Жанр: Боевик
Мужская работа
... караульных множило
глуховатое эхо. Камер как таковых не было, одна сторона этого каменного мешка
представляла собой подобие вольеры, разделенной решетками, или клетки в зоопарке.
Ведро без крышки и узкие откидные нары - все, чем мог пользоваться узник.
Его одежду изъяли, сейчас Алексей был одет в зеленоватую бесформенную робу и
грубые ботинки без шнурков.
Здесь, на базе ВВС, отношение к нему было нормальное. Он не чувствовал на себе
даже неприязненных взглядов караульных. От этого неотвратимость скорой смерти
давила все сильней. Ему не оставили шансов, да и не могли оставить. О том, как с ним
обращались на гауптвахте, старался не думать. Но разбитое до неузнаваемости лицо,
сломанные ребра и разламывающиеся суставы рук от дыбы ежеминутно напоминали
об этом. Его избивали каждые полчаса, но капитан давал лишь те показания, на
которые запрограммировал свой мозг. Голова раскалывалась от побоев, рассудок
мутнел, тем не менее разбитые губы ни разу не сбились.
"Назови место, где базировался ваш отряд?"
"Мою группу забросили на территорию Ирака. Здесь у нас нет места базирования.
Мне дали задание, указали маршрут, поставили основную цель пребывания; точечную
диверсионную работу на объекте".
"Как и где проходила подготовка к операции? Как проходила заброска?"
"Не помню".
"Из какого подразделения ваша группа?"
"Ударно-диверсионный батальон".
"Номер войсковой части?"
"Забыл".
"Куда вы прорывались на БТРе?" "В Хан-Багдади. Оттуда - на границу с Сирией".
"Почему повернули?"
"Ваш вертолет засек наше направление, потому решили выходить запасным
маршрутом - через западный сектор. Там нас ожидали две группы обеспечения
эвакуации из местного населения под руководством специальных агентов". "Состав
вашей группы?"
"Восемь человек. Один убит во время штурма, в бункере погибла от отравляющих
веществ целая подгруппа - четыре человека". "Специальности?"
"Снайпер, подрывник, радист, водитель, стрелки"...
Хайдар отдал должное генералу Амеру Аль-Махджубу, который в сопровождении
охраны зашел в клетку и, неотрывно глядя на изуродованное лицо пленника, изрек:
- Тебя не повесят. Как офицера тебя расстреляют.
Ирак, восточная страна, жила по своим, восточным законам. Багдад, некогда центр
исламского мира, хранил старые традиции, как никакой другой город, но повосточному
мудро. Он не отвергал новейших технологий, но принимал их в меру, не
взахлеб, дабы разом не разрушить вековые устои.
Восток - дело тонкое. А настоящий Восток - еще тоньше.
Генерал Аль-Махджуб, объявив волю военного совета, который настойчиво
рекомендовал президенту страны расстрелять пленника, вряд ли разобрался во взгляде
спецназовца. Сейчас российского офицера переполняли эмоции, исполненные
благородства: чувство выполненного долга и боль потери - в этом тоже была какая-то
святость.
И сам Хайдар не мог объяснить своих чувств. Здесь, в неволе, правила своя логика,
и он подчинялся ей, не теряя достоинства. Никому не хочется умирать позорно,
особенно офицеру. Какой бы вид казни ни выбрали для него, все равно он оставался и
останется собой. Даже больше - обновленным, будто соборованным в невозвратную
дорогу священником. Пришла пора - и Алексей принял это. Аль-Махджуб не знал
всей правды, но отчетливо понимал, что она существует. Когда он вышел из клетки, но
снова оглянулся на пленника, ему уже в который раз пришла в голову прилипчивая
мысль: этот капитан представлял российский спецназ, Вооруженные силы и Россию
целиком. Наверное, оттого, что Махджуб сам был офицером и просто смелым
человеком. Была в его воля, он бы отдал должное храбрости и мастерству этого
спецназовца и, пряча истинное выражение глаз за надвинутым на глаза черном
беретом, кивнул на выход: "Ты свободен". Генерал с удовольствием бы посмотрел на
болтающегося на веревке самонадеянного командира "Алькора".
Аль-Махджуб не сказал пленнику, когда состоится казнь. Обычно приговоренному
к смерти давали поесть, надевали повязку на глаза и отводили в конец подвала. Над
ямой глубиной в метр, закрытой сдвигающимся деревянным щитом, висела петля. Ее
затягивали на шее жертвы и сдвигали щит. Приговоренных к расстрелу ставили к
стене, обитой толстыми резиновыми полосками, плотно подогнанными друг к другу.
Зачитывался приговор, и звучал залп из пяти винтовок.
Таких залпов в этой тюрьме прозвучало немало. К стенке ставили и иракских
военных, и оппозиционных северян из Курдистана, который с 1991 года является
фактически независимой территорией под протекторатом Соединенных Штатов и
рассматривается Вашингтоном в качестве главного плацдарма на случай войны с
Ираком. И операция "Анфаль", в которой участвовали 1-й и 5-й армейские корпуса, в
течение нескольких недель имела свое продолжение. Пленных курдов вешали и
расстреливали не только на этой военной базе.
"Как офицера тебя расстреляют".
Завтра - был уверен Алексей. Ранним утром, до восхода солнца и первой
молитвы. С плотным мешком на голове, с черной пустотой перед глазами.
"Пробуем уйти... На связь больше не выходи!"
"Хороший выстрел". А Толик Загороднев, словно предчувствуя беду, на похвалу
командира вяло пожимает плечами.
Судьба.
60
Прищуренные глаза Антона говорили открытым текстом: "Сдал меня?" На что
Зиновий Штерн пожал плечами:
- Я знал, что ты отмажешься.
- Как они на меня вышли?
- Надо меньше летать, - съязвил Штерн. - Якобы нашли "черный ящик" с
самолета. А диспетчер стамбульского аэропорта разгадал трюк с кодами меток. Еще
что-то про экспертную комиссию и чан с дерьмом.
- Чего?
- Фиг его знает. Что будем делать?
- Иди к директору аэропорта, пусть включает нас в план полета и договаривается
с Копенгагеном, - неожиданно распорядился Антон. Его не могли не задеть слова
подполковника Холстова, говорившего о незнакомом капитане спецназа, чья казнь
назначена на завтра на шесть утра: мол, тебе, Мадс Карлсен, этого не понять.
"Куда там!" - нервно усмехнулся Альбац.
- Мы что, летим в Данию? - удивился Штерн. - А как же твоя встреча в
Руанде? - напомнил он о неотложных делах.
- Считай, она сорвалась. Летим в Данию. За картиной Кнуда Эрегорда. - Антон
похлопал приятеля по жирному плечу. - Поверь мне, Зяма, этот парень поднимется, о
нем будут говорить, писать. Пока меня не раскулачили по-датски, картину нужно
забрать. И на покой. Хватит. Куплю спортивный самолет.
Копенгаген
Антон прошел паспортный контроль, предъявив документы на имя Мадса
Карлсена. На парковочной площадке его поджидал вишневый "Рено" с Леонидом
Петерсоном за рулем. Поздоровавшись с хозяином, севшим на переднее кресло,
Петерсон обменялся рукопожатиями с Карпенко и Штерном и спросил:
- Куда едем?
- На Бернсторффсгаде, - сказал Антон. - Давно не был в офисе. Как там дела?
- Нормально, - кивнул водитель, - только скучно одному.
Альбац посмотрел на свой золотой "Брегет": десять вечера, пошел одиннадцатый.
Заминка произошла не по вине директора Шереметьева, с которым у Антона, равно
как и у Штерна, давно были налажены деловые отношения, - время ушло на то,
чтобы договориться с руководством аэропорта в Копенгагене.
Одиннадцатый час...
- Где живет Борис Рощин? - неожиданно спросил Антон, обращаясь к
Петерсону. Леонид, прежде чем ответить, глянул в панорамное зеркало на Штерна.
Тот сидел с непроницаемой маской.
- В особнячке на Хольмвайене.
- Вам придется снова навестить его. Нельзя откладывать на завтра то, что можно
сделать сегодня. Но сначала заедем в офис.
Близилась полночь. Борис спал и не слышал, как две темные фигуры остановились
у ворот его дома. Одна из них склонилась над кодовым замком, и дверь, лязгнув,
отворилась. Непрошеные гости быстро миновали освещенный участок и взошли на
крыльцо.
Два дня назад Рощина вызвал к себе замрезидента Лучкин и в своем прокуренном
кабинете преподнес сказочный подарок, а именно - долгожданный отпуск. И с того
момента дипломат, тщетно пытавшийся дозвониться Полине по домашнему телефону,
мысленно бродил по морозным улицам столицы и на правах хозяина показывал
коренной москвичке Ухорской... Нет, не достопримечательности: Борису вдруг
пришло в голову провести ее по тем переулкам-закоулкам, где, учась в школе
разведчиков, он подбирал места для сокрытия секретного материала с тем расчетом,
что его не обнаружат случайные прохожие, не повредят тайник бродячие собаки. Он
знал сотни таких мест, ибо разведчик не может использовать одно и то же место
дважды. Он проведет ее проверочными маршрутами - его собственными и теми, что
служили курсантам разведшколы в качестве учебного полигона. А полигоном служила
вся Москва: "Тот, кто научился находить удобные места в Москве, сможет делать это в
Хартуме, в Мельбурне, в Хельсинки".
Неплохая идея, думал Борис. Оригинальная.
Карпенко указал товарищу на стекло: "Помнишь?" Петерсон изобразил мима:
распахнул полу куртки, достал невидимый стеклорез на присоске, сделал круговое
движение. Глеб дурашливо сморщился: "Перестань, зубы сводит".
Борис не успел сменить стекло, хозяйка, увидев на следующий день отверстие,
подняла крик. Постоялец успокоил ее: потерял ключи и, дабы не ломать дверь,
вырезал отверстие и открыл замок изнутри. "Так ровно?!" Рощин сказал, что может
повторить. Сорокасемилетняя датчанка воспротивилась эксперименту со своей дверью
отчего-то на немецком: "Найн, найн!"
Слава богу, все закончилось. Все неприятности остались позади.
Леонид вынул из кармана отмычку, которой у него не было в прошлый раз, и,
проковырявшись с минуту, открыл замок. Затем просунул длинное лезвие ножа в чуть
приоткрытую дверь и снял цепочку. Потом приблизил губы к уху Глеба и шепотом
спросил:
- А эта баба там?
- Вряд ли, - ответил Карпенко, почесав висок.
- А зачем тогда мы пойдем?
Глеб тихо рассмеялся.
Приятели неслышно миновали гостиную, как и в прошлый раз, не удостоив
вниманием столовую, отделанную сосной, и кухню, - их путь лежал к приоткрытой
двери. Пока они не видели дипломата российского посольства, но он был в спальне:
чуткие уши Глеба уловили его едва слышное похрапывание.
Карпенко приблизился к кровати, а Петерсон, нащупав выключатель, щелкнул
клавишей.
Сердце Рощина готово было вырваться из груди.
Он не смел оторвать округлившихся глаз от Глеба, присевшего на краешек
кровати. Вот тебе и окончание, вот и неприятности, оставшиеся позади.
- Почет и уважение! - негромко приветствовал вице-консула Карпенко. - Ты
чего такой бледный?.. Одевайся.
- Одеваться? - Рощин сделал невероятное: хрипло переспросил. Хотя, по идее,
такое казалось невозможным.
- Ага, одевайся. - Глеб вынул из кармана свернутые в трубку листы бумаги и
бросил на кровать. - Срочно передай эти документы резиденту военной разведки.
Срочно, понял? Пусть немедленно сообщит о них в "Аквариум" со ссылкой на
подполковника Холстова. Своему шефу ни слова.
Полковник Серегин проводил позднего гостя на кухню. Случай из ряда вон
выходящий. Ведь среди ночи не станет будить оперативник "конкурирующей фирмы".
Впрочем, с недавнего времени Рощин "подрабатывал" на стороне ГРУ.
Бумаг, которые ему передал вице-консул, было много, и все интересные. Хотя бы
товарно-транспортные накладные ("взял-принял") с указанием веса отравляющего
вещества в боеприпасе:
Головная часть реактивного снаряда 9Н56 - 2,845 кг. 50 шт.
Снаряд ствольной артиллерии ЗНС6 - 1,390 кг. 46шт.
Снаряд ствольной артиллерии ЗНС9 - 1,500 кг. 65шт.
Снаряд ствольной артиллерии ХС6 - 1,390 кг. 45шт.
Модуль 9-ЕК-3264 - 17,600 кг. 8 шт.
Блок авиационных бом 9-А-3109 - 5,760 кг. 30 шт. Снаряд ствольной артиллерии
53НС367(Д) - 0,440 кг. 61 шт.
И всюду печати "Вымпел интерпрайз", "Аэроферри", иракских финансовопромышленных
групп и подписи их руководителей.
Антон, чье предприятие процветало до недавней поры, легко открывал совместные
предприятия, представительские офисы в странах Европы, сходился с посредниками
УНИТА при закупках оружия и военного снаряжения, оказывал помощь Жонасу
Савимби, едва был свергнут его верный союзник диктатор Заира Мобуту Сесе Секо,
гулял на свадьбе короля Свазиленда Мсвати III... Докатился, как и полагается, до
точки: совершил последнюю свою сделку с дьяволом. Все говорило за то, что его
бизнес, так или иначе основанный на словах "воздушный", "небесный",
присутствующих в названиях его фирм, лопнет, как раздувшийся до невероятных
размеров пузырь. Или воздушный шар. Его воздушные "паромы" и "эсминцы"
избороздили все мировое воздушное пространство, не оставляя ни одного клочка
свободного места. Трудно, невероятно представить, что фактически один человек
тащил на себе всю работу своих предприятий. И, кажется, совсем не устал.
Антон был азартным человеком, ему говорили: - "Сделаешь?" - а он отвечал:
"Легко". Потому что знал: другой не сделает, а он сотворит чудо, даже если и потеряет
на этом деньги.
И сейчас он сотворил чудо - легко расставаясь с бумагами. И все по той же
причине: никто другой этого сделать был не в состоянии. Хотя его и тронула судьба
незнакомого капитана, но все же он, принимая решение, просто остался самим собой:
азартным, эгоистичным, давно понявшим, из чего он сделан.
...Двенадцать договоров о трудовом соглашении. На последних страницах
атрибуты фирмы "Аэроферри" и паспортные данные частных лиц, согласившихся
работать в Ираке.
Общий договор, заключенный между "Вымпел интерпрайз" и "Аэроферри".
"Аэроферри" берет на себя посредническую миссию по трудоустройству российских
специалистов в области химии (указано прежнее место работы: челябинский химзавод
"Маяк", на котором, в частности, перерабатывают отработанное ядерное топливо из
реакторов АПЛ) на предприятиях Ирака, а "Вымпел интерпрайз" оплачивает услуги
через банк. И если к этому контракту присовокупить договоры о трудовом соглашении
с бывшими химиками челябинского "Маяка", то это крах "Вымпел интерпрайза". Но
речь сейчас не о нем. Одно из главных в этих бумагах - счета иракских фирм,
работающих на правительство Ирака, оплативших поставку как живого товара, так и
химических боеприпасов и емкостей, через банк на account "Аэроферри". Даже
неважно, что эти деньги пошли на счета "Вымпел интерпрайз". Антон Альбац в свое
время перестраховался, и, как выясняется, не зря.
- Еще раз повтори, Борис, что тебе сказали про Холстова, - попросил резидент,
складывая бумаги.
- Срочное сообщение в "Аквариум" должно уйти со ссылкой на подполковника
Холстова, - повторил Рощин слова Глеба Карпенко.
- Ладно, - покивал полковник. - Ты на машине?
- Да.
- Сделаем так, Боря. Сейчас я поеду на Сванеалле - знаешь, где это? - а ты
покатайся за мной, посмотри "хвост". Если все нормально, обгонишь меня в районе
домов от номера восемь до номера восемнадцать. Будь очень внимателен, прокатимся
с ветерком.
Серегин не рисковал, решив прежде узнать "откуда ветер дует", то есть получить
вначале разъяснения от Холстова, а уже потом отправлять донесение в Центр. Так он
потеряет немного времени, но сэкономит куда больше. Неизвестно, как воспримут его
сообщение в Центре, возможно, оно пролежит до утра, пойдет на отработку в другой
отдел.
Был еще один вариант - отправить донесение на имя генерал-полковника
Михайлова, поскольку он лично курировал работу Холстова и Ухорской здесь, в
Копенгагене, - но первого заместителя начальника ГРУ вряд ли поднимут с постели
так оперативно, как, скорее всего, требует того основательная неотложность этого
дела.
"Опель" Рощина обогнал "Вольво" резидента у дома номер 12. Серегин
развернулся на пустынной улице и припарковал машину на нечетной стороне. На
втором этаже двухэтажного дома номер 23 располагалась квартира, откуда можно
было позвонить по безопасной линии.
- Привет, Толик! Серегин беспокоит. У тебя факс работает? Я пошлю тебе пару
листов и перезвоню через... пять минут.
За многие сотни километров от Копенгагена в обычной московской квартире, без
преувеличения будет сказано, раздался вздох облегчения. А часы показывали ровно
половину третьего Москвы. В Багдаде на час меньше. Хотя нет, часовой пояс у двух
столиц один и тот же. Но все равно слава богу, мысленно перекрестился подполковник
Холстов, с нетерпением поджидая звонка от резидента. А заодно умножал время на
километры.
Все вышло именно так, как и рассчитывал подполковник. В 2.50 генерал Михайлов
принял его телефонограмму. Ровно через час пять минут Холстов прибыл на аэродром
Чкаловский, где его уже поджидал борт МЧС. За четыре часа полета самолет
преодолел расстояние почти в три тысячи километров и приземлился в аэропорту
имени Саддама Хусейна в 8.15.
Дорогой, показавшейся нескончаемой, Холстов качал головой: "Антон... Антон
Альбац. Кто бы мог подумать".
"Человек-то наш", - припомнились ему слова Ухорской.
Что ж, вздохнул подполковник, дело по Антону она все же довела до конца.
Ирак, 28 декабря, суббота
Неужели шесть утра? Или больше - семь? Хайдар, повинуясь жесту майора, с
трудом поднялся с откидных нар, повернулся лицом к стене и дал замкнуть за спиной
наручники. Безропотно, без сопротивления. Он прошел до конца, оставалось всего
несколько шагов. Они затихнут у глухой стены, видевшей на своем веку очень многое.
Когда ему на голову набросили плотный мешок, в крови взбурлил адреналин,
словно капитан шагнул из люка самолета, забыв надеть ранец с парашютом. Голова
закружилась, темноту вспороли ленты сигнальных огней; они неслись навстречу с
невероятной быстротой. Так стремительно, будто сейчас, вот в это самое мгновение
его затылка коснется холодный ствол пистолета.
Пистолета...
Если бы случилось невероятное и его отпустили, Алексей ни при каких
обстоятельствах не взял бы в руки пистолет.
Его развернули лицом к выходу, впереди шел майор, позади раздавались шаги еще
нескольких военных. Как запряженной в телегу лошади, ему подавали команды,
касаясь то одного плеча, то другого: направо, налево; легкий тычок в спину - прямо.
Он не сбивал шаг, словно всю жизнь его понукали таким вот способом. И лишь на
лестнице он споткнулся.
Ступени вели наверх. Одна, две... Сбился со счета. Следующий шаг нерасчетливо
длинный - нога не нашла очередной ступени и громко ударила в бетонный пол.
Алексей по звукам пытался приблизительно определить, где он находится, сколько
человек его окружают. Пронизывающий холод подвала сменился относительным
теплом незнакомого помещения. Теперь подошвы его ботинок ступали по
деревянному полу. Но вот и он сменился, скорее всего, ковровой дорожкой.
Направо - тронули за плечо.
А это что за жест? Ага, понятно, требуют остановиться.
Эта непонятная игра на пороге смерти виделась нелепой, дикой, могла зародиться
лишь в голове душевнобольного, но она отвлекла Алексея от иных мыслей, наверное,
тем самым отняв несколько драгоценных секунд. Хотя это ничтожное время,
проведенное с мыслями о смерти, не стоило ровным счетом ничего.
В машине, куда посадили Хайдара, пригнув ему голову, ощущался запах пороха.
Военный джип, определился Алексей по звуку мотора и по ходу машины. "Главер", за
рулем которого ему довелось посидеть. Та марка, которая едва ли не в самом начале
могла сорвать операцию.
"Куда едете?"
"В Эс-Самаву, начальник".
"Эс-Самава в другой стороне".
Может, в той, куда сейчас везли Алексея?
Только теперь - достаточно поздно - до него стало доходить: что-то не так. Чтото
не сложилось... у НИХ. Когда он собирался в эту последнюю командировку, что-то
отдаленно похожее коснулось его сердца, он досадовал на себя, на то, что в его жизни
что-то сложилось не так.
От нарастающего беспокойства заломило в висках, зарябило перед уставшими
смотреть в темноту глазами, прикрытыми набухшими от гематом веками.
Разноцветные пятна тем не менее просились называться радужными.
Что, что у них не сложилось?
Как бы то ни было, Алексей получал отсрочку - неважно на сколько, но к нему
начал возвращаться не сломленный, а добровольно подавленный дух. И участившийся
пульс четко говорил об этом.
Час пути. Кажется, проехали мост. Еще час. Конвоиры по обе стороны казались
мертвецами, Хайдар не слышал их дыхания. А вот дыхание аэропорта учуял сразу -
по нарастающему с каждым мгновением вою турбин. Капитан глох от него, словно
находился в метре от самолетных двигателей, не почувствовал боли, когда его грубо
наклонили и разомкнули наручники, не слышал голоса майора, не видел его жеста -
даже не заметил, как с головы сняли мешок.
Хайдар шел к самолету, на фюзеляже которого гордо красовались заглавные
буквы: РОССИЯ. Радужные пятна, которые терзали его глаза и душу, сейчас
объединились в три цвета: белый, голубой и красный. Красного цвета на
нарисованном флаге казалось больше. Несоизмеримо больше.
От группы лиц, одетых кто в штатское, кто в военную форму, отделился
незнакомый человек и шагнул навстречу капитану Хайдарову.
- Подполковник Холстов, - представился он, с трудом удерживая взгляд на
обезображенном лице пленника. Теперь уже бывшего пленника. - Ничего, -
Анатолий Николаевич, не совладав с эмоциями, по-отечески обнял Алексея за плечи.
- Ничего... Все пройдет.
Копенгаген, российское посольство, 7.45
Российский посол в Дании и военный атташе полковник Станислав Серегин
принимали иракских коллег. Один из гостей частенько бросал взгляды на черный факс
марки "Панасоник", извещавший о своей готовности подсвечивающимися кнопками.
Не тот ли это факс, который поднял на ноги вначале его, потом советника президента
Ирака, а затем и "самого"? - спрашивал себя иракский посол. Не с него ли ушли за
три с половиной тысячи километров несколько копий? С него, недобро щурился
дипломат, слушая звенящую пустоту кабинета. Вот-вот она разразится телефонным
звонком, который положит окончание этой неспокойной ночи. Не рассвет, который
уже заглядывал в окна, а именно звонок. День теперь вступал в свои права по звонку.
Серегин не скрывал удовлетворения на своем полном лице. Он завершал работу,
начатую в Москве - не вчера, а в тяжелый день - понедельник, 9 декабря, когда в
одном из кабинетов "Аквариума" собрались трое: Холстов, Ухорская и Лекарев. Хотя,
если честно, все завертелось в Копенгагене, когда оперативники военной разведки
выявили связь между вице-консулом Борисом Рощиным и вторым лицом в преступном
картеле Альбаца Зиновием Штерном.
А вот и долгожданный звонок. Резидент ГРУ с молчаливого согласия российского
посла снял трубку и еще раз поздоровался с подполковником Холстовым:
- Да, я, Анатолий Николаевич, привет... Ага... Ага... Понял, даю.
Серегин передал трубку иракскому послу в Дании. Тот повел себя весьма
дипломатично, разговаривая с советником по безопасности, находящемся в аэропорту
имени Саддама Хусейна, на английском. Еще не окончив разговора, он протянул руку.
Резидент, улыбаясь, вручил ему бумаги - но не все, что передал Рощину Антон, а
лишь договоры на поставку запрещенного к применению оружия и товарнотранспортные
накладные с указанием веса отравляющего вещества в боеприпасе.
Остальным документам будут весьма рады в ФСБ.
Вот и все, облегченно выдохнул резидент, глядя в окно на отъезжающую машину
иракского посла. Вот и все.
Было раннее утро...
ОТЧЕТ командира группы специального назначения № 267
Приложения - карта с пометками командира РГСпН и отчет о списании
вооружения прилагаются (см. отчет заместителя командира группы спецназа № 267
ст. сержанта Н.А. Муратова).
31 декабря 2002 года
На основании боевого приказа № 1227 "М" моя группа получила задачу на
проведение разведывательно-диверсионных действий в районе, уточненном
оператором - старшим оперативным офицером ГРУ подполковником Ухорской П.А.
Скрытно выдвинувшись к шоссе в 5 км от н.п. Ас-Мазар ив 15 км от г. Эн-Наджаф
на автомобиле марки "ГАЗ-66", в 11.15 группа в составе 8 бойцов была блокирована
военным патрулем на двух джипах. Мною была отдана команда на уничтожение
патруля, срывающего запланированные боевые мероприятия. Группа применила
холодное оружие, автоматы Калашникова "АКС", пистолеты "ПСС", гранатометы "РГ6"
и "RBR-M80". Уничтожено 10 патрульных, выведено из строя 2 военных джипа
марки "Главер" и бензовоз. Потери среди гражданских лиц - 2 человека. Потери
группы - нет.
В 12.30 РГСпН возобновила движение. В 18.10 в точке 127 (см. приложения)
группа в индивидуальном снаряжении (шлем, бронежилет, полевая форма, прибор НН,
прибор связи, противогаз, оружие, специнструмент) выдвинулась в заданный район и,
используя элементы местности в качестве маски, разбила временную стоянку.
В 21.35..."
Хайдар прикусил колпачок авторучки и надолго задумался. Не хотелось
вспоминать то, что произошло дальше. Как ходили парами в разведку: Гюрза и
Нафтизин, Али-Баба и Моджахед, Плут и Брат-2, командир группы и Брат-1.
Страшная череда. Живой и мертвый.
Алексей глянул на Моджахеда. Коля Муратов первым писал отчет. Теперь же то
ли для сравнения, то ли по необходимости и командира группы, буквально
сбежавшего из госпиталя на второй день, заставили взяться за перо.
21.35...
Тяжело думать о смерти товарищей, а писать о ней почти невозможно. Хайдару
хотелось попросить Моджахеда: "Коля, продиктуй, а?"
В отчет должны войти цифры - часы, минуты, в воспоминаниях им не
находилось места. Просто было раннее утро, когда от осколочных ранений погиб АлиБаба.
И как определить ту минуту, когда ушел из жизни Гюрза? Он мог протянуть еще
одну или две. В отчете не обрисуешь кричащие от боли глаза Сергея, не напишешь:
"Его глаза просили сделать то, что он сделал бы для меня".
Можно написать имя господа бога и поставить под ним... Нет, не время, не число.
Просто было раннее утро...
"Господи... - простонал Хайдар - Господи..." Давнишний кошмар, сон в руку.
Тело военнослужащего, над которым работает прозектор, а на заднем плане огромные,
во всю стену покойницкой, глаза самого Алексея. Они видят алую кровь, которая
брызжет из-под скальпеля...
Напрасно он тренировал свои глаза. То, что предстало перед взором Хайдара,
превосходило самые к
Закладка в соц.сетях
