Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...как развлечь личный состав.
Снег в мае, шезлонги на открытой террасе,
альпийские луга, эдельвейсы - те самые, которые одичавшие альпинисты
подбрасывали мне в палатку... Те самые, только с
австрийским акцентом... Стоп-стоп, Анна, я даже тряхнула головой, чтобы
избавиться от наваждения, ведь альпинисты и
эдельвейсы - они не имеют ничего общего с тобой. Это всего лишь легенда,
сусальная сказочка, которую ты рассказала
Лещарику на ночь. Не стоит так вживаться в образ влюбленной женщины, иначе ты
рискуешь не выйти из него...
Впервые за несколько недель мне захотелось вусмерть надраться, чтобы
заглушить пустоту, которая поселилась во мне и
завладела моей душой. Пожалуй, стоит поехать к себе, купить можжевеловой водки и
соленых огурцов и выпить за здоровье
всех будущих врагов. Ты хорошо поработала, ты сделала все как нужно, ты сдала
человека, доверившегося тебе, и даже не
чувствуешь сейчас угрызений совести. Но что-то мешало окончательно расстаться с
Лещом, окончательно похоронить его.
Духи. Дурацкие духи, которые он подарил мне.
Дурацкие духи, которые внесли секундное замешательство в мою душу. Они не
принадлежат мне, они должны
принадлежать совсем другой женщине: чуткой, ранимой, трепетной и нежной. Ничего
похожего на меня.
Я вдруг вспомнила о давно забытой медсестре из клиники, кажется, ее звали
Настя. Настя Бондаренко.
Единственная, кто отнесся ко мне с состраданием, маленькая медсестра,
птичка на жердочке, именно так я подумала о ней,
когда увидела впервые. Трогательная клептоманка, тянущая почем зря сигареты и
медицинские карты больных... Тогда она
проявила ко мне участие, она отерла мое разбитое лицо тогда в туалете, она даже
погладила меня по волосам. И эта книга -
"Тайна имени"... Она что-то говорила мне о моем аборте, она даже собиралась
выяснить все подробности у анестезиолога
Павлика. Отличный повод, чтобы позвонить ей и по-бабски посплетничать. А заодно
и узнать кое-что о Павлике и - если
повезет - о Владлене. Пригласить ее в свою скромную девичью светелку на
"Кропоткинской", рассказать что-нибудь
жизнеутверждающее из своей новой жизни - я ведь могу придумать о себе какую
угодно историю, и все они будут выглядеть
правдой. Подарить духи, порасспросить о грузине-хирурге, устроить симпатичные
девичьи посиделки, почему нет?
Я без усилий вспомнила ее номер телефона и прямо на улице, едва выйдя от
Лапицкого, позвонила ей по сотовому Леща.
Если опять будут долгие гудки, остается только повеситься или признать, что Бог
все-таки существует, если хранит таких
милых девушек, как Настя, от таких порочных девушек, как я.
Долго ждать не пришлось. На том конце взяли трубку, и мрачный мужской голос
произнес:
- Да. Слушаю вас.
- Попросите, пожалуйста, к телефону Настю, - невинным голоском близкой
подруги произнесла я.
Воцарилось долгое молчание. На секунду мне даже показалось, что связь
прервалась.
- Алло! Настю, пожалуйста.
- Ее нет, - наконец ответили мне.
- Она в клинике, на дежурстве? - Мой голосок стал еще более невинным, ни
дать ни взять наперсница по любовным
игрищам и забавам.
- Она умерла, - резанул голос. Трубку бросили. Умерла, повторила я про
себя. Как просто. Умерла. Может быть, я не туда
попала, а на другом конце телефонного провода жила другая Настя Бондаренко,
другая девушка с таким же именем, смерть
которой не выглядела такой несправедливой. Не птичка на жердочке, а вульгарная
девица, замеченная в связях с
азербайджанскими торговцами зеленью и первыми грунтовыми огурцами? Совсем другая
Настя Бондаренко, не такая милая,
не такая трогательная в своем безнадежном желании помочь. Интересно, отчего она
умерла, она не производила впечатления
больного человека? Впрочем, это легко выяснить, тем более теперь, когда я знаю
адрес клиники, в которой лежала. Вот только
зачем тебе это нужно, Анна? Она умерла - это следствие, а кого могут волновать
причины, когда ничего невозможно
исправить.
Я сидела на скамейке в каком-то случайном дворе недалеко от дома капитана.
Совсем рядом катались на сломанной карусели
дети, а я мрачно курила "Житан" и размышляла.
Известие о смерти девушки, которую я даже и узнать-то толком не успела,
вдруг отозвалось во мне неожиданной и почти
неприличной болью. Что-то здесь не так, подсказывало мне чутье, взлелеянное
первоклассным фокстерьером Костей
Лапицким. К смерти всегда нужно относиться подозрительно, она не заслуживает
доверия, тем более такая - телефонная,
отрывочная, так толком ничего и не сказавшая о себе. Я вытащила из сумки духи,
подаренные Лещом. Им не повезло так же,
как и Михаилу Юрьевичу Меньших, бывшему охотнику, а ныне - объекту промысла. Они
никогда не обретут хозяйки. Я
меланхолично откупорила пробку и вылила содержимое флакона на грязный песок -
прощайте, мечты о голубых лагунах и
нежных спинках крабов на отмелях. И только теперь заметила, что какая-то девочка
лет пяти в спущенных гольфах и
развязанных бантах в косицах неотрывно смотрит на меня.
Вернее - на флакончик в моих руках, центр детской Вселенной, предмет
вожделений, источник радостей и украшение
кукольного уголка. Я улыбнулась ей самой настоящей улыбкой (так искренне я не
улыбалась за последнее время никому). Она
тоже ответила мне улыбкой, на секунду мелькнули маленькие, не очень хорошие
молочные зубы.
- Возьми, - сказала я девочке и протянула ей пустой флакон.
Она робко подошла, но за стеклянную бутылочку ухватилась цепко. И сразу же
поднесла ее к носу.
- Что нужно сказать тете? - все так же улыбаясь, спросила я.
Немного помявшись, девочка ответила тихим "спасибо" и убежала к горке,
сверкая спущенными гольфиками и
запачканным травой платьем. Я затушила сигарету, поднялась со скамейки и поехала
в клинику.
...Мне повезло, - у самого входа в отделение нейрохирургии я наткнулась на
Эллочку Геллер, любительницу серьезной
литературы и ночных дежурств с заложенной страницей Бэл Кауфман. Сейчас
классицистка Эллочка изменила себе:
остановившись на ступеньках, она доедала сомнительного вида пирожок и дочитывала
довольно пухлую книгу. На глянцевом
переплете я прочла название: "Твин Пикс".
"Твин Пикс" - это уже кое-что, милая тема для разговора, если учесть, что и
я в свое время, сходя с ума от безделья в
квартире на Кропоткинской, прочла такую же книгу в таком же глянцевом переплете.
Я подошла к Эллочке и заглянула ей через плечо.
- Так какая же сука убила Лору Палмер? - заинтересованно спросила я.
Эллочка вздрогнула и подняла милую курчавую голо-, ву. Нет, она не узнала
меня, она никогда не запоминала лица, только
нумерацию книжных страниц и имена всех персонажей - от главных до эпизодических.
Но даже если бы она была хорошей
физиономисткой, она и тогда не узнала бы меня. Ничего общего у роскошной,
ослепительной телки, какой я была сейчас, и
амнезийного существа в больничном халате, какой я была тогда, не наблюдалось.
- Поговаривают, что отец, - в тон мне ответила она, с уважением относясь к
моей осведомленности о несчастьях, постигших
злосчастный американский городишко Твин Пикс.
- Но это тоже спорный тезис... Вы читали?
- Имела счастье. Вы бы не могли мне помочь, девушка?
- С удовольствием, - Эллочка подслеповато прищурилась.
- Я ищу одного человека. Медсестру. Она здесь работает. Или, во всяком
случае, работала. Я только сегодня приехала, вот
выбрала время, чтобы навестить старинную подругу. Настю. Настю Бондаренко.
Лицо Эллочки сморщилось.
- А-а.., вы разве не знаете?
- Что?
- Мы ведь работаем вместе... Работали. Настя погибла.
Я точно отыграла драму узнавания о смерти близкого человека, так точно, что
лицо Эллочки сморщилось еще больше.
- Мне очень жаль, девушка... Она погибла еще в марте.
- Когда?
- Числа я не помню. Кажется, это было перед самыми праздниками. Точно!
Перед восьмым числом. Ее и хоронили
восьмого, а мы с девчонками собирались девичник закатить. Вместо этого поминки
получились.
- Как это произошло?
- Ее сбила машина. Возле самого дома. Она возвращалась с ночного дежурства.
Даже странно, там такой тихий переулочек,
никакого намека на эти дурацкие шоссе... Там и машин-то никогда не бывает...
- Водитель был пьян?
- Я не знаю. Машину ведь не нашли. А ее... Настю насмерть. Ужасно. Говорят,
машина волочила ее за собой... Ее даже
хоронили в закрытом гробу. Мы так плакали... Знаете, что говорят наши врачи? -
Эллочка понизила голос, и глаза ее
округлились. - Они осматривали тело, ее ведь привезли сюда. Ее голову
изуродовали, как будто специально тащили... Они
говорят, что это похоже на убийство...
Эллочка пожала мне руку возле локтя милой теплой лапкой, как бы выражая
соболезнования.
- Мне так жаль, - снова повторила она. - Простите ради Бога. Что еще я могу
для вас сделать?
"Разбуди для меня кота", - не к месту вспомнила я шутку какого-то матерого
поэта, но вслух произнести ее не решилась.
- Ничего. Простите. Я пойду...
- Постойте, девушка, - Эллочка бросилась за мной, семеня крошечными
японскими ножками. - Вам есть где остановиться в
Москве? Вы бы могли у меня, если у вас проблемы... Настенька была моей
подругой...
- Нет, нет, спасибо, нет. Я пойду.
Чем больше я удалялась от клиники, тем больше вся история с Настей казалась
мне ловко подстроенным ходом. Когда же я
вернулась к себе на Кропоткинскую и погрузила тело в теплую ванну, у меня не
осталось никаких сомнений - Настю убили.
Только идиот не связал бы здесь концы с концами: маленький тихий переулок,
раннее промозглое утро, машина, возникшая
непонятно откуда и протянувшая тело Насти за собой, ни один случайно влипший в
историю, даже пьяный водитель не повел
бы себя так. Может быть, все дело в том февральском обещании Насти помочь мне
разобраться с записями в моей больничной
карточке? Или в страстном желании поговорить с анестезиологом Павликом о моем
аборте. Настя всегда отличалась
повышенным любопытством и кипучей сострадательной энергией - это были мои
собственные ощущения от птички на
жердочке, и я хорошо помнила их. Должно быть, она слишком рьяно принялась за
дело. В любом случае, если связать это с
Владленом, его упоминанием об альфафэтапротеине и моим неожиданным абортом,
получается довольно стройная картина.
Павлик допустил прокол, Владлен допустил прокол, но какое отношение имеет
средство против СПИДа к моему аборту?
Я все время повторяла про себя слова Владлена: "Осталось шесть часов, а
альфафэтапротеин - штука серьезная". Может
быть, это как-то связано с компонентами препарата? Нет, тут ловить нечего, ни в
химии, ни в медицине я не сильна. А вот что
касается смерти Насти... Или ее убийства. На крохотную, мизерную часть тех
денег, которые получают Владлен и его коллеги от
производства препарата, можно убить целый резервный полк ничего не значащих
медсестер, подобных Насте. Да и половину
Академии медицинских наук замочить без всякого ущерба для здоровья.
Нужно только аккуратно попросить данные об этом деле у капитана: я не
сомневалась, что его связи помогут мне выйти на
материалы следствия, даже если оно благополучно прикрылось по классификации
"несчастный случай".
Но не сейчас.
Сейчас я приму ванну и, пожалуй, соглашусь с предложением Лапицкого сгонять
проветриться в Инсбрук.
А по возвращении, загоревшая и отдохнувшая, вполне могу приняться за
сумасшедшего гения Владлена Терехова. Чем-чем,
а сумасшествием и полным отсутствием эмоций мы всегда можем помериться. Я
помнила его глаза - застывшие глаза
человека, который познал абсолютную истину и абсолютную власть. А это познание
необходимо и мне самой. Может быть, мы
многому научим друг друга... Все еще лежа в ванне, я откупорила бутылку водки и,
как могла, помянула несчастную медсестру,
единственного человека, который вызывал хоть какие-то теплые чувства в моей
зачумленной злом душе. Но покой так и не
пришел, черт бы побрал рудименты сострадания. Ты должна успокоиться, в конце
концов, ты совсем не знала ее. Несколько
недель, проведенных в милой компании простушки-медсестры, еще не повод так
убиваться...
Водка сделала свое дело: я погрузилась в легкий необязательный сон и
проснулась в совершенно остывшей воде.
Оцепенение, владевшее мной несколько последних часов, отпустило. В конце концов,
не я же виновата в смерти Насти. Мне
хватает своих собственных смертей... Лениво рассуждая об этом, я свесилась на
край и притянула к себе один из
многочисленных безмозглых дамских журнальчиков, валявшихся на полу. Такие
журнальчики, названные неприхотливыми
женскими именами, я скупала пачками исключительно из-за скандинавских
кроссвордов (чертов Виталик заразил меня этой
болезнью еще на даче, где мы сидели под домашним арестом вместе с покойным
Фигаро). Но три кроссворда оказались почти
разгаданными, и, вписав в клеточки только два слова - "фронда" и "горельеф", я
рассеянно углубилась в забрызганную водой
светскую хронику.
И почти сразу же наткнулась на имя Ильи Авраменко. Господина Авраменко, как
было сказано в газете. На неважно
состряпанной фотографии господин Авраменко, владелец казино "Монте-Кассино",
передавал ключи от новехонького джипа
счастливому клиенту, победителю какого-то долгоиграющего казиношного
мероприятия. Он выглядел точно таким же, каким
покинул меня в той злополучной квартире, оставив на попечение похотливого
телохранителя Витька. Как только я увидела его
лоснящуюся рожу и очки в тонкой золотой оправе, у меня сразу же засаднил
подбородок: он не хотел забывать пушечные
удары телохранителя. И вся история моей прошлой жизни, рассказанная разными
людьми, всплыла передо мной так отчетливо,
как будто бы это случилось вчера.
Лапицкий не сдержал обещания, сукин сын. Не сдержал, хотя и обещал мне
уладить все дела с теми, кто потенциально
может угрожать мне. Я посмотрела дату выхода журнала: почти недельной давности,
а Илья жив, здоров и, судя по не очень
хорошей полиграфии журнала, процветает.
Он наверняка не отказался от попыток найти меня, от попыток найти документы
из сейфа Юлика Дамскера. Документы, о
которых я и думать забыла и похищением которых подписала себе смертный приговор.
А ведь этот смертный приговор никто
не отменял. И даже Лапицкий не сможет тебя защитить. Я бесцельно листала журнал,
снова и снова возвращаясь к фотографии
Ильи, и уже жалела, что из глупой гордости отказалась принимать таблетки.
Возможно, уже сейчас память вернулась бы ко
мне, и я вполне могла бы стать обладательницей фантастического состояния. А если
прибавить к этому незасеянное поле для
шантажа, то картина и вовсе выглядит впечатляющей. Из всей книги амнезии, на
которую время от времени я тупо натыкалась,
самой неприятной, самой несправедливой казалась мне глава об утерянных
документах Юлика Дамскера. Рискнуть жизнью,
внешностью и относительным покоем и в результате все потерять, получив взамен
только беспамятство, - от этого можно
сойти с ума.
Но даже и не это волновало меня: Илья. Вездесущий очкарик Илья, который
наверняка кое-что разнюхал о моей нынешней
жизни, представлял для меня реальную угрозу. Вряд ли он успокоится и будет
сидеть на пороховой бочке, ожидая, пока запал
из этих документов рванет так, что разнесет его тщедушное тельце на куски. Мне
не нравился Илья Авраменко. Мне очень
сильно не нравился Илья: стоит только вспомнить, какому унижению и какому ужасу
подверглось бедное растение, вынутое из
тепличной земли клиники и перенесенное на суровую почву криминальной
действительности. И к тому же оставалась не
отомщенная, развалившаяся на куски голова Эрика Моргенштерна, и она тоже взывала
к возмездию. Я так углубилась в свои
мысли по поводу владельца казино "Монте-Кассино", что через полчаса случайно
найденная в журнале фотография уже
казалась мне перстом судьбы.
Ты должна разделаться со своим врагом, поразмять косточки перед грядущими
испытаниями, это будет в твоем стиле. В
стиле равнодушной мстительницы Анны Александровой. Никто не может задеть и
унизить тебя и остаться безнаказанным. И
за эту работу я заплачу тебе сама...
План созрел на следующий день, в ванной, стоило мне только включить
контрастный душ; с водой ко мне приходило
странное вдохновение - вдохновение сродни вдохновению поэта или писателя.
Вдохновение, связанное с убийством. Я уберу
этого типа, и поможет мне в этом пока не задействованный ни в одной моей
комбинации (если не считать легкого шалашика
ревности, построенного специально для Леща) спецназовец Андрей. А чертовому
Костику не останется ничего другого, кроме
как восхититься изяществом и красотой моего плана.
Не выходя из квартиры, я набрала телефон Андрея (еще у Леща он сунул мне
мятую бумажку с номером - на всякий
случай).
И случай представился.
Но, пробив шесть цифр из семи, я решительно нажала на рычаг. Слишком рано
для взволнованной и преследуемой
женщины, нужно подождать до ночи, такие дела хорошо решать именно ночью, когда в
окнах мужских квартир висит луна и
любая женщина, обратившаяся за помощью, кажется особенно беззащитной.
Дожидаясь назначенного часа, я просмотрела три хичкоковских фильма, в
очередной раз восхитившись изяществом
простраиваемых сюжетных ходов: вот она, твоя энциклопедия, твоя настольная
книга, Анна, даже некая широкополая
наивность и отсутствие рек крови ее не портят, классический вариант.
Я позвонила ему в час ночи. Время вполне пограничное, в это время может
случиться все, что угодно. Он снял трубку сразу
же, как будто ждал звонка.
- Андрей, это Анна, - прерывающимся голосом сказала я.
- Здравствуйте, Анна, - его голос звучал удивленно, и в то же время бывший
спецназовец не мог скрыть своей радости. Он
все еще продолжал опекать меня и делал это по своей собственной инициативе.
Возможно, он даже не признавался себе в том,
что я интересую его не только как беспечный объект наблюдения, но дела это не
меняло. Вот и сегодня утром я легко
отвязалась от его старенького автомобиля, за рулем которого он пас меня. Я
делала это не всегда, а лишь периодически, чтобы
профессиональный уход от слежки выглядел бы милой случайностью: я чересчур
свободна, чтобы обращать внимание на
добровольных телохранителей.
- Можно я приеду к вам?
- Что-то случилось?
- Да. Случилось. А Меньших нет в городе, - я нарочно назвала Леща по
фамилии, чтобы сохранить дистанцию в наших
отношениях и не сильно напугать Андрея: мало ли чем может обернуться дело.
- Вы ведь не у него. Я вернулся оттуда полчаса назад.
- Я не у него. Мне нужна ваша помощь.
- Где вы находитесь?
- На Кропоткинской, у подруги. - Конечно же, никаких адюльтеров, никаких
квартир приятелей с моими зубными щетками
на полках. Целомудрие и простота, узкая девичья кровать и подруга в качестве
приятной собеседницы больше соответствуют
моменту.
- Адрес? - отрывисто пролаял Андрей: стоило мне заикнуться о том, что я
нуждаюсь в помощи, как он моментально ощутил
себя хозяином положения.
Я продиктовала адрес.
- Буду через двадцать минут. Ждите меня...Он появился через восемнадцать с
половиной. Я уже стояла у подъезда и ждала
его. Он открыл дверцу машины, и я плюхнулась на сиденье рядом с ним.
- Отвезти вас на "Курскую"? - настороженно спросил Андрей, имея в виду
пентхауз Леща.
- Если можно... Если можно - к вам. Я боюсь остаться одна.
Он благодарно посмотрел на меня и рванул с места. Через те же восемнадцать
с половиной минут мы уже входили в подъезд
его дома. Только здесь Андрей сбросил с себя маску сдержанной суровости и
немного смутился.
- Только знаете что? У меня не убрано, Анна. Я не ждал гостей.
- Можно я не буду гостем? - Я проследила за тем, чтобы моя реплика не
выглядела двусмысленной: девушке просто очень
хочется, чтобы кто-то защитил ее, только и всего.
.:
- Хорошо, - он смягчился и даже повеселел.
На пятом этаже унылой хрущобы он сунул ключ в замок и толкнул дверь.
- Входите.
Это была крошечная однокомнатная квартирка, небрежная и запущенная. Включив
маленький свет, Андрей на ходу прибрал
какие-то вещи и освободил для меня старое вытертое кресло. Я села в него и
осмотрелась: вся обстановка, если не считать
смонтированной телевизионной стены (о ней мне уже говорил Лещ), была похожа на
алтарь, возведенный в честь
единственного бога - его покойной возлюбленной. Фотографии юной женщины,
мастерски сделанные и увеличенные, ее
портреты, из тех, что старательно срисовывают уличные художники с тех же
фотографий. Цветные стандартные снимки:
Андрей и его возлюбленная на фоне Белграда, на фоне площадей, на фоне маленьких
кафе, на фоне голубей, на фоне брусчатки,
на фоне газетного киоска. Возлюбленную звали Марией. Я помнила это. Мария
спящая; Мария, Андрей и автомат; Мария,
Андрей и камуфляжная форма; Мария, Андрей и устрашающего вида краска, которой
расписаны их лица; Мария, Мария,
Мария.
- Это ваша невеста? - тихо спросила я. Андрей напряженно кивнул.
- Она очень красивая. - Я отделалась этой фразой, хотя вовсе не считала
красивой покойную любовь спецназовца: чересчур
густые волосы, чересчур волевой подбородок, чересчур резкая линия рта - ни дать
ни взять соратница по борьбе. Только глаза
были хороши - большие и мечтательные, совсем не похожие на камуфляж, в который
она облачена.
- Да. Она очень красивая.
Некоторое время мы молчали. Нужно избавиться от чрезмерного присутствия
мертвой сербиянки, чтобы начать разговор.
Кроме фотографий, маленькая комнаты была уставлена самодельными книжными
полками: от нечего делать я пробежалась
глазами по корешкам книг и с удивлением обнаружила, что знакомые буквы не
складываются в слова.
Книги не на русском. Ни одной русской книги. Ни единой.
- Странный язык, - я кивнула на книги. - Это ведь не русские книги.
- Это сербский.
- Вы читаете по-сербски?
- Нет. Немного понимаю, на уровне разговорного языка. В сербском нет ничего
трудного. Братья-славяне.
Если ты не читаешь по-сербски, тогда зачем тебе такая прорва книг, ни одну
из которых ты не можешь понять?
- Тогда зачем...
- Это такой пунктик, - по прошествии времени он научился относиться к своим
слабостям довольно здраво, я это видела. -
Каждый вечер, перед сном, я беру одну из книг и листаю. Пока не усну. Я уже
почти все перелистал.
- А когда они закончатся?
- Начну по новой, - упрямо сказал Андрей. - Это язык женщины, которую я
любил. Она понимала его. Она на нем говорила.
Я когда вижу эти слова, из которых мало что понимаю, я как будто бы разговариваю
с ней.
Я протянула руку и погладила Андрея по щеке, жест вполне уместный, невинный
и сострадательный. Но он произвел на
Андрея странное впечатление: он перехватил мою руку, крепко сжал пальцы (так
крепко, что они моментально заныли) и, не
выпуская их, отрывисто сказал:
- Что случилось, Анна?
- Я видела тех, кто тогда избил меня... Тех, кто меня мучил. Вы понимаете,
Андрей.
- Кто они? - хмуро спросил Андрей.
- Я не знаю... Дело в том, что моя подруга Настя (прости меня, Настя!)...
Она довольно состоятельная женщина. А со всеми
этими страшными делами... Словом, я позвонила ей, и она предложила мне снять
стресс. У нее очень специфические
представления о снятии стрессов. И она потащила меня в казино - в "МонтеКассино",
это недалеко от Центрального Дома
художника...
Название казино ни о чем не говорило Андрею, я это видела.
- Настя там делает маленькие женские ставки. Так вот, когда Настя выиграла
триста долларов - ей сегодня везло - и мы
пошли обменивать фишки на деньги, я увидела этого типа. Вернее - сразу двух.
Один такой заматеревший, груда мяса. А
второй тот, кого я приняла за интеллигента. Самое удивительное, Настя сказала
мне, что он владелец казино. Она ведь там
завсегдатай...
С владельцем казино, участвующим в жестоком избиении женщины, я, кажется,
несколько перегнула палку: ситуация не
выглядела правдоподобной. Но я понимала, что несчастный спецназовец верит
каждому моему слову, ему и в голову не придет
усомниться: он видел меня избитой и раненой, так что здесь прокола быть не
может.
- Я подумала о том, что нужно обратиться в милицию.
- Милиция ни хрена не сделает, - грубо прервал меня Андрей, знакомый с
реалиями современной Москвы.
- Не знаю... Но есть еще другое. Если все-таки этому делу дали бы ход...
- Никогда бы не дали, - припечатал Андрей, все так же не выпуская моей
руки, только теперь его забытая в моих пальцах
ладонь выглядела мягче.
- Но если все-таки... Я все равно не смогла бы пройти через этот кошмар
дознавания... Я ведь не сказала никому... Я не
сказала даже Михаилу...
Я надолго замолчала. Теперь я скажу самое главное. Самое главное, что
должно пронять спецназовца до самых потрохов,
истерзанных поруганной любовью. Нужно только все четко рассчитать.
Я закрыла глаза и прижалась лицом к закаменевшей руке Андрея. Меня даже
начало трясти. Не очень сильно, но именно это
отсутствие силы должно выдать колоссальное внутреннее напряжение.
- И вам тоже. В тот день я была потрясена вашей историей, Андрей. Но они -
эти люди, которые ворвались ко мне в
квартиру, которые избили меня. Они ведь не только били... Они насиловали меня.
Все трое. Несколько часов подряд. Это было
так страшно... И так хотелось умереть... И теперь я увидела двоих из них...
Но Андрей не дал мне договорить. То, что произошло с ним в следующую
секунду, повергло меня в шок. Он обхватил
голову руками, - как будто она должна была взорваться, - упал на пол и стал
страшно, сухо кричать. Это было похоже на
припадок эпилепсии: все тело его били судороги, оно изгибалось, и казалось, это
будет продолжаться вечно. Я на секунду
возненавидела себя за то, что использовала запрещенный прием: я знала историю
его возлюбленной и теперь решила зеркально
повторить ее, чтобы заставить Андрея защитить меня, чтобы сделать его послушным
орудием в моих руках. Но я не учла
одного: малейшего упоминания, малейшего намека на сходные обстоятельства
достаточно, чтобы его и без того нездоровая
психика снова дала сбой. Уже не думая ни о чем, я упала рядом с Андреем на
пыльный ковер и крепко прижала его к себе.
Будь ты проклята, Анна. Будь ты проклята.
Будь ты проклята.
Не зная, что делать с судорогами, я начала быстро покрывать его
...Закладка в соц.сетях
