Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...ефилировала мимо него как на подиуме показа мод
для домохозяек из глубинки. - Никому и в голову не придет за тобой волочиться, а
тем более трахнуть на свежих простынях.
Разве что парой пивка угостить после трудного офисного дня!
- Первый комплимент, который я заслужила, - удовлетворенно заметила я. - Я
тебе нравлюсь?
- Умопомрачительная посредственность!
- Правда?
- Но со стерженьком, со стерженьком. Такая вполне может все бросить и
пуститься во все тяжкие.
- Во все тяжкие?
- Тяжкие телесные повреждения, я имел в виду.
Я вздохнула. Сейчас мне предстояла самая неприятная часть разработанного
мной и Лапицким плана.
По хорошо проработанной легенде Егор Самарин приехал в Москву специально
для того, чтобы выйти на Меньших. Он
привез с собой материалы, касающиеся аферы с военной техникой, где напрямую
назывались люди, которые контролировали
канал переброски непосредственно в городе N, и - опосредованно - их московские
покровители. Бумаги имели убийственную
силу и, попади они к Лещу, практически перечеркивали начинающуюся политическую
карьеру министерского куратора аферы.
По той же легенде, Егор Самарин обычно останавливался у своей приятельницы,
скромной секретарши, с которой
познакомился много лет назад на Медео. В этот раз, не без оснований опасаясь за
свою и ее жизнь, он предпочел гостиницу
"Золотой колос". Туда же, поняв, что за ним возможно наблюдение, он и вызвал
свою подругу. У Егора было несколько
шапочных журналистских знакомств в Москве, но ни одному из них он не доверял.
Куда больше он доверял Меньших: у него
были все номера его телефонов - рабочий, домашний и сотовый.
Понимая взрывоопасность материалов, он сразу же передал их на хранение
третьему лицу, скромной неприметной
секретарше, в роли которой должна была дебютировать я.
Развязка наступила получасом позже, когда псевдосекретарша якобы уже
покинула гостиницу. С ничего не подозревающим
Егором не стали церемониться. В то самое время, когда я демонстрировала
Лапицкому свои способности к перевоплощению,
Егор Самарин лежал на полу гостиничного номера с двумя дырками в голове и с его
телом уже работала следственная бригада.
...Я рассеянно слушала последние наставления Лапицкого, в которых больше не
нуждалась, и также рассеянно размышляла о
неизвестном мне Егоре Самарине. На фотографиях, которые раздобыл Лапицкий и
которые я внимательно изучила, был заснят
самый обыкновенный человек с провинциальной, почти мальчишеской челкой и
безвольной линией подбородка. Никакой не
борец, типичный обыватель, которому явно не повезло со временем и местом
рождения. Даже странно, что он решился
заниматься вопросами армии, тихая сытенькая газета "Из рук в руки" - самое
удобное для него место. Еще вчера вечером я
лежала в кровати, потягивала свою любимую можжевеловую водку и рассматривала
фотографии Егора. И лениво думала о
фирменном поезде из города N, в третьем вагоне которого едет сейчас в Москву,
навстречу своей смерти, хороший поэт и
плохой журналист Егор Самарин. Он полон радужных надежд, он выпускает первую
книжку, он выпил с попутчиками
дешевого дагестанского коньяку, купленного в ларьке на вокзале. Он стоит в
тамбуре и курит свои любимые болгарские
сигареты "Родопи", которые ненавидят все его случайные любовницы. И смотрит в
темную и такую многообещающую ночь.
- А ведь тебе кранты, парнишка, - вслух сказала я и щелкнула пальцем по
фотографическому изображению Самарина.
Спокойной ночи, Анна.
Но вопреки всему, я не смогла заснуть до самого утра. Что-то в глубине
души, что-то человеческое, что еще не окончательно
умерло во мне, глухо и отчаянно протестовало против такого порядка вещей. Когда
я бросила Лапицкому идею с подставной
журналисткой, с подставной, придуманной судьбой, я даже не подозревала, что это
как-то заденет судьбу реально
существующих людей, что кто-то должен будет умереть только потому, что мне очень
захотелось помериться силами со всем
окружающим миром. И эта дурацкая затея с издательством, ничего циничнее и
придумать нельзя. Рукопись Самарина
действительно провалялась в этом издательстве несколько лет, возможно, она
вообще была утеряна или сдана в архив за
ненадобностью. А теперь такой блеф с публикацией, но только так Егора можно было
выманить в Москву...
Анна, наблюдавшая за мной из темной половины души, та, прошлая Анна,
любительница Хичкока, убийств и дешевых
инсценировок, поставила подбородок на ладонь и улыбнулась: с другой стороны, у
маленького нестойкого человечка Самарина
было несколько дней настоящего счастья - книга, возможное признание,
перспективы, - ради этого счастья не грех заплатить и
самую высокую цену...
Я провалилась в сон всего лишь на полчаса и проснулась с безумной идеей:
поехать на вокзал, перехватить Самарина, пока
он еще жив, попытаться спасти его.
Но это невозможно. Это уже невозможно. Маховик запущен, и ты находишься в
самом сердце этого маховика.
Ты не спасительница, Анна, приди в себя и успокойся.
Я успокоилась. Я пришла в себя. Я настолько пришла в себя, что сейчас, стоя
перед Лапицким, играючи отражала все его
приличествующие случаю реплики.
- Ну что, начнем избиение младенцев? - весело сказал Лапицкий, хотя глаза
его стали настороженными и в уголках губ
залегла горькая складка. - Ты окончательно решила? Может, обойдемся малой
кровью?
- Мы и так обойдемся малой кровью, - успокоила капитана я. - Я не дам себя
убить, да это и не в ваших интересах.
- Тогда идем.
...Я стояла против них двоих в тренировочном зальчике, который так
ненавидела. Инструктор Игнат был совершенно
спокоен, а вот капитан заметно нервничал.
- У тебя такая морда, как будто собираются метелить не меня, а тебя, -
подначила я капитана, сама отчаянно труся.
- Заткнись и дай сосредоточиться.
Это было самым узким местом операции: меня должны были сильно избить,
настолько сильно, чтобы Лещу, когда я
появлюсь у него, и в голову не пришло отправить меня куда-нибудь. Он просто
будет вынужден ухаживать за избитой и
раненой женщиной - это вполне в его стиле, если судить по досье. Все это время я
готовила себя к боли, которую придется
перенести, я почти успокоилась. Вот и сейчас я была спокойна. Я не понимала
только одного - почему сам Лапицкий вызвался
исполнить такую грязную работу: у него в запасе было несколько профессиональных
спортсменов-садистов, которые сделали
бы это с большим удовольствием. Когда я спросила его напрямик, он долго думал и
выдал что-то совершенно фантастическое:
"Я сделаю это лучше других, хотя в любом другом случае не коснулся бы тебя даже
пальцем. Просто я тебя чувствую. Ты
понимаешь?
Чувствую".
- Наконец капитан собрался. Он потер лицо ладонями и глухо сказал:
- Начнем. Давай, Игнат.
Они повалили меня на маты и стали избивать. В первый момент мне показалось,
что я теряю сознание от боли, и, чтобы
хоть как-то обезопасить себя, сжалась в комок, прикрыв лицо руками. Боль
пронзала меня, выворачивала наизнанку, казалось,
что все тело попало в гигантские шестерни, еще немного, и я умру...
А потом наступил просвет, я даже стала различать силу и частоту ударов; и
Лапицкий, и Игнат били жестоко и всерьез, но
били по-разному: Игнат чуть глуше и деликатнее, Лапицкий - острее и чаще, это
даже было похоже на извращенную страсть.
Справившись с первой волной боли, я даже стала различать голос Лапицкого:
- Ори! Ори, только не молчи, слышишь!
- Я же не у гроба любимого мужа. И не рожаю, - едва шевеля разбитыми и
мгновенно распухшими губами, пошутила я. -
Делай свое дело, сволочь!
- Давай, давай, ругаться тоже можешь, - орал он, а я по-прежнему молчала, -
потерпи еще минуту...
Еще минуту, с ума сойти, но ты сама это выбрала: всего лишь маленькая
расплата за людей, которые погибли. За людей,
которых ты даже не оплакала, потому что оплакивать ты не умеешь, ты не умеешь
самого главного в жизни, беспамятная сука,
тварь без роду и племени, возомнившая себя вершительницей судеб... Господи, как
больно... Прости меня, Эрик, прости меня,
Фигаро, прости меня, Егор, и ты, Марго, прости меня... Простите, простите,
простите...
Наконец все прекратилось. Кто-то из двоих неудачно смазал меня ногой по
лицу: правый глаз моментально заплыл, и я, с
трудом подняв голову, как в тумане увидела, что Игнат вышел из зала, покачивая
бугристой равнодушной спиной. Сейчас он
даже вызвал у меня восхищение: точно работает, легкое сотрясение мозга я
получила, судя по всему, и именно от его удара - в
таких вещах меня тоже научили разбираться. Научили относиться к своему
собственному организму как к механизму, который
можно собирать и разбирать с завязанными глазами.
Было нестерпимо больно, но не так нестерпимо, как я ожидала. Сейчас главное
не расплакаться перед Лапицким, не
закричать в голос. И встать.
Встать.
Я хотела подняться и не могла. Ничего более унизительного и придумать
нельзя. Из разбитых губ текла кровь, и я ощупала
рот языком: только бы зубы были целы, не хватало еще зазря потерять их, хороша
женщина-вамп с просветами в деснах...
Кажется, все было в порядке. Все остальное заживет...
Я снова попыталась встать и снова рухнула на маты. Ничего не скажешь,
профессиональные палачи, за пять минут отделали
меня так, что родная мама не узнает... Ах, черт, я же договорилась с собой
никогда не упоминать того, чего не знаю...
- Не вставай, полежи немного на спине, - услышала я вязкий от сострадания
голос капитана. Что-то новенькое, простые
человеческие чувства прорезываются у него, как молочные зубы у младенца. Ай да
капитан. Я попыталась улыбнуться - и чуть
не закричала от боли.
- Ты как?
- А как ты думаешь?
- Мать твою, и глаз зацепили... Подожди, я сейчас сгоняю за чем-нибудь
холодным, приложим...
- Не смей! - сплюнув кровь, остановила я его. - Этого не хватало. Надо же
соображать, у несчастной секретутки нет ни
времени, ни сил, ни ассистентов, чтобы заниматься собой и своим дурацким глазом.
Ей бы ноги унести... Сейчас немного
оклемаюсь и встану...
Но Лапицкий не дал мне встать, он сам, как подкошенный, рухнул на колени
рядом со мной и взял мое лицо в ладони.
- Девочка... Прости... Прости меня, будь все проклято.
- Какое "прости"? Ты, кажется, становишься похож на сентиментального
генерал-майора в отставке. Это же работа, капитан.
Это моя идея, и я ее воплощу. Все в порядке. Не стоит изменять себе, карманный
Мефистофель...
Его руки закаменели, а горькая складка у губ стала еще горше:
- Ну что ты за человек?
- Ты же сам меня такой сделал, не забывай, - наконец-то, избитая и
бессильная, я все могла сказать ему.
- Да. Да. - Минутная слабость прошла, и капитан снова стал собой. Он даже
устыдился душевного порыва. - Это точно.
Штучка вышла еще та. Что теперь?
- Теперь - последний акт.
- Может быть, отыграем его ближе к вечеру и ближе к Лещу? Тебе же придется
часа четыре мотаться, а если еще с
простреленным плечом... - он снова сбился на жалость.
- - .Все должно быть правдоподобно. Ты же сам говорил, что он работал у
югов в полевом госпитале. Свежую рану всегда
можно отличить даже не специалисту. А и рана, и потеря крови - все должно быть
достоверным. Иди. Я сейчас поднимусь.
Теперь он не сопротивлялся. Он поднялся с матов и, не глядя на меня, пошел
к двери. И, уже взявшись за ручку, сказал, не
оборачиваясь:
- Знаешь, Анна, я начинаю тебя бояться.
- Неужели ты можешь кого-то бояться? Ты?!
- Я даже представить себе не могу, что будет, когда ты заматереешь.
- Да ничего не будет. Стану только более изощренной сукой, только и всего.
С меня штраф за "суку".
Он ничего не ответил. Он вышел из спортзала, плотно закрыв за собой дверь,
как будто бы захлопнул дверь в собственную
душу.
Я лежала на матах и смотрела в высокий, отделанный деревом потолок. Боль
билась во всех клеточках, а вместе с ней
поднималось неведомое мне чувство охотничьего азарта, жажда помериться силами не
только с Лещом, но и со всем миром.
На моей стороне только я сама, но и этого будет достаточно, чтобы победить...
Через двадцать минут я уже была на ногах. Каждый шаг давался с трудом, но
теперь мне было наплевать на боль. Лапицкий
уже ждал меня в тире, бесцельно вертя в руках "Макаров". Я сама настояла на
тире, где живой мишенью будет именно
несчастная секретарша. Снисходительный дружеский выстрел с близкого расстояния
не устраивал меня.
Морщась от боли во всем теле, я встала под мишенями, а Лапицкий
сосредоточенно, как на тренировке, натянул наушники и
поднял пистолет.
- Да ты просто Вильгельм Телль, - не удержалась от подколки я. - Извини,
яблока нет, есть только я.
- Не боишься, что сейчас пристрелю тебя и вся твоя карьера закончится, не
начавшись? - неожиданно зло бросил он.
- Сейчас уж точно не пристрелишь, - я была спокойна, - потом, может быть.
Но это уже будет другая история. Давай.
В который уже раз за сегодня я понукала его! Он снова поднял пистолет и
подержал его на весу. Прямо на меня смотрело
равнодушное маленькое отверстие, вороненый тоннель в другой мир, где уже были
люди, которых я знала. Холодок пробежал
по моему позвоночнику, и мне захотелось выйти из циничной и безжалостной клетки,
в которую я сама себя загнала... Не давая
разрастись этому чувству, я снова крикнула:
- Стреляй же!..
- Не могу, - он растерянно смотрел на меня, на пистолет, - я не могу этого
сделать.
- Стреляй же!
Видимо, я переоценила свои силы, страх уже наступал, он побеждал боль, он
легко клал ее на обе лопатки, еще минута, и он
водрузит флаг над поверженным городом моего мужества... А мне еще нужно успеть
повернуться к нему спиной, чтобы
выстрел настиг меня сзади, бедную секретаршу, так чудесно спасшуюся от
преследования, чтобы довести правдоподобие
ситуации до абсурда.
- Стреляй, сволочь! - Я не выдержала. - Со своей женой ты так не
церемонился. А я не церемонилась с твоим покойным
другом...
Это был запрещенный прием, но он сработал безотказно: подняв пистолет,
капитан навскидку, не целясь, выстрелил. Плечо
залило огнем, я упала и на секунду потеряла сознание.
Очнулась я только тогда, когда надо мной склонился капитан с перекошенным
от страха лицом.
- Все в порядке, - прошептала я, хотя плечо жгло так, как будто по нему
водили раскаленным утюгом.
- Нужно остановить кровь, сейчас я перевяжу тебя... - Он бегло осмотрел
рану и принялся зубами разрывать пакет, который
прихватил, видимо, тогда, когда бежал ко мне. - Пуля прошла навылет, ничего не
задето... Чистая работа.
- Профессионал. Ворошиловский стрелок. Горжусь тобой, - сквозь сжатые зубы
сказала я.
- Я ведь мог убить тебя.
- Нет. Не мог.
- Что ты кричала мне? - Опять в самой глубине его глаз угнездилась знакомая
мне застаревшая ненависть.
- Если не слышал - ничего. Если слышал - все это не правда.
- Ты говорила об Ольге... О моей жене.
- Я ничего не знаю о твоей жене.
- А Олег? Ты что-то вспомнила?
- Нет. Просто нужно было как-то заставить тебя шевелиться...
- Ты рисковала. Я мог бы разнести тебе голову. И я это сделаю, если будешь
использовать запрещенные приемы.
- Я всегда буду использовать запрещенные приемы, - почему-то теперь, после
выстрела, мои собственные ненависть и сила
окрепли настолько, что могли сразиться с его силой и его ненавистью ко всему
миру, - и ты это знаешь, как никто.
- Да. Я это знаю. Потерпи немного, сейчас я тебя перевяжу...
- Но не бинтами же, герр капитан, - я почему-то вспомнила старую присказку
шофера Виталика, которая покорно пришла за
мной из той жизни, где я была только растением с собственной отдельной палатой.
- Соображать надо, говорю вам в который
раз. У меня никаких бинтов быть не может, я же испуганная секретарша, а не
заведующая травматологическим отделением.
Рвите блузку.
Совершенно деморализованный, он вытащил блузку из юбки и неумело, зубами,
оторвал тонкую неровную полоску ткани.
Это оказалось хлипкой преградой. Через минуту рукав полностью пропитался кровью
и разбух.
Боль была нестерпимой, но я все же приспособилась к ней и не потеряла
способности соображать.
- Ну все, - попыталась я улыбнуться капитану. - Предварительные изыскания
проведены неплохо. Теперь отправляемся на
охоту. Где мой "Кадиллак"?
- Безумная женщина, - капитан покачал головой. - Ты просто безумная
женщина, тебя лечить надо, а не на какие-то задания
отправлять. Помочь подняться?
- Я сама. Я все делаю сама.
С сегодняшнего утра мы как будто поменялись ролями: я диктовала условия. А
капитану приходилось только соглашаться.
Он как будто обмяк и отпустил поводья. Если бы сегодня мне не предстояла самая
главная встреча в моей жизни, - встреча,
которая поможет мне понять, чего же я действительно стою, - я бы купила водки и
напилась на радостях.
Все-таки я тебя поломала, мальчик, я нашла на тебя управу. И не в постели
даже, это была бы дешевая победа. Нет. Я буду
заниматься твоим делом, и буду делать его лучше тебя. Я буду подставлять всю эту
высокопоставленную, погрязшую в грязи
шваль, я буду сталкивать ее лбами, я буду шантажировать ее, я буду играть на ее
слабостях, я буду заставлять ее пороки греться
на солнце, я буду обладать той властью, которая тебе и не снилась, капитан!..
То смутное, неопределенное, яростное влечение, которое я испытывала к
капитану, исчезло как дым. Я не удерживала его,
потому что поняла его причину: больше всего мне хотелось переспать не с Костей
Лапицким, а с той самой лукавой властью,
которую он имел над всеми людьми, которые его окружали. Теперь и я получила
частичку ее, а скоро получу еще больше.
Ноздри мои трепетали, здоровый глаз весело смотрел на Лапицкого: так
нестерпимо весело, что он даже опустил ресницы.
- Что с тобой происходит, девочка, не могу понять.
- Избил, прострелил плечо - и еще спрашиваешь, что со мной происходит? Да
ты большой оригинал, Костя Лапицкий.
Он взял лицо в горсть, взглянул на меня сквозь пальцы и произнес задумчиво:
- Нет, не то... Я тебя никогда такой не видел.
- Какой?
- Такой... Такой полной жизни. Такой красивой. Неужели все это так
возбуждает тебя?
- Возбуждает - это пошлое слово. Но оно, пожалуй, подходит. Пусть будет -
"возбуждает". Я только сейчас начинаю жить. А
я знаю, что такое "не жить". Ты не знаешь, а я знаю...
Ай да Костя, в чутье тебе, подлецу, не откажешь. Звериная интуиция.
- Я знаю, что такое "не жить". Сегодня утром убили человека. Убили ни за
что, хотя он мог счастливо прожить жизнь,
жениться на библиотекарше и даже дождаться внуков. Копал бы себе картошку на
даче, телевизор бы смотрел по вечерам,
сериал "Секретные материалы". Но он лежит сейчас в морге с дыркой в голове,
потому что ты придумала эту комбинацию.
Только ты.
- Ну, ты тоже приложил руку к этому убийству, - теперь мысль о несчастном
Егоре Самарине лишь глухо царапнула меня. -
Думаю, это не единственное убийство, к которому ты ее приложил. Покойный
несчастный Фигаро мог бы многое рассказать по
этому поводу. Я по сравнению с тобой - жалкая дебютантка.
- Если так будет продолжаться дальше, ты очень скоро станешь примой, - он
сжал челюсть и загонял желваки по щекам.
- Только на это и надеюсь, друг мой. Пойдем...Когда мы вышли из тира, все
встало на свои места:
Лапицкий снова стал самим собой - надменным и фанатичным мозговым центром.
Мне же отводилась роль правой, хотя и
раненой, руки.
- Довезу тебя в этой колымаге до города, - Лапицкий кивнул на старушку
"Оку". - Отдохнешь, потому что потом тебе трудно
будет вести машину с раненой рукой. Там тебя возьмут под наблюдение наши люди.
Подъедешь к его дому, у него квартира
возле Курского, адрес ты знаешь. Позвонишь от подъезда, там телефон-автомат, он
исправен. Ну а дальше, как договорились.
Ты поняла?
- Да.
- Тогда с Богом.
- Вот только Бога, пожалуйста, не поминай.
- Ладно, тогда к черту. - Он осторожно поцеловал меня в покрытый испариной
лоб, как будто прощался, хотя нам предстояло
провести вместе еще несколько часов.
- Вот это тебе больше идет.
- Ты все-таки сука, - сказал он с восхищением.
- С тебя штраф, - мне вдруг отчаянно захотелось никуда не ехать, остаться,
вернуться... Вот только куда вернуться? Сбросив
наваждение, преодолевая боль в плече, я все-таки закончила:
- Получу, когда вернусь...
...Я была полностью измотана. Сидя за рулем "Оки" в маленьком переулке
возле Курского вокзала, прикрывая раненое
плечо, я уже несколько раз впадала в полузабытье. Ничего нового в нем я не
увидела - те же смутные обрывки лиц, которые
невозможно вспомнить, те же смутные обрывки фраз, которые невозможно
воспроизвести. Лицо погибшего больше месяца
назад Фигаро накладывалось на лицо убитого сегодня Егора Самарина, которого я
никогда не видела. Мои мертвецы не хотели
покидать меня, они терпеливо ждали. Я тоже ждала. Я уже успела приспособиться к
раненой руке, я даже нашла удобное
положение: чуть вытянуть ее вдоль тела и прижать к груди. Дневная кровь
запеклась и теперь коркой, как нимбом, окружала
рану.
Тело саднило от синяков, заплывший глаз ничего не видел и слезился, да и
легкое сотрясение мозга давало о себе знать, -
временами я даже с отчаянием думала, что переоценила свои силы. Я была
совершенно одна, хотя знала, что совсем рядом, в
каких-нибудь двухстах метрах, стоит машина людей Лапицкого, которые наблюдают за
мной. Я даже знала марку машины:
ничем не примечательная серая "девятка".
Такая же, какая была у Фигаро.
Теперь, предоставленная сама себе, я вдруг вспомнила о нем. Об убийстве
Кожинова целую неделю говорила вся Москва. И
не столько о самом Кожинове, сколько о несчастном Олеге Куликове.
Чертов капитан как в воду глядел: если бы истории любви Марго и Кожинова не
было, ее стоило бы выдумать. Продажные
журналисты сделали все, чтобы превратить банальное заказное убийство в
романтическую драму с двумя смертями в финале.
Но не только у журналистов, а и у следователей не было никакой другой версии:
убийство из ревности, в котором замешаны
молодой гений и культовая актриса нескольких поколений, устраивало всех. Марго,
единственная оставшаяся в живых
участница трагедии, едва оправившись от потрясения, была вынуждена уехать в
Прагу, куда ее уже давно звали работать.
Самым поразительным было то, что за день до отъезда ее видели на могиле
Куликова, о чем и сообщили почтеннейшей
публике в воскресном светском приложении одной крупной газеты. Марго оставила
там три роскошные розы. На стебель одной
из них был надет серебряный перстень - жест, достойный великой актрисы...
О Кожинове говорили меньше всего.
... Морщась от боли, я отогнула рукав и посмотрела на часы - почти полночь.
Что-то задерживается наш телемагнат, так
можно и подохнуть от потери крови, чего доброго... От непроходящей боли мне все
время хотелось плакать, и я злилась - на
себя, на Лапицкого, на Михаила Юрьевича Меньших по кличке Лещ. Только не
поддаваться слабости, не дать себе
окончательно власть в забытье.
Я не впала в забытье, я пыталась держать себя в руках. И когда силы уже
совсем оставили меня, серая "девятка", следившая
за мной, дважды мигнула фарами.
Слава Богу. Ты вернулся. Ну, жди гостей, Михаил Лещ. Стараясь не тревожить
раненую руку, я тронула с места "Оку".
Через пять минут я уже была во дворе обычного московского дома, где на самом
верхнем этаже жил Михаил Меньших. У
Леща, помимо квартиры возле Курского, была еще дача на ленинградском
направлении: роскошный двухэтажный особняк. Но
там почти всегда сшивались его журналисты. Сам же Лещ предпочитал свой чердачный
вариант пентхауза. Выдержки ребятам
Лапицкого было не занимать, - он вернулся домой около часа назад, и все это
время я терпеливо ждала, когда же пройдет этот
проклятый час. Невзирая на мое плачевное состояние, они сообщили мне о приезде
Леща только сейчас.
Возле подъезда Меньших сиротливо торчала телефонная будка. Подогнав "Оку"
вплотную к ней, я несколько минут
просидела, закрыв глаза.
Сейчас-то все и начнется.
Удачи тебе, Анна.
Я с трудом выбралась из машины: голова Страшно кружилась, колени
подгибались, во рту, казалось, навечно поселился
свинцовый привкус. Телефон Меньших я помнила наизусть. Набрав номер и упершись
лбом в телефонный диск, я считала
долгие гудки. Наконец на другом конце провода низкий бархатный голос произнес:
- Слушаю вас.
- Мне нужен Меньших, - даже играть не приходилось, мой голос прерывался и
слабел с каждой минутой.
- Это Меньших. Слушаю вас.
- Нам нужно встретиться. У меня материалы для вас. Очень важные. Егор
просил... Егора убили сегодня. Он приехал только
утром из... - я назвала родной город Самарина. Лещ не мог не знать о нем и
именно в контексте аферы с военной техникой. По
материалам досье он заинтересовался этой проблемой как раз после того, как
министерский куратор начал активную
подготовку к политической деятельности. - Кажется, его убили... Он дал ваш
телефон и адрес. Он знал, что ему угрожают. Он
передал материалы мне.
- Где вы? - Лещ заглотнул наживку. Иначе и быть не могло: слово "материалы"
действовало на него как красная тряпка на
быка.
- Здесь. Внизу. Он дал ваш адрес, Егор. Его убили. Я...
- Как вас найти?
- Красная "Ока". Быстрее, пожалуйста... Сейчас он выглянет из окна своего
навороченного пентхауза, бесстрашный Лещ, и
увидит маленькую машину возле телефонной будки.
- Хорошо. - Он ни секунды не сомневался, отчаянный парень, он ничего не
боялся. Он слишком часто уходил от смерти,
чтобы бояться. - Ждите меня.
- Быстрее, - слабым голосом прошептала я и нажала на рычаг.
Все. Теперь он выйдет. Через три минуты он будет здесь. Теперь можно
расслабиться, можно выпустить загнанную в угол
боль на свободу, можно даже потерять сознание. Теперь все можно.
Телефонная трубка повисла на проводе. Я опустилась по стеклянной стенке
телефона-автомата прямо на грязный резиновый
пол. Проваливаясь в беспамятство, я все-таки увидела вышедшего из подъезда Леща.
Я сразу узнала его: именно такой, каким я
его и представляла, самый достойный противник из всех возможных.
Высокая мощная фигура (привет из далекой ранней юности, от маленького
тщедушного туберкулезника), гордо посаженная
голова, открытое л
...Закладка в соц.сетях
