел ничего, не захотел увидеть. Он присел на
корточки перед мертвым псом и осторожно
потрепал его по загривку:
- Вставай, парень. Пойдем погуляем... Там твои любимые вороны...
Господи, какие вороны среди ночи, он с ума сошел, Лещ... Неужели он не
видит, что собака мертва?..
- Я куплю тебе завтра твою любимую баночную ветчину... Помнишь, когда мы
переехали сюда и не могли найти
открывашки... Она лежала в ящике с книгами, кто только ее туда засунул... Я
открыл банку ножом, ты влез в нее всей мордой и
чуть не порезался... Вставай, парень. Завтра...
- Завтра ничего не будет, - я тронула Леща за напрягшееся и такое же
омертвевшее, как бок собаки, плечо. - Никакой
баночной ветчины. Он умер.
- Идем гулять, - Лещ все теребил ощетинившийся от смерти загривок Старика.
Видеть это было невыносимо.
- Прекрати, - почти с ненавистью сказала я. - Старик мертв. Разве ты не
видишь?
- Мертв? - глупо переспросил Лещ. - Почему мертв? Он сел на пол, положил к
себе на колени голову собаки и теперь
тихонько поглаживал ее.
- Он был старым. Ты же сам назвал его Стариком.
- Это была просто кличка. Просто кличка, не больше. "Почему бы нам вместе
не погонять ворон, старичок". Это была просто
кличка. Почему он не дождался меня?
- Он умер от старости.
- Почему он не дождался меня?..
Лещ прижался лицом к голове Старика, и плечи его глухо затряслись. Мать
твою, зло подумала я, что за странная сцена:
здоровый мужик, переживший в этой жизни все, видевший не одну смерть и сам
заглянувший ей в глаза, сидит на полу и, как
ребенок, неумело оплачивает кончину своей дворняги, годной только на то, чтобы
жрать баночную ветчину и смотреть на
черно-белый мир слезящимися глазами... Мать твою, мать твою, мать твою... Мне
захотелось ударить его - и только потому,
что сама я никогда не испытывала таких чувств. Никогда не испытывала и никогда
не испытаю.
Надеюсь, что не испытаю.
Я вдруг подумала о том, что у меня самой тоже была собака. В той прошлой
жизни, которую я отказалась вспоминать.
Ротвейлер, кажется, его звали Мик.
Микушка.
Если верить покойному Эрику, ротвейлер был предан мне. Ротвейлер был похож
на меня: злобная, хорошо тренированная
тварь, которая способна перегрызть глотку и порвать сухожилия кому угодно. А
никчемный Старик был похож на Леща. На
этом и остановимся.
Я налила полный стакан водки и принесла его Лещу.
- Выпей. Станет легче.
- Да, - он взял стакан и выпил его содержимое как воду.
Нельзя ничего говорить, сейчас это может только больнее ранить Леща. Поняв
это, я оставила их, тихонько забралась в
глубь кровати и свернулась клубком. Я почти теряла счет времени, то проваливаясь
в сон, то снова просыпаясь, а Лещ все сидел
и сидел в той же позе, покачивая мертвое тело собаки.
Потом он поднялся, как будто бы принял какое-то решение.
Я слышала, как он гремит ящиками за кухонной перегородкой, а затем
послышался грохот: видимо, потеряв терпение, он
вывалил содержимое ящиков на пол. Потом он подошел ко мне и несколько минут
прислушивался к моему дыханию.
- Ты не спишь? - спросил он.
- Нет, - ответила я.
Он аккуратно снял с кровати плед - шикарная мягкая шотландка, мечта
семейной пары средней руки - и расстелил его на
полу. Потом перенес на шотландку тело Старика и укутал его. Туда же полетел
огромный, устрашающего вида тесак. Ничего
более подходящего Лещ в своем доме, абсолютно не готовом к смерти собаки, не
нашел.
- Я поеду. Похороню его, - больше он ничего не стал объяснять.
- Да. Мне очень жаль... Я...
- Нет, - он понимал меня с полуслова. - Не нужно. Я сам.
Я нашла его руку и крепко сжала ее. Лещ не ответил на пожатие, отошел от
кровати и поднял Старика. Спустя несколько
секунд дверь за ним захлопнулась, и я осталась одна.
Странно, но смерть Старика принесла мне некоторое облегчение: я так до
конца и не поняла его хорошего расположения ко
мне, привязанность собаки раздражала меня, как будто бы она знала обо мне что-то
такое, чего не знала я сама. Отогнав от себя
эти навязчивые мысли, я вытянулась, забросила руки за голову и уже вполне трезво
подумала: ну что ж, Лещ, будем
рассматривать покойную псину как неожиданный подарок судьбы, уж сейчас ты точно
сломаешься. У тебя такое мягкое, такое
хрупкое, такое нежное сердце, кто бы мог подумать! Ты сентиментален, как член
нацистской партии с тысяча девятьсот
тридцать третьего года, ты веришь в то, что ставшие над твоей лохматой головой
звезды что-то значат, ты даже обрядил своего
пса в саван из очень дорогого пледа. Достойный жест.
А сейчас у тебя, Лещарик, есть только я.
Я лениво смотрела на сразу же ставшие бесполезными миски Старика. Должно
быть, у Леща не хватит мужества сразу
выбросить их на помойку, так они и будут кочевать с места на место, случайно
находиться в самый неподходящий момент и
вызывать чувство подзабытой жалости. А вот от тебя, Анна, даже собственных мисок
не останется, у тебя нет ничего своего,
есть только то, что внушил тебе Лапицкий, внушил Эрик, внушил шофер Виталик,
внушил телохранитель Витек с
простреленным плечом и его гнусный хозяин Илья Авраменко. И самое: страшное, что
ты, подобно сдохшей дворняге, уже
привыкла есть из навязанных тебе мисок. И попробуй сказать, что это тебе не
нравится.
Нравится, нравится, успокоила я себя. Конечно, нравится. А со временем я
вообще собираюсь переходить с этих рабских
пластмассовых мисок на саксонский фарфор и богемское стекло.
И никто меня не остановит.
...Я проснулась оттого, что Лещ, молча и отчаянно, прижимал меня к себе.
Все его руки были перепачканы землей, от
которой шел острый возбуждающий запах. Он был мертвецки пьян ("в сиську", как
сказал бы инструктор Игнат, "в три
женских передка", как сказал бы шофер Виталик, "в гроба душу мать и дочь
Монтесумы", как сказал бы сам капитан
Лапицкий).
Сейчас изгадит всю постель, вдруг с острой неприязнью подумала я, а ведь
тебе надо отвечать на его объятья, иначе
упустишь момент. Даже в волосах Леша запутались комья земли. От него шел
удушающий запах псины, напрасно я решила,
что смерть облагородила несчастное животное... Сжав зубы, я притянула голову
Леща к себе и обвила руками его затылок.
- Ну, успокойся, успокойся, милый...
- Я в порядке, - выдохнул он. - Я похоронил его. За Кольцевой.
- Успокойся. Я с тобой.
- Ты никуда не уйдешь?
- Никуда.
- Даже если узнаешь то, о чем я хочу рассказать тебе?
Тем более не уйду, голубчик, ты меня никакими кнутами не выгонишь,
развязывай свой пьяный язык, заклинала я, надо же,
какой симпатичный случай подвернулся... Все-таки вы нарезались, ваше благородие,
никогда вас таким не видела. Но это даже
на руку.
- Ты хочешь что-то рассказать мне? - Я боялась, я все еще боялась спугнуть
удачу.
- Да. Если я не скажу сейчас...
- Я слушаю.
- Еще осталась водка?
- Кажется, да, - я молила Бога, чтобы водка осталась. - Но, может быть,
перенесем на утро? Ты в таком состоянии...
- Я в нормальном состоянии. Просто... Просто если я сейчас не скажу, я не
смогу сказать потом. Я хочу, чтобы ты знала обо
мне все. Чтобы ты верила мне.
- Я верю. Я знаю о тебе все...
- Нет, не все. Я болен, - он сжал мои руки еще крепче.
- Надеюсь, не очень серьезно? - глупо сказала я. Вот они, ампулы в
ванной!.. Он болен, но почему такая простая мысль не
пришла мне в голову раньше? Я даже тряхнула головой от досады.
- Серьезно. Очень серьезно. Но сейчас у меня появился шанс. Я очень на это
надеюсь. Иначе все бессмысленно. Я был в
Свазиленде. Ты знаешь, где находится Свазиленд, девочка?
Я понятия не имела, где находится Свазиленд.
- Не знаю... Кажется, в Африке.
- Да. Крошечный прыщ на юге Африки. Я сам организовал для себя эту сопливую
служебную командировку, идиот, только
потому, что мало кто из русских бывал там. Тогда мне нравились саванна и
плантации сахарного тростника, как у Николаев
Гильена, плевать, что это на другом конце земли. Тогда мне нравились
негритянки... Нет, не то, прости, я говорю чушь, я
полный кретин. Еще в университете у меня была знакомая мулатка, что-то вроде
первой любви с большой натяжкой. Ее звали
Наташа, можешь себе представить, Наташа, цветок международного фестиваля,
феерическая связь ее матери с каким-то
делегатом из Ганы, Наташа из Замоскворечья. Но она так пила водку и так ругалась
матом, что я даже не решился переспать с
ней. Я безумно хотел ее, когда она мелькала где-то на заднем фоне, но как только
она приближалась, то становилась
обыкновенной московской халдой. Обыкновенной московской халдой, только цвет кожи
другой... Что за хреновину я несу... Ты
не должна слушать меня...
- Я слушаю тебя, милый.
- Но это быстро прошло. И точеная фигурка быстро прошла. Она была младше на
два курса, вышла замуж за парня с
мехмата, родила двойню, и ее страшно разбомбило, ничего не осталось от
экзотического цветка, только цвет кожи...
Интересно, он будет рассказывать мне о каждом своем намеке на связь? Тогда
мы не разгребемся и за двое суток...
- И когда я приехал в эту чертову... И не выговорить... - он действительно
не мог выговорить, количество выпитого давало о
себе знать. - Хрен повторишь... Мбабане... Так, что ли? Первое, что я сделал, -
я переспал с местной проституткой. Я никогда не
спал с проститутками. Это был первый и последний раз... Это был первый и
последний раз. Я и думать об этом забыл, ничего
особенного, только мускатный запах, который очень долго меня преследовал. Я и
думать об этом забыл, прошла прорва
времени...
Только теперь до меня стал доходить смысл сказанного. Он был так банален,
что я с трудом сдержалась, чтобы не
рассмеяться. Кровь на руке, которую он не дал мне даже рассмотреть, а теперь вот
эта гаденькая, но вполне понятная история-с
проституткой из города с непроизносимым названием. Уж не тривиальным ли СПИДом
ты болен, гордый, независимый Лещ,
гроза коррупционеров и нечистых на руку политических деятелей, владелец
телеканала, с которым нельзя не считаться,
великий кормчий своей телекомпании, кумир провинциальных журналистов и старых
крокодилиц-секретарш?..
- Все как-то забылось, у любого мужика бывают такие моменты, им не стоит
придавать значения. А потом началась эта
хреновина со здоровьем. Я не обращал внимания, старался не обращать...
Еще бы, туберкулезного детства тебе вполне хватило на всю оставшуюся жизнь,
и ненависти к любым болезням тоже. В
гробу ты их видел, Лещарик, одного усилия воли хватало, чтобы послать их
трехэтажным матом новосибирской окраины...
- А потом все рухнуло, - Лещ держался руками за мое лицо, чтобы
окончательно не свалиться в пропасть тягостных
воспоминаний. Земля на его руках пахла так остро, так жирно, так удушливо, что я
едва не теряла сознание, но и оттолкнуть его
не было сил. - Все всплыло в Югославии, в Вуковаре, когда меня свалил первый
приступ... А потом это ураганное воспаление
легких.
Воспаление легких, как же иначе. Ну вот и все. Пасьянс сложился. Последним
в стопке оказался трефовый король,
страдающий саркомой Капоши.
Давай, Лещарик, произнеси это слово, это название, - или ты хочешь, чтобы я
произнесла его вместо тебя? Конечно, это не
благородная чахотка и не рафинированный порок сердца, и даже не полузабытая
инфлюэнца. И даже не амнезия, которая
преследует меня с декабря. Но от СПИДа умирали и более значительные люди, чем
ты. Так что на Судном дне ты окажешься в
милой компании...
- Я должен был умереть. Я и хотел умереть. Но Марко, мой друг, начальник
полевого госпиталя, тогда шли боевые действия
в Хорватии, ты знаешь...
Слышала краем уха, не отвлекайся на мелочи, Лещ.
- ..он вытащил меня. Он провел интенсивный курс антибиотиков. А до этого
сделал все анализы. У меня СПИД, Анна.
Ему стоило большого труда произнести это. Но, когда слово было произнесено,
он обмяк, и даже пальцы разжались. Очень
кстати. Но, пересилив себя, я снова притянула его руки к себе.
- Да. Я поняла.
- Ты поняла? И что...
- Ничего. Это ничего не меняет. - Игра почти сделана, теперь важно не
лажануться в финале.
- Правда? Девочка...
Я поощрительно поцеловала его в переносицу. Только так и должна поступить
верная, самоотверженная женщина, эталон
всех самоотверженных женщин, почти декабристка.
- Но это еще не конец истории. Я вернулся в Москву... Мне оставалось не так
много времени, но больше всего я боялся не
смерти, нет, я ее перевидал. Больше всего я боялся, что кто-то узнает о болезни.
Компания только набирала силу, у нее было
много конкурентов, много недоброжелателей, сотни людей верили мне, сотни людей
готовы были сожрать меня с дерьмом. Я
не имел права умереть, бросить дело... Но и в одиночку справиться было
невозможно.
- И тогда ты рассказал все Зое, - задумчиво произнесла я.
Лещ потрясение смотрел на меня.
- Да. Я рассказал все Зое. Откуда ты знаешь?
- Ты же сам пригласил меня на должность психолога. Да и не надо быть
психологом, чтобы понять, что между вами
существует что-то, что связывает крепче любой постели.
- Я последний подонок, - запоздало покаялся Лещ. - Я просто использовал ее.
Я доверил ей свою тайну, заранее зная, что она
умрет, но никогда не оставит меня. Что, если бы она могла, она бы приняла в себя
эту болезнь. Только бы со мной было все в
порядке.
- Такая верность не может остаться неоцененной.
- Да. Я никогда не любил ее, не мог полюбить. Не мог полюбить, даже если бы
хотел. В институте мы были близкими
друзьями, два хороших парня. Лыжи, спортзал по средам и пятницам, водка с
кильками по воскресеньям, не больше. Она
объяснилась со мной только раз в жизни, напившись после защиты диплома. Она
сказала, что любит меня, что будет любить
меня всю жизнь.
- А ты залудил ей что-то вроде: "Я тоже люблю тебя, детка..." И поцеловал в
узкий лоб мокрыми губами, ведь так?
- Анна, Анна, я начинаю тебя бояться, - только и смог сказать Лещ после
долгой паузы. - Тогда я засмеялся, я действительно
поцеловал ее, но только в щеку, и сказал: "А я тебя, Зойка, просто обожаю!.."
- И больше...
- Больше ничего не было. За все двадцать пять, что мы знаем друг друга, она
больше ни разу не потребовала моей любви. Ей
достаточно было своей жертвенности. Когда я рассказал ей о... О своей болезни...
Знаешь, я предложил ей выйти замуж за меня.
Я никогда и никому не предлагал выйти замуж.
- Вот как? - Здесь Лещ не врал, он ни разу не был женат. - Смелое
предложение. И главное, своевременное.
Черт, черт, я даже прикусила губу: ты прокололась, Анна, что за цинизм и
туповатая ирония, не соответствующая моменту?
Побереги свои шпильки для Лапицкого. Но Лещ, казалось, не заметил злой иронии,
он отнес ее к ревности, влюбленный
дурачок. У тебя и без того шансы невелики, Лещарик, а теперь они и вовсе упали
до нуля.
- Ты не в счет. Ты - совсем другое... И ты не поняла. Я ведь не предлагал
ей спать с собой. Она была бы моей женой. Она бы
ни в чем не нуждалась. Но, если бы я подох, ее бы выкинули на улицу, ты
понимаешь?
Да уж, трудно не понять, страшная, как сама смерть, секретарша, основной
работой которой все эти годы было тихо обожать
Леща. Никто из современных богатеньких любителей сладкой жизни не потерпит рядом
с собой такую уродину. Если она
осенит своим присутствием любую презентацию, то никакая тартинка, никакой
бутерброд с икрой не полезут в горло. А добряк
Лещ имел неосторожность предложить ей роль фиктивной женушки, чтобы хоть как-то
отплатить за преданность. Это
выглядело еще муторнее, еще фальшивее, чем бриллиантовое кольцо на пальце у
Зои...
Лещ медленно трезвел. И по мере того как он трезвел, в глазах его
появлялось горькое сожаление оттого, что он все-таки не
выдержал, сломался и все рассказал мне. Но отступать было некуда, мы
благополучно перевалили кульминацию, и сейчас я
ждала только развязки.
- А потом случилась совершенно невероятная вещь. Зоя приехала ко мне. Она
никогда не приезжала ко мне домой, это табу,
так решила она сама... Но один-единственный раз она изменила себе. Она приехала,
чтобы сказать, что можно все исправить.
Что можно вылечиться. Что есть средство...
- Уж не она ли сама создала его на своей малометражной кухне? - снова
подколола я Леща, понимая, что говорю совсем не
то. Но удержаться было невозможно.
- У тебя нет оснований ненавидеть ее, - Лещ опять все понял по-своему. - Ты
- это другое... А тогда, полтора года назад, она
приехала ко мне и рассказала о своем брате, Владлене. У нее есть брат, он врач,
но занимается какими-то химическими
исследованиями. Так вот, он и его люди разработали уникальный препарат, не
имеющий аналогов в мировой медицине. Он
тормозит воспалительные процессы в пораженном СПИДом организме. И в перспективе
полностью излечивает. Я не поверил.
Но Зоя уговорила меня принять небольшую дозу. Это было прошлой зимой,
тринадцатого декабря, я хорошо запомнил дату... Я
вообще очень хорошо запоминаю даты... Как раз было обострение. Я потерял десять
килограммов, не вылезал из ангин и
неделю почти не вставал... Ты знаешь, что такое не вставать с постели при моей
профессии и при моем положении в
компании?.. Так вот, она все-таки уговорила меня, хуже все равно не было бы.
- И чудо произошло, - без тени иронии сказала я.
- Да. Чудо произошло. Я почувствовал себя лучше, значительно лучше. Я уже
не надеялся на ремиссию... Но когда я на
следующий день встал с постели... Я чуть с ума не сошел. Ведь подобные
исследования тянули как минимум на Нобелевскую
премию. Ты понимаешь? Я передал этому Владлену через Зою, что готов взять на
себя вопрос полноценных клинических
испытаний, выйти на самый верх, у меня достаточно большое число влиятельных
друзей. Исследованиям могли бы придать
статус национальной программы. И мы имели бы приоритет в исследовании и лечении
СПИДа...
Господи, Лещ, что за пафос, ты все-таки безнадежно ушиблен своим
...Закладка в соц.сетях
