Жанр: Боевик
Золотой капкан
...роплешинами, одно ухо изодрано в клочья, на левой передней лапе ясно
просматривается давний шрам от пулевого ранения - медведь хромает.
Изредка он останавливается и, уставившись на быстрые прозрачные струйки,
надолго замирает, наблюдая за резвящейся стайкой хариусов, преодолевающих
очередной перекат.
В глубоко посаженных глазах зверя вспыхивают голодные искры, морда
беззвучно щерится в хищном оскале длинными клыками.
Но вот короткий, стремительный удар лапой, неожиданный для грузного и
неповоротливого с виду зверя, вверх поднимается фонтан брызг, словно от
взрыва выметнувшийся из темной глубины промоины, и злой, хриплый рык
разочарованного неудачей медведя вырывается из его пасти: в который раз
желанная добыча оказывается проворней подрастерявшего к старости ловкость
и сноровку хищника.
Неожиданно медведь, будто наткнувшись на невидимую глазу преграду,
резко останавливается; высоко подняв морду, он несколько раз шумно вдыхает
влажный от испарений воздух.
Неуклюжая фигура зверя вдруг подтягивается, под шерстью взбугрились
литые мышцы.
Медведь мягкими, стелющимися прыжками взбирается по осыпи на
каменистый обрыв, бесшумно проскальзывает сквозь кустарник и затаивается
среди бурелома на небольшой возвышенности.
Внизу, метрах в тридцати от хищника, ручей разливался в неширокий плес,
густо усеянный каменными глыбами. Две человеческие фигуры копошились
там, на песчаной косе, намытой паводками.
Это были Кукольников и Деревянов.
Ротмистр набрасывал лопатой золотоносный песок поближе к воде, где
поручик Деревянов сноровисто орудовал промывочным лотком.
Оба значительно подрастеряли свой офицерский лоск и теперь больше
смахивали на попрошаек, одетых в обноски с чужого плеча, нежели на
недавних руководителей белого движения на северо-востоке России.
Но если обветшалая одежда Кукольникова все же была чисто выстирана и в
аккуратно наложенных заплатах, а запавшие щеки выбриты до синевы, то
мундир и брюки поручика превратились в лохмотья, которыми побрезговал бы
и старьевщик, сквозь прорехи виднелось давно не мытое тело, а огрубевшее
смуглое лицо укрывала жидкая неухоженная поросль.
Как-то Кукольников намекнул, что поручику следовало бы получше следить
за своим внешним видом.
И получил в ответ от озлобившегося от непривычно тяжелой старательской
работы Деревянова такой набор ругательных выражений, где "вшивый
чистоплюй" было, пожалуй, самым мягким.
Только годами отработанное профессиональное самообладание позволило
ротмистру придержать палец на спусковом крючке небольшого, с виду
игрушечного пистолета. О его существовании осторожный и мнительный
Деревянов даже не подозревал.
Пистолет хранился вместе с табакеркой в правом кармане брюк, в
специальном отделении. Несмотря на размеры, оружие было надежным и
безотказным.
В свое время его изготавливали по специальному заказу Жандармского
корпуса для секретных агентов. Пистолет был оснащен патронами с усиленным
пороховым зарядом.
После этого инцидента, одного из самых бурных с тех пор, как они занялись
золотоискательством, между ними воцарилось тревожное перемирие.
Кукольников, и до этого не страдающий излишней разговорчивостью, вовсе
стал немногословен и подчеркнуто официален, что изредка вызывало
невольную улыбку у хмурого и отрешенного Воронцова-Вельяминова, со
свойственной ему проницательностью не преминувшего отметить про себя
разлад между своими тюремщиками и палачами.
Деревянов тоже играл в молчанку, что давалось ему с превеликим трудом и
зубовным скрежетом втихомолку от еле сдерживаемой ненависти к
Кукольникову, а особенно к графу, к которому, неизвестно почему, благоволил
ротмистр.
Впрочем, отдушину для злобы поручик все же находил: не было дня, чтобы
он не распекал, вплоть до зуботычин, своего верного пса Христоню,
безвольного, вконец отчаявшегося и растерянного.
Не раз и не два казак подумывал (правда, не без внутренней дрожи - а
присяга?! или внушенное с младенчества - Бог на небе, а командир на
земле?!) о том, что господа офицеры вполне могут без него обойтись.
Но дальше мыслей дело не шло.
И вовсе не потому, что Христоню страшил длинный и тяжелый путь через
тайгу, - кто вырос не на городской брусчатке, а среди станичного приволья,
того не испугаешь непроторенными тропами и возможными опасностями.
Не убегал казак по той причине, что питал надежду на долю в добыче: война
войной, а дома жонка с малыми, да и хозяйство, поди, порушено, тут
золотишко в самый раз пригодилось бы...
- Все! - сказал Деревянов.
Бросив промывочный лоток, он распрямил натруженную спину.
- Перекур, - буркнул поручик
Не глядя в сторону Кукольникова, он уселся на камень, достал табакерку и
задымил самокруткой, смачно сплевывая.
Ротмистр примостился неподалеку; тоже вытащил табакерку, но почему-то
курить не стал - повертел ее в руках и сунул обратно в карман.
Устроившись поудобней, он задумался, глядя на сегодняшнюю добычу -
горсть золотого песка на донышке старой офицерской фуражки.
Оба молчали, тщательно скрывая мысли под маской безразличия.
Наконец Деревянов докурил и, зачерпнув ладонями студеной воды, жадно
глотнул два раза, затем плеснул себе в лицо. Вытираясь рукавом, обратился к
ротмистру:
- Не мешало бы перекусить. Солнце вон уже где. Обед.
Кукольников молча кивнул, соглашаясь, поднялся и, прихватив топор,
направился за сушняком для костра.
Но не успел отойти и на десяток шагов, как его окликнул Деревянов:
- Ротмистр!
Кукольников оглянулся, вопросительно посмотрел на поручика. Тот стоял,
широко расставив ноги и, набычившись, с вызовом глядел на него.
- Поручик?..
- Ротмистр!
Хриплый, каркающий голос Деревянова подрагивал, клокотал.
- В конечном итоге мне плевать на наши взаимоотношения. Придет время,
и мы помашем друг другу ручкой. Я готов... да, я готов принести извинения за
свою несдержанность, но! - Он сорвался на крик. - Но я не желаю больше
терпеть выходки вашего графа! Не желаю, черт меня дери!!!
- Смею вас уверить, что граф в такой же мере мой, как и ваш, - поняв,
куда гнет Деревянов, внутренне расслабился ротмистр.
- Как бы не так! - вскинулся Деревянов.
Но затем немного поуспокоился и продолжил:
- Ладно, не в этом дело. Мне надоело ковыряться здесь, в грязи, в ледяной
воде, тогда как их благородие граф, голубая кровь... - Он скверно выругался,
- изволят косточки на солнышке парить. Надоело! Да еще и под присмотром
Христони, который здесь был бы гораздо нужней.
- Что вы предлагаете?
- Ай-яй, вы не поняли, ротмистр? - съехидничал Деревянов. - Или пусть
помогает нам, или!..
Он резко рубанул ладонью сверху вниз.
Кукольников засмеялся. Странно было слышать этот смех, напоминавший
квохтанье наседки и вырывавшийся сквозь плотно сжатые губы.
При этом лицо ротмистра оставалось неподвижным, и только рябь морщин
пробежала по щекам и скопилась возле глаз.
Деревянов опешил. Он ожидал чего угодно, только не этого.
За время их довольно продолжительного знакомства поручик ни разу не
видел даже подобия улыбки на безжизненной, словно не раскрашенная маска
из папье-маше, физиономии ротмистра.
Поэтому, вместо того, чтобы успокоиться при виде гримасы добродушия,
которую пытался изобразить его бывший начальник контрразведки, Деревянов
едва не потянулся к нагану, лежавшему во внутреннем кармане мундира.
С ним он не расставался даже ночью (впрочем, так же, как и ротмистр со
своими маузером) - от Кукольникова с его иезуитскими замашками (а о них
поручик знал не понаслышке), можно было ждать любого подвоха.
- Всего-то... - добродушно сказал Кукольников.
Ротмистр заметил непроизвольное движение поручика к карману, где лежало
оружие, и резко оборвал смех. Он видел Деревянова насквозь и понял причину
его замешательства и недоумения.
- Всего-то... Согласен. Вы правы, поручик. Так будет лучше.
И, поудобней перехватив топор, он зашагал к кустарникам, не оборачиваясь
на вздохнувшего с облегчением Деревянова.
Медведя ротмистр увидел лишь тогда, когда тот вымахнул ему навстречу изза
поваленного бурей древесного ствола, заваленного ветками и обломками
сухостоя.
Мгновенно сообразив, что достать маузер он не успеет, Кукольников метнул
в зверя топор и со всех сил припустил обратно, на отмель.
Лезвие топора только скользнуло по голове хищника, оставив лишь
неглубокую кровоточащую царапину, что еще больше обозлило зверя.
В несколько прыжков медведь настиг ротмистра и обрушил многопудовую
тушу на тощую спину Кукольникова.
Дико закричав и обхватив голову руками, бывший жандарм, пожалуй,
впервые в жизни познал страх перед неминуемой и такой страшной кончиной.
Уже теряя сознание, он почувствовал, как когти хищника рвут его тело, но
от смертельного ужаса даже не ощутил боли.
А еще ротмистр услышал яростный вопль Деревянова и грохот выстрелов.
14
Абрам Меерзон лежал в постели, укутавшись до подбородка пуховым
одеялом.
Болезни в преклонном возрасте - дело само собой разумеющееся. И по
идее, человек должен бы смириться с такой, не очень приятной,
неизбежностью.
Но подвижный, несмотря на годы, как ртутный шарик, старый гравер
переживал свое беспомощное состояние очень остро.
Савин заявился к нему под вечер, после того, как навестил граверов
Григориади и Лоскутова, которые ничего не добавили к тому, что было
известно о таинственных гравировках на застежке портмоне и крышке часов
"Пауль Бурэ".
- Гравировки, гравировки... Бог мой, я столько их сделал за мою жизнь. Вы
хотите, чтобы я узнал ее? Ха! Нашли эксперта. Смешно... Мирра, где ты
запропастилась?! Дай гостю порядочный стул. Да не тот, что с рваной обивкой!
А на том наша собачка обычно сидит. Нет, ты меня точно в гроб загонишь... Не
буду я пить эту пакость! Свари нам кофе. Ах, врачи, ах запретили! Они все
знают, а старый Абрам выжил из ума...
Жена Меерзона, полная, медлительная Мирра, сокрушенно кивала, и
отправлялась на кухню выполнить очередное желание неугомонного мужа.
- Эти женщины, они нас в гроб загонят... - ворчал Абрам. - А, что вы
можете знать, молодой человек, об этих женщинах? Ну, что же вы сидите?!
Покажите мне гравировки. Мирра, включи свет! Бог мой, что ты включаешь?
Торшер включи. А очки? Где мои очки?! Что такое, ты забыла, где они лежат?
Ха, у тебя склероз. Оставь меня в покое с этим кофе!
Меерзон мельком взглянул на фотографии и ту же вернул их Савину.
Прикрыл глаза и некоторое время лежал неподвижно и безмолвно.
Наконец он закряхтел и, с трудом приподнявшись, сел, опираясь на спинку
кровати.
- Я так и знал... Я так и знал! Где была твоя голова, Абрам? Бог мой,
старый болван... На старости лет тобой милиция интересуется. Это моя работа,
молодой человек. Что вы хотите знать?
В гостиницу Савин возвратился поздним вечером. Словесный портрет
человека, заказавшего Абраму гравировку, лежал у него в кармане.
У старого гравера оказалась хорошая память. Впрочем, в этом не было
ничего удивительного - заказчик не поскупился на оплату, удивив своей
щедростью даже видавшего виды Меерзона.
Слоняясь по гостиничному холлу (сосед по номеру выдавал такой
"художественный" храп, что даже крепкие нервы Савина возмутились),
капитан пытался сложить воедино пеструю мозаику командировочных
впечатлений.
Похоже, Батон и впрямь не соврал. Оказалось, что благообразный старичок
- профессор-педиатр, который живет в этом доме всего ничего, вторую
неделю.
А бывший хозяин, продав дом и мебель за бесценок, исчез в неизвестном
направлении.
Хитер, ох, хитер... Сразу учуял, чем пахнет пропажа золотишка.
Видимо, Карамба случайно зацепил драгоценную коробочку из-под шприца;
при обыске дома обнаружили несколько тайников. Естественно, они были
пустыми.
Когда в работу включились эксперты-криминалисты, оказалось, что в двух
из них хранился золотой песок.
Так кто же этот неуловимый Христофоров Ян Лукич, 1925 года рождения,
холост, не судим? Не судим ли?
По крайней мере, картотека МУРа отрицала знакомство шустрого Яна
Лукича с органами правосудия.
А жаль, объект весьма подходящий, чтобы пополнить алфавитный каталог на
букву "Х". Оставалась слабая надежда на фоторобот, смонтированный при
помощи соседей.
Уже, кстати, светает, Савин. Не пора ли на боковую?
Спать, спать, спать...
Завтра - нет, уже сегодня! - дел невпроворот.
На поляне возле хижины, где лежит ротмистр на грубо сколоченном из
жердей топчане, по-летнему тепло и солнечно.
Сквозь неплотно прикрытые веки Кукольников наблюдает за печальным
Христоней, тачающим торбаса из сохачьего камуса для ротмистра Деревянова.
Изредка казак оставляет свою работу, чтобы подбросить в костер зеленые
ветви стланика. Пряный густой дым - единственное спасение от назойливых и
кровожадных комаров и мошкары - медленно расползался по поляне,
растворяясь в таежных зарослях.
В горле Кукольникова першит от дымной горечи, но ротмистр усилием воли
давит в себе эти позывы: при кашле начинают болеть раны, оставленные
когтями медведя.
Кукольникову повезло. Спасла его от страшных увечий и, как следствие, от
неминуемой смерти меховая телогрейка - он носил ее под мундиром, опасаясь
простуды, к которой был склонен с малых лет.
Крепкая дубленая кожа телогрейки на спине была изодрана в клочья
рассвирепевшим от голода и боли хищником, но поистертые когти старого
медведя смогли оставить на теле Кукольникова только глубокие царапины.
Конечно, если бы не своевременная помощь Деревянова, который с
поразительным бесстрашием и хладнокровием и на удивление метко выпустил
пять пуль прямо в сердце зверя, лежать бы косточкам ротмистра на берегу
безымянного ручья до Страшного суда.
Впрочем, Кукольников особой набожностью не отличался и в Святое
Писание не верил, хотя церковь посещал регулярно, а одно время состоял
членом масонской ложи - больше из соображений эгоистических,
карьеристских, нежели религиозных, благо среди масонов было много
аристократов, имеющих немалый вес при дворе самодержца Николая II.
Но как бы там ни было, а ротмистр остался в живых.
Когда Деревянов дотащил Кукольникова, обеспамятевшего, окровавленного
и изрядно помятого медвежьей тушей, к избушке, поручика ожидало известие о
побеге графа, напрочь выбившее его из колеи.
Уставший до отупения, он молча освободил едва живого Христоню от пут
(тот при виде почерневшей, с безумным взглядом, физиономии поручика
мысленно простился с родными и близкими), так же безмолвно выслушал
бессвязный рассказ вестового об утренних событиях, и, не говоря ни слова,
ушел по следам беглецов, оставив ротмистра на попечение Христони.
Возвратился Деревянов ни с чем только к вечеру следующего дня и сразу же
завалился спать. А поутру снова отправился мыть золото.
Раны Кукольникова затягивались быстро.
В его худом, жилистом теле, с виду хилом и болезненном, был неиссякаемый
запас жизненных сил, к тому же поддерживаемых незаурядной волей.
Вскоре ротмистр мог даже ходить, что, впрочем, тщательно скрывалось от
Деревянова и Христони, которого поручик стал брать к золотоносной дайке.
На то имелись у Кукольникова определенные соображения. И он, конечно
же, не стал делиться ими с поручиком.
Появились они после того, как профессионально недоверчивый и
осторожный Кукольников, обретя возможность двигаться, внимательно
осмотрел свой маузер.
Высыпав патроны из магазина на кусок холстины, он сразу же обратил
внимание на узкий темно-коричневый ободок у основания пули.
А когда, вынув пулю, попытался высыпать порох, сомнений не осталось:
старый, испытанный трюк, он сам не раз им пользовался в начале своей
жандармской карьеры.
Стоило опустить патроны в кипяток на несколько минут, как сыпучий
пороховой заряд превращался в твердую безобидную лепешку и оружие,
снаряженное такими патронами, можно было использовать разве что в качестве
молотка, чтобы колоть орехи.
Проделав это, следовало зачистить или протравить до блеска кислотой
темный налет, неизбежный после подобной процедуры.
Но Деревянов или не знал этого, или понадеяться на незавидное состояние
Кукольникова, которое должно было, по мнению поручика, ослабить
бдительность бывшего жандарма.
А возможно, что вероятнее всего, Деревянову было просто наплевать на
ротмистра - он уже не принимал его всерьез.
Запасных патронов к маузеру не оказалось - то ли граф прихватил с собой
весь боезапас, то ли Деревянов постарался.
Впрочем Кукольников и выяснять это не стал, удостоверившись, что его
заветный пистолет находится при нем и оружия никто не касался - тщательно
обыскать ротмистра в бессознательном состоянии у Деревянова не хватило
сообразительности.
Золото, добытое офицерами, хранилось вместе с золотом графа. Уходя,
Воронцов-Вельяминов забрал только принадлежащую ему лично часть
драгоценного металла, считая ниже своего достоинства воспользоваться чужим
добром, пусть даже таких проходимцев и бандитов, как эти белогвардейцы.
Теперь мешок с золотым песком и самородками прибрал к своим рукам
Деревянов, пользуясь беспомощностью ротмистра, и припрятал его подальше,
о чем, естественно, не спешил поставить в известность Кукольникова,
продолжавшего весьма успешно играть роль тяжелораненого.
Это только забавляло бывшего жандарма. Видимо, поручик полагал, что
доля ротмистра как раз и составляет ту сумму, в которую оценил Деревянов
спасенную ему жизнь.
Затаившись, Кукольников терпеливо выжидал.
Он умел ждать...
Сегодня Деревянов отправился на охоту - продуктов, в основном вяленого
мяса и сушеной рыбы, было мало.
Похоже, отметил про себя Кукольников, поручик готовится покинуть
золотоносный ручей: уже третий день Христоня приводит в порядок одежду и
обувь...
Задумавшись, ротмистр не услышал шагов Деревянова. Краем глаза он
только успел заметить, как вскочил, словно, подброшенный невидимой
пружиной Христоня, и поспешил навстречу поручику.
Переложив на плечи вестового выпотрошенную, но не освежеванную тушу
молодого оленя, Деревянов протер руки пучком травы, зачерпнул ковшиком
воды из ручья и, не отрываясь, выпил до дна.
Крякнув, пытливо посмотрел в сторону Кукольникова и, поколебавшись
немного, размашисто зашагал вдоль ручья в сторону каменистой гряды.
"К тайнику...", - понял ротмистр и насторожился. Знакомая нервная дрожь,
обычная для него в минуты опасности, поползла по спине.
Он сначала пошевелил одной рукой, потом другой.
Затем незаметно для Христони - вестовой тем временем принялся снимать
шкуру с добычи Деревянова - улегся поудобней.
Как и предполагал Кукольников, поручик возвратился с заветным мешком.
- Поторапливайся! - прикрикнул он на Христоню.
Вестовой в это время рубил тушу на небольшие куски и густо пересыпал их
солью.
Кукольников приподнялся на локте и позвал слабым голосом:
- Поручик... Поручик!
Деревянов, направившийся к хижине, от неожиданности вздрогнул и резко
обернулся на зов.
- А-а, ваше благородие изволили подать голос, - оправившись от
временного замешательства, с иронией сказал поручик.
Он подошел к полатям, где лежал ротмистр.
- Как самочувствие?
- Оставляет желать лучшего, - словно не замечая насмешливого тона, едва
прошелестел Кукольников.
И покривился, как бы от сильной боли.
- Вы куда-то собрались, поручик? - спросил он, остро глядя на Деревянова.
Деревянова этот вопрос смутил; он замялся, избегая взгляда ротмистра, и
затоптался на месте, словно застоявшийся конь.
Но только на короткий миг; запрокинув голову, поручик вдруг рассмеялся,
хрипло и торжествующе.
- От вас, ротмистр, ничего не скроешь. Пришла пора походная...
- Что вы хотите этим сказать?
- То, что уже сказал.
Продолжая ухмыляться, Деревянов пренебрежительно смотрел на ротмистра.
- И мы расстаемся без горечи и сожалений - или как там поется в
романсе? - сказал он игриво.
- Вы... оставляете меня?
- Экий вы непонятливый человек, ротмистр. Разумеется.
- Но ведь я без вашей помощи погибну...
- Мне-то какое до этого дело? Я к вам в сиделки не нанимался. Сами
понимаете, что сестра милосердия из меня никудышняя.
- Это подло, господин поручик!
- А мне чихать на мораль! - Деревянов побледнел от ярости. - Моралист
выискался. Интересно, как ваше благородие поступили бы на моем месте?
Сильно сомневаюсь, что по-иному. Уж мне известны ваши принципы.
Вспомните Бирюлева.
Кукольников почувствовал, как волна холодной ненависти уколола сердце
острыми льдинками, поднялась к горлу.
Крепко стиснув зубы, он твердил себе: "Успокойся, еще не время... Еще не
время..."
Придав лицу выражение покорности неминуемому, он, запинаясь, тихо
спросил:
- Простите, а как... Кгм!.. Как моя доля... в добыче?
Деревянов, ожидавший чего угодно - брани, угроз, наконец, попытки
пустить в ход оружие, которое было под рукой у ротмистра, - и следивший за
ним с интересом естествоиспытателя, проводившего опасный эксперимент с
подопытным хищником, сначала опешил.
А потом, недоверчиво всматриваясь в бледное с желтизной лицо
Кукольникова (потому что в покорность бывшего жандарма он поверить не мог
при всем своем желании), ответил небрежно, криво осклабившись:
- О какой доле может идти речь? Помилуй Бог... Зачем вам золото,
ротмистр? Если выздоровеете, у вас будет время намыть необходимое
количество. Там, - показал он в сторону золотоносной дайки, - хватит вам с
лихвой. Ну, а если не повезет, - вы понимаете, о чем я говорю, - то в том мире
вас ждут райские кущи.
Деревянов довольно хохотнул.
- Кстати, там этот презренный металл и вовсе ни к чему. Если только вам
по привычке не захочется совратить какого-нибудь ангела, сделав его своим
платным осведомителем.
- Что ж, коли так...
Ротмистр бессильно откинулся на постель и тяжело вздохнул.
- В моем положении спорить не приходится. Ваша взяла, поручик...
- Вот и добро, - немного успокоился Деревянов при виде жалкого
состояния ротмистра. - Харчишек мы вам оставим...
И, обернувшись спиной к полатям, шагнул в сторону хижины.
- Деревянов!
Неожиданно резкий и сильный голос "доходяги" Кукольникова буквально
пригвоздил поручика к земле.
Взглянув на ротмистра, Деревянов едва не потерял равновесие.
Кукольников стоял в трех-четырех шагах от него, широко расставив ноги,
по-прежнему уверенный в себе и с виду невозмутимый.
Только лицо его, исхудалое донельзя, напоминало череп обезьяны, туго
обтянутый хорошо вычиненной тонкой кожей. И в черепе, на месте пустых
глазниц, бушевало холодное коричневое пламя.
Деревянов не отличался медлительностью: заметив в руках у ротмистра
пистолет, он вряд ли успел понять, как искусно разыграл его бывший жандарм,
но за рукоять нагана схватился молниеносно.
И все же опоздал: на поляне раздались глухие хлопки выстрелов, и
Деревянов, как-то боком, неловко, упал, беззвучно зевая широко открытым
ртом.
Кукольников подошел к нему, носком сапога повернул голову поручика на
бок, и с холодным безразличием посмотрел в еще открытые глаза, уже
подернутые смертельной поволокой.
- Ну-с... - бросил он коротко, заметив, что поручик силится что-то
сказать.
И добавил - для ясности:
- Я так понимаю, у вас есть последнее желание. Говорите, это очень
интересно.
- Я тебя... спас...
В груди Деревянова хрипело.
- Жандарм... гнида... Надо было оставить в тайге... Будь ты проклят!
Пожалел, дура-а-а... хр-р...
Он попытался втянуть в себя воздух, но не смог. Голова поручика дернулась
несколько раз, и он затих.
- Глупец... - сказал Кукольников.
И цинично ухмыльнулся.
- Похоже, вы, господин Деревянов не знали прописной истины: не делай
людям добро, потому что оно обернется злом, - молвил он, обращаясь к уже
мертвому поручику. - До встречи на небесах... боевой товарищ.
Вдруг Кукольников нервно вздрогнул, что-то вспомнив, и резко обернулся.
Но тут же успокоился и засунул пистолет в карман.
Обеспамятевший и помертвевший с испугу Христоня стоял возле костра и,
дрожа всем телом, мелко-мелко крестился.
Коренастый мужчина в потертом кожаном пальто красно-коричневого цвета
вышел из вагона электрички на перрон Рижского вокзала и неторопливо
зашагал к выходу на привокзальную площадь.
Его изъеденное мелкими оспинками лицо хмурилось, глубоко посаженые
глаза беспокойно оглядывали толпу. Он был немного бледен и помят с дороги.
Из вещей мужчина имел при себе всего лишь небольшую сумку.
Не останавливаясь, он прошел мимо стоянки такси, подошел к киоску и
купил пачку сигарет.
Все также внимательно и настороженно посматривая по сторонам, он
закурил и, несколько раз глубоко затянувшись, бросил сигарету и на ходу
вскочил в отъезжающий троллейбус.
На четвертой остановке вышел, некоторое время плутал по улицам и
переулкам, затем долго стоял в ожидании свободного такси, но притормозил
только третью по счету машину с зеленым огоньком.
Расплатился с водителем щедро и долго дожидался, пока таксомотор
потерялся из виду.
Мужчина шел через проходные дворы, легко и бесшумно ступая, несмотря
на немолодые годы.
Иногда он таился в подворотнях, внимательно вслушиваясь в вечернюю
московскую разноголосицу и пристально всматриваясь в голубовато-серые
сумерки.
К дому на окраине Москвы, с красивой, ажурной ковки, калиткой, он
подошел уже в одиннадцатом часу вечера.
Пустынный переулок не вызвал у него никаких подозрений, и мужчина в
кожаном пальто, вынув из кармана связку ключей, вставил один из них в
замочную скважину калитки.
Свет в доме был потушен. Внимательно осмотрев дверь, мужчина
решительно шагнул на крыльцо, отомкнул замок и зашел в прихожую.
Легкий щелчок - и оранжевый плафон осветил обитые вощеными
деревянными рейками стены.
- Ян! Ты спишь?
Хрипловатый басок мужчины потревожил сонную тишину комнат. В спальне
скрипнули диванные пружины, и на пороге прихожей появился взъерошенный
старик.
Подслеповато щурясь, он с испугом уставился на пришельца.
- В-вы, в-вы... как? В-вы... кто?.. - заикаясь, спросил старик.
Спросил и принялся дрожащими старческими руками застегивать пуговицы
пижамы.
Пораженный не менее, чем старик, мужчина быстро сунул руку за пазуху и
отступил к двери.
Некоторое время он пристально вглядывался в старика
...Закладка в соц.сетях
