Жанр: Боевик
Мужская работа
...но-Африканской Республике,
куда забросила его судьба аж на два года.
С конца 1997-го по начало 1998 года Карпенко был задействован в акциях по
поставкам украинского оружия в Пешавар и дальше, к конечному пользователю -
"Талибану". Что касается войны на Балканах, о ней Глеб Карпенко рассказывал
неохотно.
Со Штерном он познакомился в 1999 году и с тех пор гордо именуется бойцом
отдела тайных операций.
Оба агента - и Леонид Петерсон, и Глеб Карпенко - были готовы к работе в
любое время суток, за что стали за глаза именоваться дежурными. Тронув свой
выпуклый, как у Ихтиандра, затылок, Карпенко уселся в кресло, стоящее у
занавешенного коричневой шторой окна в кабинете Штерна, и положил ноги на
журнальный столик; подошвы рифленых ботинок уставились на Зяму. Штерн по
обыкновению промолчал: не он будет мыть стол. К тому же в этом на первый взгляд
вольном жесте подчиненного виделась его вальяжная уверенность, смешанная с его же
пугающей репутацией.
Петерсон сел в свободное кресло, которое застонало под его стокилограммовой
массой.
- Есть работа, - Зиновий посмотрел на циферблат своих наручных часов, будто
намеревался отметить время, за которое его агенты сумеют справиться с заданием.
Порой приходилось работать и по секундомеру. - Все нужно сделать тихо и
аккуратно. Наш клиент живет на Хольмвайене в одноэтажном типовом особнячке.
Штерн выложил перед подчиненными фотографию Бориса Рощина и продолжил:
- Обычно он ночует один. Возможно, с ним окажется... еще один son of a bitch.
Туда им и дорога. На воротах дома кодовый замок, шифр простой - четыреста
тридцать три. Верхняя часть входной двери застекленная, решеток на окнах нет...
22
Света от торшера, горящего в гостиной, хватало, чтобы отчетливо видеть
безмятежное лицо Полины, свернувшейся калачиком под одеялом, ее слегка
приоткрытые во сне губы. Хватает тишины, чтобы слышать ее безмятежное дыхание.
Борис сел на кровати, обхватив колени руками, и вдруг подумал о том, что вот
сейчас он сторожит сон этой женщины. Просто сторожит, чтобы отогнать пугающие
сновидения, поправить сбившееся одеяло и шепнуть: "Чш-ш-ш..."
Как ни старался, не мог не думать о будущем, сколько времени продлятся их
отношения. Порой думал смело и эгоистично: столько, сколько будет необходимо ему.
Однако понимал, что не он отмерял это время, а Полина. Точнее, он отдавал ей это
право. Он снова оказался не в лидерах, но досады не ощущал. Даже больше, он пришел
к выводу, что баланс-штука опасная, баланс - это конец движения, мертвое стояние.
Гармония достигается только тогда, когда что-то перевешивает, когда уходит
единообразие. Какая гармония в море при полном штиле? Никакой. Кажется, мир
замер; во всяком случае, он осторожничает. Как насторожился Борис, услышавший
какой-то шум во дворе.
Показалось?
С минуту он вслушивался, но тот металлический звук больше не повторился.
Может, ветер прокатил по дороге пустую жестяную банку...
Рощин попытался сосредоточиться на прежних мыслях, но понял, что не хочет
этого. Скорее оттого, что не находил им продолжения.
Глядя на спящую Полину, Борис нахмурился: он не спросил, есть ли у нее дети.
Беспричинные морщины на его лбу разгладились: когда он попытался угадать ее имя,
ее ответ ошеломил: "Полина Аркадьевна... подполковник ГРУ". Может, и по поводу
детей его ждет такой же ошеломляющий ответ? "Десять негритят", - к примеру.
Рощин улыбнулся, ему захотелось растормошить спящую женщину, упиться ее
недоумением: какие дети? какие негритята? Снова принять в объятия ее податливое
тело, ощутить на лице ее возбуждающее дыхание...
"Ты один из тысячи. Ты знаешь, что нужно женщине", - вспомнил он ее слова.
Черный "Ситроен-Ксара" с Глебом Карпенко за рулем проехал мимо коттеджа
Рощина. Рядом с решетчатыми воротами горел фонарь, табличка с номером дома
бросилась в глаза и, казалось, отразилась на длинном капоте мощной машины.
Проехав мимо спящих домов Хольмвайена, Карпенко развернул "Ситроен" и,
выискивая безопасное место для стоянки, поехал по противоположной стороне улицы.
Скоро такая возможность представилась: на воротах одного из домов висела
табличка с надписью на датском и немецком: "Продается".
- Kaufen wir das Haus? - спросил Глеб приятеля на плохом немецком.
- На хера он мени? - на хорошем украинском ответил Петерсон.
Карпенко рассмеялся.
Остановив машину и опустив стекло со своей стороны, он осмотрел часть
освещенного уличным фонарем дворика, усеянного желтой листвой. В этом доме с
черепичной крышей и громоотводом, высившимся рядом с ним, никто не жил. Ни
один добропорядочный датчанин, лелеющий клумбы, ухаживающий за своим
садиком, как за дитем, такого относительного беспорядка, что предстал перед взором
Карпенко, конечно же, не допустит.
Хотя именно в таком виде - с опавшей листвой, устлавшей газон желто-красным
ковром, - это уютное поместьице имело больше шансов быть проданным в
кратчайшие сроки. Запустение трогало сердце, волновало душу, навевало мысли
поскорее взяться за уборку - смести в кучу листья, поджечь и, опершись о лопату,
чуть усталыми глазами провожать клубы дыма и вдыхать полной грудью прохладный
воздух.
Закрыв машину и не обращая внимания на зашедшуюся в лае соседскую собаку,
приятели направились к коттеджу Рощина.
- Четыреста тридцать три. - Карпенко вслух повторил код замка и поочередно
нажал клавиши. Потянув за ушко рычага, стук которого нарушил тишину в центре
спального района, он толкнул узорчатую створку.
- Зараза! - выругался Петерсон. - Весь город разбудим.
Он вынул пистолет с глушителем и первым шагнул во дворик. Поджидая приятеля,
закрывавшего за собой ворота, огляделся: обычный двор, обычный дом, которых в
любом пригороде Копенгагена тысячи. Одно- и двухэтажные, они всегда навевали
мысли о сказочной стране. Если сами датчане привыкли к этому, как бы сроднились
со своим образом жизни, им же хуже.
Держась в тени каменного беленого гаража, опутанного серо-коричневой массой,
которая по весне зацветет и скроет строение за сплошной сенью, агенты Штерна
подошли к освещенному квадрату перед домом: самый сложный участок, который они
преодолели в быстром темпе и укрылись под покатым козырьком. Их ботинки
отсчитали пять ступеней, еще пару шагов по небольшой чистенькой площадке, и вот
они уже перед дверью. Высокий Карпенко открутил барашки на фонаре, висевшем над
дверью, снял плафон и вывернул лампу. Теперь с улицы их заметить было
невозможно.
У них было два варианта: воспользоваться отмычкой или вырезать в стекле
отверстие. Включив маленький фонарик и глянув на замок, Леонид Петерсон покачал
головой: "Долго проковыряюсь". Нужной отмычки под рукой не оказалось. Петерсон
достал из внутреннего кармана куртки стеклорез на присоске и приложил его к
стеклу. Алмаз пошел по кругу, издавая тихий скрежещущий звук, от которого зубы
Глеба Карпенко заныли; еще он не переносил скрежета притупившегося пера о
бумагу.
Акция, подобная этой, дает больше, чем год тренировок на специальных
тренажерах, стрельбы по мишеням, - к такому выводу Карпенко пришел давно, еще
до встречи с Зиновием Штерном. Уже несколько лет его не трогают предсмертные
судороги жертв, кровь как таковая. Вот разве что прелюдия к смерти все еще
приносила удовлетворение. И если позволяло время, то Глеб Карпенко давал своей
жертве вкусить всю "прелесть" расставания с жизнью. Его волновал животный страх
человека, над которым он имел безраздельную власть; он не только держал в руках его
жизнь, а давал ясно понять, что собирается забрать ее. Он любил запах смерти - этот
резкий и кислый запах липкого пота.
Вот и сейчас предвкушение слегка раздуло ноздри Карпенко, его дыхание
сквозило нетерпением. Что никак не отразилось на пульсе: сердце его билось ровно.
Стук... стук... - раздалось слева от него. Это Леонид Петерсон постукивал по
надрезу в стекле. Стук... стук - едва слышно. Он потянул инструмент к себе, и
стеклянный круг с чуть более громким звуком, похожим на хруст вырываемого зуба,
соскочил со своего места. Карпенко снова поморщился.
Пока его приятель возился со стеклом, Глеб вооружился пистолетом "глок-17Л"
австрийской фирмы "ГлокАГ", который был принят на вооружение в норвежской
армии, в некоторых подразделениях НАТО, в ряде полицейских формирований и
служб безопасности. Карпенко нимало не трогало, что "глок" набил оскомину, его он
вполне устраивал как простое и надежное оружие. Это здесь - в Европе, а в Африке
он мочил "черномазых" из "магнума" и "питона".
Отверстие в стекле позволило Петерсону сунуть в него руку, не снимая куртки.
Леонид нащупал головку замка и повернул ее на два оборота; снял дверную цепочку,
покачав головой: "Идиоты! Накладывают цепочку на стеклянную дверь".
В широкой прихожей царил полумрак. Арка, ведущая в гостиную, была слабо
освещена, что для непрошеных гостей оказалось неожиданностью: видимо, шторы на
окнах очень плотные и не пропускают света.
Приятели прислушались, нацелив оружие. Массивный глушитель на "глоке"
Карпенко смотрел в центр арки.
Тишина.
Забыл выключить свет? Спит со светом?
"Пошли", - мотнул головой Петерсон. Держа пистолеты на уровне плеч, они
миновали гостиную, не удостоив вниманием столовую, отделанную сосной, и кухню,
сообщающиеся между собой амбразурой с дубовыми наличниками; их путь лежал к
приоткрытой двери, за которой уже была различима неподвижная фигура сидящего на
кровати дипломата российского посольства. Занятый своими мыслями, Рощин не
слышал, как в дом вошли профессионалы своего дела. Он увидел их, когда свет из
гостиной вдруг померк: его заслонили две рослые фигуры. Одна из которых проворно
нащупала выключатель, и спальня ярко осветилась.
В отличие от Ухорской, нашедшей успокоение в компании Рощина, подполковник
Холстов пребывал в скверном расположении духа. Он не спал. Не думал о Полине,
полагая, что она у себя в номере, - его волновали картины недавнего прошлого:
смерть Андрея Прозорова и оперативные мероприятия сотрудников военной разведки.
Полковник Серегин; отдав распоряжение своим подчиненным, остался дома; он,
наверное, за час-полтора потерял добрый десяток килограммов, а Холстов,
находившийся на месте ЧП, - десять метров нервов.
Труп Прозорова спускали по пожарной лестнице - единственный, наверное,
вариант, а подполковник рисовал картины одна страшнее другой: то озаряется
прожекторами полицейских машин запасной выход, то спотыкается капитан
Александр Киселев, несший тело Прозорова спереди, а на него валится майор
Голубков, идущий позади. И все это создает такой шум, что...
Лучше об этом не думать.
Холстов взял в ресторане бутылку коньяка, пил, наполняя пузатый коньячный
бокал до краев.
Он понимал, что ему было бы легче находиться вместе с ребятами из военного
атташата, время бы летело, а не стояло на месте.
Завтра утром нужно съезжать из гостиницы - сразу нельзя. Срочно встречаться с
резидентом и составлять сообщение в Центр. То ли от своего имени отправлять - Х-2,
то ли от лица Ухорской - У-2. То ли от обоих сразу - ХУ-4. И ждать
соответствующего ответа: "Ну и ху? Ху из вас ху?" Жуткая смесь из русского,
английского и немецкого.
Холстов не выдержал и, посмотрев на часы (было начало четвертого), позвонил в
номер Ухорской. Трубку никто не брал. Отключила телефон или так крепко спит?
Анатолий вышел в коридор. Над столом портье, читающей какую-то книгу, горел
свет. Подполковник из своего 512-го пошел к Ухорской. Постучал еле слышно, однако
поморщился так, словно молотил в дверь ногами. "Если уж она на раздражающие
трели телефонного звонка не отреагировала..."
Отключила? - повторился он в мыслях. И получил отрицательный ответ на
немецком: портье, эта ряженная в розовую кофту плоскодонка, сказала, отрываясь от
чтения:
- Фрау Брунер нет. Она два часа назад ушла из гостиницы.
На просьбу Полины разрешить ей одеться Глеб Карпенко ответил насмешливым
взглядом. Женщина сидела на кровати, натянув на себя одеяло. Открытыми оставались
ее плечи, шея, которую Карпенко нашел изящной. Впрочем, он мог по достоинству
оценить все тело Ухорской, дав ей возможность накинуть на себя что-то из одежды.
- Давай одевайся, - грубо разрешил он и даже не посмотрел на Рощина. Одетый
в халат, тот стоял на коленях и держал руки на затылке. В паре шагов от него
находился Петерсон, в самом начале предупредивший вице-консула: "Дернешься, по
очереди буду нарезать куски с тебя и твоей сучки". Хотя удивился:
Штерн говорил о "сан оф э бич".
Борис стоял вплотную к кровати и неотрывно смотрел на Полину. Он не долго
ломал голову над тем, кто эти люди, их украинский говор все поставил на свои места.
Вот и он дошел до точки и привел с собой человека, с которым его связывало
непродолжительное прошлое и надежда путь на коротенькое, но по-настоящему
счастливое будущее.
Его широко открытые глаза говорили Полине: "Скажи, что ты случайный гость
здесь. Скажи на немецком, что ты шлюха, проститутка из "Шератона". Пусть они
заглянут в сумочку и убедятся, открыв паспорт на имя Хельги Брунер". Но все его
взгляды были напрасными: Ухорская попросила разрешения одеться на русском.
Ей не уйти от них, не уйти, лихорадочно соображал Борис и даже представил себе
невероятную вещь: Полине разрешают подойти к платяному шкафу, который
находился рядом с дверью. Не это ли она имела в виду?
И вот ведь черт, она совершенно спокойна. Почему бы ей не сыграть по
простейшему сценарию, где на первом плане слезы, короткая истерика, мольбы о
пощаде и прочее.
Нет, такие роли ей не к лицу. Невозможно представить ее со слезами на глазах,
лишь слегка беззащитную: "Рощин, я схожу по тебе с ума". И в то же время
бесшабашную, играющую с риском в смертельные игры.
Ухорская ровным жестом откинула с груди одеяло, в неторопливом темпе
высвободила ноги. Баба в самом соку, сглотнул слюну Карпенко, переводя взгляд с
высокой груди женщины на ее плоский живот, красивые бедра. Все от женщины,
ничего девичьего, пришел к выводу Глеб. Все зрело, вкусно, с достоинством
бесстыдно, раскованно и со знанием своей цены. А цена - это ее соблазнительный
возраст.
Он хотел ее только глазами, а все накопленное внутри выплеснется позже и не с
ней. Может, в одиночку.
Над тем, что в его прелюдии что-то пошло не так, он не думал - мыслям в голове
не хватало места. Он не замечал, что одна из жертв, причем женского пола, не боится
его.
Сегодняшняя ночь стала нравиться Карпенко все больше. Он с нарастающим
вожделением и интересом смотрел на руки Полины, взявшие пижамные брюки, на те
же бедра, которые вскоре скрыла полосатая материя. В великоватых брюках, раздетая
по пояс, она выглядела еще привлекательнее.
- Кто ты? - спросил Глеб, когда женщина села на кровать, скрестив ноги.
- А ты кто?
Карпенко рассмеялся. Он ценил смелость в людях, сам частенько демонстрировал
чудеса храбрости, и ему это нравилось.
- Я первым задал вопрос.
- Я его любовница, - Полина кивнула на Рощина. - Если не трудно, подай
пижаму. - Она указал на куртку, лежащую на краю кровати.
Карпенко подошел и нагнулся к пижаме. Высвобождая из-под себя ногу, Ухорская
потянулась навстречу Глебу. Когда доигравшийся в прелюдии Карпенко подал ей
куртку, пальцы подполковника ГРУ обхватили его запястье. Дернув противника на
себя, она с коротким выдохом через нос ударила его коленом в голову. Удар пришелся
в самую широкую часть зашумевшей головы Глеба - в висок. Не давая ему
опомниться, держа его обеими руками, Полина рванула его на себя и в сторону,
скатываясь вместе с ним с кровати. Заодно сбивая Бориса Рощина с линии огня и тоже
в сторону: ствол пистолета Петерсона к этому времени был направлен не на спину
дипломата, а себе под ноги - было от чего разинуть рот и растеряться.
Находясь в партере с двумя здоровыми мужиками, Ухорская сотворила
невероятную вещь: снесла подсечкой Леонида Петерсона.
Но все же силы были не равны: Карпенко быстро очухался и наотмашь ударил
Полину в челюсть.
Придя в чувство, Ухорская тряхнула головой и провела языком по разбитой губе.
Сплюнула кровью на кровать.
- Сука! - Она нашла глазами Карпенко. - Ты женщину ударил.
- Кто ты такая? Откуда? - Карпенко нервничал. Впервые в жизни он, держа
палец на спусковом крючке, не решался нажать на него.
Как и Андрею Прозорову, Полина назвала Глебу всего три буквы:
- ГРУ. - И добавила: - Плохо ваше дело, ребята.
Карпенко перевел взгляд на Петерсона, и Ухорская только сейчас заметила его
необычную форму головы.
- Ух ты! Это я тебя так уделала?
- Заткнись, тварь!
- Как скажешь. Только учти: за убийство старшего оперативного офицера
военной разведки тебя по твоей редкостной башке ни Штерн, ни тем более Альбац не
погладят. Ты прикинь своим патиссоном, сколько тебе отмерят мои коллеги из
"Аквариума". Делай универсальную петлю и просовывай в нее свою уникальную
голову.
- Заткнись, я сказал! - рявкнул Карпенко, покорно проглотивший оскорбления в
свой адрес.
- Все, я иссякла.
- Доказательства! - резко потребовал Глеб. - Докажи, что ты работаешь на
ГРУ.
- Возьми из сумочки мой паспорт, открой его и спроси себя, похожа я на Хельгу
Брунер или нет.
- Что будем делать? - спросил он приятеля.
Петерсон, крепко сжимая в руках пистолет, ответил не сразу.
- Не знаю. Решай ты.
- Отвезем их к Штерну, - предложил Глеб.
- Боже, какие мысли в этой голове! - Полина подмигнула Рощину. - Нам
нужно одеться. Как вы на это смотрите, ребята?
Ребята посмотрели на это с пониманием. Через полчаса черный "Ситроен"
доставил их в датское представительство авиакомпании "Аэроферри", чей офис
располагался на Бернсторффсгаде. Еще через двадцать минут к нему подъехал
вишневый "Рено" Антона Альбаца.
Капитану Киселеву казалось, что эта ночь никогда не кончится. Только недавно он
нашел неплохое определение, венчавшее этот бешеный промежуток времени:
"Разведчиков, перебежчиков и их трупы перевозят только в багажниках посольских
машин". И на тебе!
Он остановил машину напротив дома Рощина, и они с подполковником
Холстовым, едва ли не копируя предшественников, подошли к воротам.
- Тут кодовый замок, - сориентировался Анатолий Холстов.
- Четыреста тридцать три, - зло выговорил Киселев, знавший о вице-консуле,
которому он вешал прослушку, больше, чем о самом себе.
Пройдя по двору и поднявшись по ступенькам, оба офицера, как по команде,
обнажили пистолеты: дверь была приоткрыта, а в верхней ее части зияло ровное
отверстие.
Они обошли весь дом, отдавая себе отчет в том, что никого не найдут. И это для
обоих стало облегчением: возможно, Рощин и Ухорская еще живы.
- Нет трупов, нет и дела, - выдал очередной и буквально черный перл Киселев.
Игры в "дочки-матери"
Копенгаген, 13 декабря, пятница
Федеральная служба безопасности России наравне с МВД имеет право заниматься
коммерческой деятельностью. Для этого создаются дочерние предприятия, которые
заключают договора, подписывают контракты, переводят деньги и так далее. Средства
идут на собственные нужды ФСБ. Большая часть их, равно как и источники доходов,
строго засекречены. Такие фирмы нередко принимают заказы и от других ведомств -
МИД России в частности. Важнейшие департаменты правительства - то же
Министерство иностранных дел, не говоря уже об МВД, работают в настолько тесной
взаимосвязи с разведчиками, что порой трудно различить официальную и тайную
политику.
- Главное дочернее предприятие ФСБ - это "Вымпел интерпрайз", - продолжал
Антон Альбац, неторопливо прохаживаясь по кабинету. В основном он смотрел прямо
перед собой, и лишь изредка его взгляд останавливался на ранней гостье - чересчур
ранней гостье - Полине Ухорской. Информация - это луч света, как правильно
заметил Антон. Он нашел логику ФСБ, заказавшую его, как только услышал об
ученых-химиках, якобы работающих на одном из секретных объектов Ирака. "Якобы"
Антон отбросил сразу, просто он сам приложил руку к тому, чтобы россияне
оказались на секретном объекте Ирака. Все встало на свои места вчера вечером, за
несколько часов до встречи с подполковником ГРУ. Скрывать что-то не было смысла.
Значит, это правда, думала Ухорская. Немецкий журналист-международник Клаус
Кауфман не без оснований ссылался на некий информированный источник. Задание
руководства она выполнила и в этом вопросе нимало не забегала вперед. Все начало
вставать на свои места с первыми признательными словами Антона, человека,
который наравне с "Вымпел интерпрайз" и его боссами с Лубянки принимал участие в
поставке живого товара в Ирак, людей, возможно, насильно удерживаемых на
секретном объекте. Ухорская, попросив кофе, попыталась проанализировать
сложившуюся ситуацию.
Она допустила, что Саддам Хусейн, надеясь скрыть одну-две секретные базы,
работы на которых шли успешно, мог запретить эвакуацию лаборатории; он бы не
пошел даже на временную или долговременную консервацию. Фактически он взял,
точнее, мог взять, россиян и своих соотечественников-ученых в заложники. И перед
Москвой встал вопрос: продолжать ли переговоры с руководством Ирака, которые уже
на этой стадии виделись бестолковыми? Не могла Москва не учитывать и тот факт,
что своими людьми придется пожертвовать.
А Хусейн насчет своих рискованных действий нимало не беспокоился: Россия
больше самого Ирака заинтересована в сохранении конфиденциальности в этом
вопросе, даже шепот мог обратиться в оглушительный грохот. Хусейн понимал, что
Москва, которой со времен СССР он задолжал восемь миллиардов долларов,
предпримет какие-то, несомненно, радикальные меры, но, как всегда, был уверен в
своих силах.
Ухорская поблагодарила Антона за кофе и сделала маленький глоток. Ее
отношение к торговцу оружием было ровное. Она могла испытывать неприязнь к нему
лишь как к человеку, как к деятелю - нет. И вообще трудно определиться в своем
отношении к такому сложному, как сам оружейный рынок, человеку. Действительно,
место себе Альбац подобрал достойное. В нем, как и в оружейной отрасли,
чрезвычайно сильны политические зависимости, - пришла к неожиданному выводу
Ухорская. А что, разве он не тесно связан с военно-политическими блоками и
союзами? Разве не скручен ограничениями и обязательствами?
Виновен Альбац или нет - это вопрос не Дании, где он обосновался, а той
страны, где он совершил противоправные действия. Если же его арестуют, то можно
тянуть с выдачей вечно: переводы обвинений с русского на английский, с английского
на датский...
В "химии" Ухорская была не настолько сильна, чтобы углубляться в эту сложную
тему, однако попробовала поразмыслить над ней как специалист по вооружениям.
Наверняка Москва знала об иракской проблеме существования, хранения,
сокрытия и утилизации химического оружия. И вообще оружия массового поражения
- ОМП (ядерное, химическое, бактериологическое). Этими данными располагало и
ГРУ. Дотошные ооновские эксперты, десантом высадившиеся в Ираке, уже топчут
мрамор просторных дворцов Саддама, скрипучие доски бывших тюрем, склады
воинских частей - объектов, коих руководители инспекции ООН по вооружению
Ханс Бликс и Мухаммад аль-Барадей насчитали девятьсот.
Москва найдет способ грубо откреститься даже от роли инициатора: хотя на
секретных объектах работали российские специалисты-химики, заказчиком выступал
Багдад; мало ли кто за рубежом открыто вербует российских специалистов в
различных областях. Москва так же открыто обязана признать лишь один не совсем
значительный, но неоспоримый факт: россияне идут на вербовку потому, что за
рубежом им предлагают хорошие деньги. Вот этот факт надо признать и не отходить
от него ни вправо, ни влево. На Кубе сейчас содержатся, согласно последним
официальным данным, девять россиян, взятых в плен при проведении
широкомасштабной операции в Афганистане. Но ведь это не означает, что Россия
повинна в атаке террористов на Торговый центр в Нью-Йорке.
То же самое и с российскими специалистами-химиками, которых, возможно,
обнаружат на одном из секретных объектов в Ираке.
Но бездействовать нельзя. Бездействовать всегда вредно. Бездействие - это лень.
Человек, подавший кофе офицеру ГРУ - высшей элите даже внутри Генштаба, -
стал соучастником, виновником и важным свидетелем сделки. Он стал лишним
звеном в этой цепи, именно поэтому Москва решила убрать его, а не потому, что он
торговал оружием. Странно или нет, но в его устранении (и по той же причине) было
заинтересовано и правительство Ирака.
В рассуждениях Ухорской было много лишнего, но, несомненно, она не
ошибалась, проводя порой смелые параллели.
- Антон, давай вернемся к дочернему предприятию ФСБ. Почему "Вымпел"
вышел на европейскую черную биржу труда через тебя? Я работала по Леониду
Минину и знаю, что часть акций на этом рынке принадлежит именно ему. Почему
"Вымпел интерпрайз" не использовал Минина, точнее, его связи? Сам-то он, мы
знаем, спокойно сидит в тюрьме.
- Их вполне утраивал вариант со мной. Вместе с "Вымпелом" и его украинскими
коллегами мы занимались левыми поставками вооружения в Ирак. Не стану скрывать,
через мою фирму и моими самолетами в Багдад были доставлены химические
боеприпасы: выливные приборы емкостью двести сорок восемь литров, головные
части реактивных снарядов и снарядов ствольной артиллерии. "Вымпел" мог
договориться о поставках лишь в одном месте: в Управлении уничтожения химоружия
- войсковая часть 52688-Л, которая находится под эгидой начальника войск РХБЗ.*
Ты должна знать, что до 1998 года все запасы ХО находились в ведении ВВС - три
арсенала хранения, и в ГРАУ (Главное ракетно-артиллерийское управление) -
четыре базы хранения. Я не в курсе, по какой схеме происходило хищение со складов.
"Вымпел" привозил товар в аэропорт, я загружал самолет и летел в Ирак. И вот по
проторенной дорожке я доставил туда груз иного качества.
* Войска радиационной, химической и биологической защиты.
- Ты не боялся ставить визы на договорах?
- Наоборот, - возразил Антон, - мне они были на руку. Тогда я полагал, что это
лучший способ обезопасить себя от
...Закладка в соц.сетях
