Жанр: Боевик
Золотой капкан
...е корректировщики с высоты, что
противотанковых пушек на позициях роты нет и в помине, подумал Малахов.
"Рама" зудела над головой с утра до ночи.
"Эх, людей маловато! - окинув взглядом позиции роты, вздохнул
лейтенант. - Но ничего, лишь бы не дрогнули, не ударились в панику. Тогда
конец..."
Удивительное дело: страх, помимо воли зашевелившийся где-то в глубине
души при виде танков скользким, холодным червем, страх, который он изо всех
сил старался скрыть от своих бойцов, а особенно от Никашкина, куда-то исчез.
И не только от того, что ему доводилось встречаться с танками в боях еще в
финскую войну - правда, там они были и оснащены похуже, да и броня
потоньше, чем у немецких, - а больше потому, что им овладел злой азарт,
заглушивший все остальные чувства.
Боязни за свою жизнь он сейчас совершенно не ощущал. Глядя на
неуклюжие стальные махины, Алексей исступленно шептал побелевшими
губами: "Ну быстрее же, быстрее..." - и судорожно сжимал рукоятку
противотанковой гранаты.
Впереди вздыбились черные, рвущиеся к нему султаны вывороченной земли
- это ударили танковые орудия; выбравшись на простор, бронированные чудовища
прибавили ходу.
Снова сверкнули оранжевыми огоньками стволы орудий, и снаряды, взвыв,
со свистом и грохотом врезались в землю где-то позади позиций.
- В "вилку" берут! - испуганно вскричал кто-то из бойцов.
Чей-то голос принялся ему вторить, но тут же растворился, захлебнулся в
громыхающей лавине стали и огня, обрушившейся на окопы.
Следующий залп был намного точнее.
Земля вдруг стала жесткой, чужой; она рвалась из-под ног, пучилась,
пытаясь вытолкнуть наружу, под огненный шквал, слабые, беззащитные
человеческие тела.
- Бра...а...цы! А-а-а! - крик заглушил рокочущее эхо.
Ужас, смертельный страх вырвался из этих булькающих, ломких звуков,
вонзился занозой в дрогнувшие сердца.
Холодея, Алексей увидел, как из окопов соседнего второго взвода
выметнулась нелепая и, возможно, в другое время смешная фигурка солдата и,
не в такт размахивая руками, побежала в сторону деревеньки.
За ней появилась вторая фигура, третья...
- Стоя-а-ать!! - закричал, что было мочи, Алексей, бросаясь к своим
бойцам. - Не высовываться! Перестреляют к чертовой матери всех!
Приготовить зажигательные!
Малахов яростно бранился, в запале выкрикивал совсем уж непечатное.
Он сознавал, что таких команд не найдешь ни в одном уставе - из его уст
срывалась сплошная нелепица, - но молчать было нельзя. Только так он мог
предотвратить беду - паническое бегство солдат с позиций под огонь пушек и
пулеметов врага.
Краем глаза он заметил, как наперерез бегущим выскочил взводный,
розовощекий и курносый лейтенант Гусаков, совсем еще юный, только из
училища, и такой же неопытный, как и его подчиненные.
Он тоже что-то кричал, размахивая пистолетом; что именно - Алексей,
конечно же, не мог услышать.
Но вот Гусаков пальнул вверх раз, второй, третий... На него не обращали
внимания.
Тогда с отчаянной решимостью он вытянул руку с пистолетом и выстрелил в
спину первому паникеру; страх сковал движения бойца и он не успел отбежать
достаточно далеко.
Паникер упал.
Бежавшие за ним солдаты в растерянности остановились.
Гусаков догнал их, схватил одного за рукав гимнастерки и потащил за собой
к окопам; за ним потянулись и остальные, все убыстряя бег.
"Успели... - с облегчением вздохнул Малахов, бессильно привалившись к
брустверу. - Фу-у... Успели!"
Залпы взорвали землю в глубине обороны на пустыре. К счастью, немецкие
наводчики поторопились, взяв прицел чересчур высоко, - бойцы Гусакова в это
время уже были в укрытиях.
Зачастили автоматы немецких пехотинцев. Пользуясь паникой и
неразберихой в боевых порядках красноармейцев, они осмелели, оставили свои
бронированные самодвижущиеся щиты и рассыпались цепью.
"Где же Никашкин? Почему он молчит? Что случилось?" - встревожено
думал Малахов, поглядывая на часы.
По времени ефрейтор уже должен был выйти на указанный ему рубеж...
- Оружие к бою!
Голос Малахова от большого напряжения стал каркающим.
- Стрелять по моей команде! Приготовились!..
И в это время заговорил пулемет Никашкина.
Со свойственной ему выдержкой и хладнокровием таежного следопыта, ефрейтор
дождался, пока немцы минуют его позицию, и ударил с тыла.
- Пли! - со злой радостью скомандовал Алексей.
Гулко откликнулись трехлинейки, дробно раскатились пулеметы.
Мышиного цвета фигурки гитлеровской солдатни засуетились, забегали,
стараясь найти укрытие от перекрестного, жалящего насмерть огня.
Но вот снова, будто опомнившись от временного замешательства, загремели
орудия танков, снова начали противно зудеть над окопами пули танковых
пулеметов - бронированные махины уже на предельно возможной скорости
мчали к окопам.
- Гранаты!.. То-овсь! - прокатилась команда по оборонительным порядкам
красноармейцев.
Первым вступил в бой взвод Гусакова: навстречу танкам полетели связки
противотанковых гранат.
Вот один танк завертелся на месте с разорванной взрывом гусеницей, затем
второй; вскоре оба запылали, подожженные бутылками с горючей смесью.
"Есть!" - с удовлетворением отметил про себя Малахов. И тут же перевел
взгляд на танки, идущие на позиции его взвода.
Их было четыре.
Один вырвался далеко вперед; остальные, неуязвимые и самоуверенные, с
виду похожие на ископаемых хищных ящеров, немного сбавили ход,
маневрируя среди воронок.
"Ну, держись, гад!" - Алексей наметил себе цель.
Легко перекинув тело через бруствер, он пополз навстречу танку, прячась за
бугорками и в высоком сухостое.
Лязг гусениц постепенно заглушил все звуки боя. Танк стремительно
вырастал в размерах, надвигаясь на лейтенанта, как гора на маленькую
букашку.
- Ближе, еще ближе!.. - уже не шептал, а кричал Алексей, затаившись в
глубокой воронке. - Получи!!!
Бросок оказался мощным и точным. Граната легла под левую гусеницу.
Взрыв застал Малахова на дне воронки; на голову посыпалась земля, запахло
гарью. Немного помедлив, он выглянул наружу.
Взрывом танк столкнуло в глубокую колдобину, и теперь он напоминал
старую, пятнистую, замшелую черепаху, которую мальчишки, забавляясь,
опрокинули на спину, и ей осталось только беспомощно шевелить лапами.
Вскоре над танком заклубился черный, едкий дым - кто-то из бойцов
добавил ему бутылкой с зажигательной смесью.
Возвратившись в траншею, Алексей первым делом осмотрелся. И от радости
едва не задохнулся: "Горят, еще как горят! Хорошо горят!"
А танки не только пылали факелами. Они пятились, разворачивались и
спешили вслед за своей пехотой.
Немецкие солдаты без оглядки припустили обратно, уже не помышляя об
атаке. Они мечтали побыстрее укрыться в своих окопах, подальше от
кинжального огня пулемета Никашкина, который бил, не переставая.
Алексей считал: один, подбитый им, горит, второй, разутый на обе стороны,
пока только чадит, но еще продолжает зло огрызаться пулеметными очередями
("Добить!", - приказал он тут же; и сразу две бутылки с зажигательной
смесью звякнули о броню, которая сначала масляно заблестела от жидкости,
затем полыхнула), а третий (экая жалость!), с дымным шлейфом сзади, уже
мчится на полной скорости к своим, пытаясь сбить пламя.
Что творится на позициях Гусакова и дальше, Алексей разобрать не мог.
Дымная жаркая пелена заволокла поле боя; даже дышать стало трудно,
першило в горле до кашля, до спазмов в груди. А видимость была не больше
двадцати метров.
Прихватив на всякий случай красноармейцев из отделения Никашкина с запасом гранат, Алексей
поспешил в соседний взвод.
- Отбили, товарищ лейтенант! Отбили! - встретили его радостными
криками бойцы Гусакова. - Деру дал фриц!
- Где командир взвода? - спросил у одного из них, щербатого и немного
растерянного, Алексей.
- Там, - блаженно улыбаясь во весь рот, махнул боец рукой.
Гусакова лейтенант нашел в полуразрушенном блиндаже, оборудованном наспех в
один накат. Он сидел за сколоченным из шершавых досок столом, уронив простоволосую
голову на руки.
На припорошенной землей и древесной трухой крышке стола стоял керосиновый
фонарь с разбитым стеклом, покореженный осколками жестяной чайник, и латунная
кружка без ручки, изготовленная взводным умельцем со снарядной гильзы.
Каска младшего лейтенанта валялась возле его ног, рядом с коробкой
папирос, рассыпанных по полу. Плечи Гусакова как-то странно вздрагивали.
"Что с ним? Неужели ранен?" - встревожился Малахов.
- Гусаков! - окликнул он взводного. - Сережа, что случилось? - спросил
Алексей уже тише.
Младший лейтенант молчал; только его плечи вдруг заходили ходуном. И
тогда Алексей понял - Гусаков плачет.
- Ну-ну... - Алексей ласково обнял его за плечи и присел рядом. - Все в
норме, старина. Фрицам дали по шее, мы пока живы. Ты-то чего? От радости,
небось?
- Алеша! - порывисто вскинул покрасневшее и припухшее от слез лицо
Гусаков. - Понимаешь, я сам... своей рукой... человека... Не врага! Нет,
своего... русского, советского...
- А, вон ты о чем... - понял Малахов.
Взводный говорил о паникере.
- Он трус, Сережа, - твердо сказал Алексей.
- Постой, - перебил его Гусаков. - Я понимаю... все понимаю. Трус,
паникер, военное время, под трибунал... Но я ведь знаю... знал его, как
хорошего, честного парня. Ему ведь еще и восемнадцати не было - пошел на
фронт добровольцем, почти полгода себе прибавил. А я... я убил! Убил его,
Алеша! Человека убил... Своего...
- Но ведь иного выхода не было. Понимаю, тебе тяжело... Но идет война,
Сережа, беспощадная, страшная война. И не случись так... кто знает, удержали
бы мы позиции или нет.
- Как я теперь буду смотреть в глаза... своим ребятам? Как?!
Гусаков резко повернулся к Малахову.
- Алеша! А ты... ты смог бы?.. - спросил он тихо.
- Не знаю... - глядя прямо в глаза младшему лейтенанту и чуть помедлив,
честно признался Алексей. - Не знаю...
Оба умолкли и задумались каждый о своем.
Тишина, неожиданно густая, до горечи терпкая, вместе с легким порывом
ветра впорхнула в блиндаж и притаилась под расщепленными взрывом
бревнами наката.
4
Скапчинского капитан Савин разыскал без труда. В городе старого дантиста
знали как облупленного. Видимо, он имел обширную практику даже теперь,
когда ему давно пора было сидеть на пенсии.
После отбытия срока наказания Скапчинский обосновался неподалеку от
Магаданского аэропорта, в поселке Сокол, у разбитной бабенки, по возрасту
годившейся ему в дочери.
Капитан не стал вдаваться в подробности, кем она доводится старому
зубному технику. Но то, что Скапчинский был явно не на правах квартиранта,
Савин про себя отметить не преминул.
Просторная трехкомнатная квартира, где жил Скапчинский со своей молодой
пассией, была похожа на выставку-продажу ковровых изделий; на полу ковры
лежали даже в два слоя.
Только две стены в гостиной выпадала из пестро-пыльного колорита комнат.
Одна была заполнена ажурными искристыми кружевами хрустальной
посуды, выставленной за стеклами огромного, на всю стену, буфета, а вторая -
новенькими, тисненными золотом, корешками подписных изданий, солидно
поблескивающих в импортном книжном шкафу.
Савин скептически ухмыльнулся - судя по нарядному и не потертому
внешнему виду, книги никто и никогда не читал.
Казалось, что квартира Скапчинского перенеслась в двадцать первый век
прямо со времен застоя, когда ковры, хрусталь и книги считались признаком
благосостояния и больших связей среди торговых и партийных работников.
Дорогая и просто огромная японская люстра с висюльками - настоящий
монстр, которому самое место в каком-нибудь общественном здании, -
подтверждала это предположение.
Скапчинский, невысокий и довольно крепкий для своих лет дедок, вовсе не
удивился и не обеспокоился появлением сотрудника уголовного розыска.
Извинившись за свой вид (он предстал перед Савиным в стеганом теплом
халате на атласной подкладке и с кистями у пояса), Скапчинский ушел в
спальню и минут через десять возвратился, одетый в строгий темный костюм,
белую рубашку и галстук, завязанный английским узлом.
"Ай да, дедушка! - развеселился про себя Савин. - Как на
дипломатическом приеме..."
Скапчинский, не торопясь, раскурил трубку, привычным жестом небрежно
поправил галстук и спросил у Савина:
- Вы ко мне по какому вопросу, осмелюсь спросить?
- Лев Максимилианович, я к вам с большой просьбой...
Савин положил на стол сверток, в котором была вставная золотая челюсть
убитого.
- Мне нужно у вас проконсультироваться вот по этому поводу, - сказал
капитан.
Развернув бумагу, он пододвинул зубной протез поближе к Скапчинскому.
Тот мельком взглянул на стол, скептически ухмыльнулся и отрицательно
покрутил головой.
- Я уже старый человек и в консультанты не гожусь. Тем более - для
милиции.
- Ну зачем вы так... - миролюбиво молвил Савин.
Он вытащил из портфеля папку.
- Я хочу вам напомнить, - сказал капитан, - что являюсь сотрудником
уголовного розыска, а не другого ведомства, которое всегда имело к вам
большие претензии...
- Это не имеет значения, - перебил его Скапчинский.
- Имеет, да еще какое. Уж вы-то об этом знаете не понаслышке.
- Не нужно говорить со мной намеками, - резко сказал Скапчинский. - Я не желаю
иметь дело с милицией, повторяю. И отвечать на ваши вопросы не нахожу нужным, пока
мне не будут предъявлены соответствующие документы, предоставляющие вам на это
право.
- За документами дело не станет, Лев Максимилианович.
Савин почувствовал, что начинает злиться. Усилием воли заставив себя
улыбнуться, он продолжил:
- А впрочем, как знаете. Если вам не подходит уютная домашняя
обстановка, мы можем перебраться в казенные стены. Чтобы все было по
форме. У вас телефон есть?
- Да, но...
- Вот и отлично. Сейчас я вызову дежурную машину, а вы пока
собирайтесь.
- Простите, но я не думал, что это для вас так важно. К тому же вечер, и мы
могли бы поговорить завтра...
- Лев Максимилианович, я думаю, нелишне вам еще раз напомнить, что
уголовный розыск не занимается теми деяниями, из-за которых вы, мягко
выражаясь, были не в ладах с законом. У нас несколько другие функции, и
поэтому вы могли бы давно сообразить, что я здесь не для того, чтобы чаи
гонять, а тем более выслушивать сентенции по поводу законности моего
появления в ваших апартаментах, теряя драгоценное время.
- Согласен, согласен, гражданин капитан. Вы уж извините меня за
бестактность...
- Для вас я пока не гражданин, а товарищ капитан, прошу это учесть. И мне
бы очень не хотелось, чтобы по окончании нашего разговора вы начали меня
так официально величать.
- Понимаю, понимаю, к вашим услугам...
- Вот так-то лучше, Лев Максимилианович. А теперь, коль вы так любезны,
мы здесь расположимся удобней и внимательно посмотрим на этот зубной
протез. Ваша работа, Лев Максимилианович? Пожалуйста, лупа...
- Не нужно. Моя работа. Скрывать нет смысла - если вы пришли ко мне,
значит небезосновательно.
- Это точно, Лев Максимилианович. И мне теперь нужно выяснить, кому
вы поставили этот протез.
- После освобождения я очень нуждался в денежных средствах - надеюсь,
меня можно понять...
- Вполне. Продолжайте.
- Понемножку подрабатывал на дому. Конечно, это незаконно... но учтите,
с золотом я дела не имел! И всегда отказывался самым категоричным образом,
даже если клиент мне предлагал хорошую плату и свой материал.
- Но до поры, до времени. Не так ли?
- Да, вы правы... Он пришел ко мне года два назад, если не ошибаюсь, в
конце февраля. Ему отказать я не мог...
- Почему?
- Дело в том, что я знал этого человека еще до суда и не раз лечил ему
зубы. Это был хороший знакомый Нальгиева. Думаю, вам не нужно
рассказывать, кто такой Нальгиев... В свое время я пообещал этому человеку
изготовить зубной протез из золота, но увы, не успел. По известной вам
причине... А через пять лет он мне напомнил об этом обещании. Сказал, что
терпеливо ждал меня, потому как никому другому доверить такую важную
работу не мог.
- И вы согласились.
- Обещания нужно выполнять...
- Материал он свой принес?
- Конечно! Я не занимаюсь скупкой золота.
- Что это было - золотой лом или песок?
- Ни то, ни другое. Самородки. Довольно крупные.
- Значит, вы изготовили сплав...
- Да... Со сплавом легче работать.
- Само собой... Так кто же этот человек?
- Фамилию я не знаю. Не счел нужным интересоваться. Мне известно
только то, что живет он в Магадане, где-то в районе бухты Нагаево. И зовут
его Григорий Фомич.
- Скажите, он случаем не хромает?
- Да, хромает. Правда, не очень заметно.
- Ясно...
Савин почувствовал, что волнуется: неужели появился свежий след?!
- Опишите, пожалуйста, его внешность поподробнее, - попросил он Скапчинского.
- Словесный портрет?
- Вам это понятие знакомо? Тем лучше. Тогда я сейчас буду задавать
вопросы, а вы постарайтесь ответить на них как можно точнее...
Когда со словесным портретом было покончено, Савин, торжествуя в душе
от предчувствия несомненной удачи, широко улыбнулся значительно
потерявшему свой "дипломатический" лоск Скапчинскому.
- Лев Максимилианович! Большое вам спасибо за помощь. Пора
прощаться...
Савин встал.
- Да, кстати, - сказал он, - едва не забыл: верните мне тот остаток
драгметалла, что получился в результате работы над зубным протезом для
Григория Фомича. Уверен, что в память о таком шикарном заказе, вы его
храните где-нибудь неподалеку.
Скапчинский некоторое время сидел безмолвно, потупившись. Затем,
безнадежно вздохнув, поднялся со стула и, цепляясь ногами за ковры, поплелся
куда-то в глубь квартиры.
Через несколько минут он возвратился с металлическим цилиндриком -
упаковкой из-под валидола.
Дрожащими руками Скапчинский открыл колпачок, вынул ватку,
прикрывавшую содержимое, и вытряхнул на скатерть два небольших
самородка.
Густая, черная жижа цепко хватала за ноги, с жадным ворчанием пыталась
засосать в свою ненасытную утробу. А когда ненадолго, до следующего шага,
отпускала, то казалось, удивлялась, что у двух человек, забравшихся в болото,
все еще хватает сил преодолевать гнилую коварную топь.
Впереди шагал простоволосый ефрейтор Никашкин в изодранной
гимнастерке. Подсохшие брызги болотной грязи испещрили его одежду, лицо,
только тугая марлевая повязка вокруг головы на сером безрадостном фоне
топкой равнины отсвечивала первозданной белизной.
Впрочем, при ближайшем рассмотрении повязку вовсе нельзя было назвать
стерильно-чистой. Но для идущего позади Малахова она служила в
сгущающихся сумерках путеводной звездой.
Сам лейтенант выглядел не лучше Никашкина.
Его лицо было в ссадинах, левая рука на перевязи - хорошо, осколок не
задел кость. Вывихнутая правая нога, вправленная ефрейтором, распухла так,
что пришлось разрезать голенище, чтобы снять сапог.
Гимнастерка, поверх которой была наброшена шинель Никашкина,
превратилась в лоскуты.
Алексея знобило и поташнивало, сильно болела голова. Похоже, сказывалась
контузия.
Немцы прорвали оборону к вечеру третьего дня, когда от роты осталось не
больше двух десятков красноармейцев.
Обеспамятевшего лейтенанта ночью откопал Никашкин. Снаряд тяжелой
артиллерии разворотил бруствер траншеи и присыпал землей Алексея и
пулеметчика; не приходя в сознание, солдат умер на руках ефрейтора.
Как они перебирались через речку, Алексей вспомнить не мог.
В памяти остались лишь яркие большие звезды, такие близкие и осязаемые,
что он все время силился дотронуться до них здоровой рукой, но от этого
снова и снова терял сознание.
Очнулся Алексей к обеду, в камышах возле речки. Там они пролежали,
затаившись, остаток дня и почти всю ночь, пока лейтенант не почувствовал
себя достаточно хорошо, чтобы передвигаться.
Возвратиться обратно, на земную твердь, не было никакой возможности. И
днем, и ночью противоположный берег полнился криками фашистской
солдатни, рокотом танковых моторов, тарахтеньем мотоциклов.
Судя по наблюдениям и обрывкам фраз, изредка долетавшим к ним, Алексей
определил, что вдоль речки идет в прорыв танковая дивизия СС "Мертвая
голова".
Нужно было уходить подальше от этих мест, и единственный путь лежал
через гнилое болото.
Что ждет их в непроходимой трясине, они могли только догадываться. Но
хуже плена нет ничего, в этом они были твердо уверены, а потому иного
выхода, как брести через болото, у них не было.
Алексей надеялся только на Никашкина, выросшего среди болот, в лесах.
В той, прежней, довоенной жизни, ему приходилось бродить по лесам и
болотам. Но этот небольшой опыт не шел ни в какое сравнение с тем, что им
предстояло...
Алексей едва не наткнулся на ефрейтора. Тяжело опираясь на длинную
жердь, Никашкин стоял, согнувшись, и по-звериному шумно втягивал в себя
неподвижный сырой воздух.
- Что там, островок? - обрадовался Малахов.
Надвигается ночь, и нужно во что бы то ни стало отыскать сухое место,
небольшой клочок земли, где обычно росли чахлые деревца и густой высокий
кустарник; там можно отдохнуть и обсушиться.
- Дым, командир... - тихо ответил Никашкин, не оборачиваясь.
"Неужели они пересекли болото? Так скоро? Но если дым, значит, там
человеческое жилье, и люди, и еда..."
Алексей почувствовал, как ноги, до этого переступавшие как бы сами собой,
помимо его воли, и у которых неизвестно откуда бралась сила, чтобы тащиться
через жидкую грязь по колено, а местами и по пояс, вдруг стали ватными,
чужими.
Он едва не сел в холодную жижу, но вовремя удержался за жердь.
"Но если там люди, то это могут быть и гитлеровцы..." - вдруг подумал
Алексей.
- Рискнем! - словно подслушав его мысли, сказал решительно Никашкин.
И со вздохом сожаления погладил автомат.
Он упрямо тащил нелегкое оружие через болото, несмотря на то, что диск
давно уже был пуст.
- Рискнем, товарищ лейтенант? - вдруг вспомнив о субординации,
переспросил Никашкин смущенно.
- Придется... - с сомнением ответил Алексей.
Он расстегнул кобуру и дотронулся до рукояти пистолета; на душе стало
спокойней.
Теперь они шли, стараясь, насколько это было возможно, не шуметь.
Запах дыма стал различаться явственней. Затем впереди, совсем близко,
сверкнул огонек и сразу же потух.
Жидкая болотная грязь постепенно уступила место водной глади, которая
поросла жесткой, высокой травой.
Вскоре пологое твердое дно привело их в камышовые заросли, скрывавшие
белесый дым, с трудом различимый в сгустившихся сумерках.
Похоже, где-то там, на суше, (что это было - островок или край болота -
пока определить не представлялось возможным), горел костер.
- Пойду разведаю, - сказал Никашкин.
Он поправил ножны с финкой, передвинув их на живот, и, для чего-то
пригладив свои светло-русые волосы, осторожно и бесшумно скользнул в
камыши.
- Вместе... - тоном, не допускающим возражений, шепотом сказал
Малахов, и последовал за ним с пистолетом наготове.
Никашкин широко улыбнулся и подмигнул в темноту...
Метрах в двадцати от воды, в густых зарослях, стоял шалаш, сооруженный
из веток и вязок камыша, образовавших толстую двускатную крышу,
непроницаемую для дождя.
Вход в шалаш, овальное, непроницаемое отверстие в половину
человеческого роста, был занавешен плащ-палаткой.
Внутри горел маленький костерок. Топливом ему явно служил сушняк, а
потому дыма было мало, и он легкой, почти невидимой глазу струей исчезал в
дыре, проделанной в крыше.
Только снаружи, уплотняясь при полном безветрии, дым разрастался в
призрачный гриб, и медленно растекался по кустарникам, как утренний туман.
Никашкин, бесшумно ступая, подобрался к шалашу, слегка потянул на себя
край плащ-палатки, служившей пологом, и заглянул внутрь.
У костра сидели трое, судя по одежде, красноармейцы, но без знаков
различия.
Один из них, с длинным лошадиным лицом, на котором прилепился на
удивление маленький нос ноздрями наружу, задумчиво жевал ржаной сухарь и
с голодным нетерпением поглядывая на второго, круглолицего коротышку с
короткопалыми ладонями.
Коротышка с сосредоточенным видом вскрывал ножом банку тушенки,
чтобы бросить ее содержимое в котелок, где булькало аппетитно пахнущее
варево.
Третий, значительно моложе своих товарищей, черноволосый и смуглый,
смахивающий на цыгана, но с правильными тонкими чертами лица, сидел чуть
поодаль на охапке сена, под стенкой, и, прикрыв глаза, курил, пуская дым
кольцами, - забавлялся.
В дальнем конце шалаша лежало сваленное как попало оружие: автомат, две
винтовки, карабин, подсумки с патронами и гранатами, пистолетная кобура на
добротном командирском ремне.
Повинуясь жесту Малахова, ефрейтор резким движением сорвал плащпалатку
и проскочил внутрь шалаша, выставив вперед бесполезный автомат -
попугать.
Сзади стоял Алексей, держа палец на спусковом крючке пистолета.
Эти трое, неизвестно отчего, не понравились ему с первого взгляда, и
лишняя предосторожность, пока не выяснится, кто они, не помешает.
- Наше вам с кисточкой, отшельнички! - не удержавшись, по привычке
сбалагурил Никашкин.
Ефрейтор был, как обычно, уверен в себе и зорок, словно ястреб.
- Э-э, дядя, убери лапы! - сказал он резко, заметив движение
длиннолицего.
Не сводя с Никашкина больших и круглых, как у совы, глаз, длиннолицый
медленно тянул руку к поясу, где торчала рукоятка нагана, сразу не
замеченного ефрейтором.
Длиннолицый нехотя убрал руки и скверно выругался сквозь зубы.
- Кто вы такие и что вам нужно? - нахально спросил он резким и
скрипучим голосом.
- Скитальцы, - коротко ответил Никашкин, зло щурясь.
Он внутренне подобрался, стараясь не упустить из виду никого из этих
странных "отшельников".
Никашкину сразу не понравилась их злобная настороженность. Когда этап
троица преодолела минутный испуг, вызванный внезапным вторжением в
шалаш непрошеных гостей, она явственно проступила на их лицах.
- Ну и... скитайтесь дальше, - проворчал длиннолицый.
При этом он метнул быстрый многозначительный взгляд на смуглого.
Тот сидел, не меняя позы, будто происходящее его не касалось, только
глазом косил, да курить перестал.
Момент броска Алексей уловить не успел - сказалась нечеловеческая
усталость и контузия; нож с широким лезвием будто сам выпорхнул из-за
с
...Закладка в соц.сетях
