Жанр: Боевик
Золотой капкан
...лотный
кусок картона, тщательно завернутый в лоскут просмоленного шелка.
Алеша, не сдерживая слез, долго всматривался в план какой-то местности,
прорисованный черной китайской тушью на картоне.
Прочитал он и надпись с обратной стороны: "И сказал Господь: "Пойди из
земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую я тебе
укажу".
А ниже - пять букв: "Гр. В.В.-В."
Значит он - Алексей Воронцов-Вельяминов. Графский сын. Дворянин...
Алеша, прикусив губу, метнул быстрый взгляд на комсомольский значок,
прикрепленный к лацкану пиджака, который он, придя со школы, повесил на
спину стула, и потупился.
Лицо его вдруг побледнело, над верхней губой проступили мелкие капельки
пота.
Петухов заметил его состояние и встревожился:
- Что с тобой, Алеша? Тебе плохо?
Алеша не отвечал. Не будь рядом Василия Емельяновича, он, пожалуй,
впервые в жизни разрыдался бы, как девчонка, - дворянский сын, белая кость!
И - комсомолец...
- Постой, постой...
Петухов наморщил лоб, собираясь с мыслями.
- Разве... разве мать ничего тебе не рассказывала об отце? - спросил он с
тревогой.
Алеша по-прежнему молчал, только голову склонил еще ниже.
- Та-ак... Ну и дела...
Петухов начал кое-что соображать.
- Малахов, Малахов... - пробормотал он себе под нос. - Вот оно, значит,
что. А я сдуру, не подумав, со своими откровениями...
Он нахмурился; лицо его вдруг стало жестким и немного виноватым.
Глядя на поникшего юношу, Василий Емельянович почувствовал угрызения
совести. Он только теперь понял, какую бурю вызвал в еще не зрелой юной
душе.
Но как поправить положение, Петухов не знал...
Мать должна была приехать к вечеру следующего дня. Петухов не стал ее
дожидаться, торопился на поезд - он опять уезжал на Крайний Север. Срок
командировки заканчивался, а ему нужно было еще заехать в Москву, в
наркомат.
Прощание получилось тягостным; оба чувствовали себя почему-то скованно,
неловко.
Алеша проводил гостя к трамвайной остановке, где неожиданно для
Петухова расцеловал его. Порыв юноши растрогал старого большевика до слез;
они договорились писать друг другу.
Тонкая, высокая фигура юноши, стоявшего на пустынной остановке,
напоминала Петухову одинокую лиственницу на макушке сопки, невесть как
забравшуюся туда и теперь обдуваемую всеми ветрами.
Остановка уже давно исчезла за поворотом, а Василий Емельянович все еще
стоял у заднего окна трамвая, задумчиво и отрешенно глядя на убегающие
полоски рельсов.
Он ощущал непривычную для него душевную опустошенность. Вместо
удовлетворения от сознания честно выполненного долга перед памятью
погибшего друга Петухов вдруг почувствовал себя виноватым.
Но спроси его кто-нибудь в этот момент, почему, он ответить не смог бы...
Вещи отца мать заметила сразу, как только переступила порог комнаты.
Алеша положил их на виду, посреди письменного стола.
С мгновенно застывшим лицом она подошла к столу, осторожно, словно
боясь обжечься, протянула руку, взяла обручальное кольцо, прижала его к
груди и, теряя сознание, беззвучно упала Алеше на руки...
2
Букет увядших роз сиротливо торчал в стеклянной банке из-под вишневого
компота. Опавшие лепестки усеяли стол, вызывая тягостные ассоциации.
На кушетке лежал небритый капитан Савин и, бездумно уставившись в
потолок, страдал: последняя, довольно продолжительная командировка в
Москву окончательно разрушила робкие попытки Бориса покончить с
холостяцким образом жизни.
А если короче - о, эти коварные женщины! - Наташка вышла замуж, даже
не позаботившись известить его о таком важном социальном свершении.
Когда он субботним вечером, едва отряхнув дорожную пыль и, побрившись
как никогда тщательно, появился возле ее квартиры с многострадальным
букетом роз, и, изобразив на лице улыбку, позвонил, дверь открыл
широкоплечий, спортивного вида малый и ехидно осведомился: "Вы к кому? К
Наташе? Простите, вы Савин? Вот и хорошо. Знаете, Наташа, моя жена,
просила вам передать, что ее нет дома".
"А когда будет?" - сдуру ляпнул ошеломленный капитан. Ему в этот
момент неожиданно изменила вся его профессиональная проницательность.
"Для вас - никогда..." - с легким сожалением, как на умственно
недоразвитого, посмотрел на него удачливый соперник и закрыл дверь.
Розы Савин не выбросил. Неизвестно почему. Наверное, по той причине, что
букет стоил столько, сколько капитан зарабатывал за неделю.
Он принес цветы в свою крохотную комнатушку, и даже поставил их в банку
с водой. Как монумент своей глупости и фатального невезения.
В управление Савин не звонил, ночью выпил чашек десять круто
заваренного чаю, и уснул только под утро.
Капитан страдал. И вовсе не потому, что его невеста ушла к другому. Просто
в нем взыграло уязвленное самолюбие. По крайне мере, он так думал, пытаясь
разобраться в своих чувствах.
Это же надо так - его опрокинули, как дешевого фраера! С этой мыслью
Савин и забылся сном без сновидений - будто провалился в бездонную
пропасть.
Только спускался он в нее медленно, кругами - как опавший древесный лист
темной осенней ночью.
Проснувшись, Савин подкрепился банкой тушенки, которая каким-то чудом
завалялась в холодильнике, погрыз закаменевший сухарик, запил свой
"завтрак" водой из-под крана и снова забрался на кушетку.
Забывшись в полудреме, капитан, чтобы избавиться от назойливых мыслей,
начал вспоминать дни, проведенные летом на побережье Черного моря. И
неожиданно понял, что это более интересное занятие, нежели стенания по
поводу несостоявшейся любви, которая так и не завершилась записью в ЗАГСе.
Когда он уже почти уснул, расслабленный приятными воспоминаниями, в
дверь неожиданно постучали - настойчиво и сильно.
Звонок сломался года два назад, и Савин, уходя на работу, клятвенно обещал
себе почти каждый день, что уж сегодня вечером он починит его обязательно.
Но к вечеру (а нередко и к ночи) капитан вспоминал только об одном - что в
очередной раз не успел купить в киоске свежего хлеба.
"А вдруг Наташка!" - стукнула ему в голову шальная мысль.
Савина словно ветром сдуло с постели. Даже не пытаясь анализировать это
дикое предположение, он заячьим скоком заметался по комнате, запихивая
подальше с глаз разбросанные вещи.
Смахнул в мусорное ведро остатки завтрака, и на ходу застегивая рубаху,
Савин подошел к двери.
- Минуту! Открываю... - сказал он, волнуясь.
- Ну ты силен поспать... Здорово. С приездом, - затопал унтами на пороге,
стряхивая снег, КаВэ Мышкин.
- А-а, это ты... - разочарованно буркнул Савин. - Привет... Проходи.
- Что, не рад?
- Почему, рад... - вяло пожал ему руку Савин. - Как узнал?
- Земля слухом полнится...
Мышкин покопался в бездонном кармане полушубка и положил на стол
большую пачку дефицитного индийского чая. С другого кармана он достал
бутылку водки.
- По случаю приезда, скромный презент... - сказал Мышкин, улыбаясь. -
Чай натуральный, не морские водоросли, такую прелесть теперь днем с огнем
не сыщешь. И водка точно не поддельная, лично проводил химанализ. Закусить
найдется?
- А кто его знает. Сухари, кажется, есть. И сахар.
- Подходит. У меня тут еще кое-что имеется, посущественней...
Мышкин вытащил из-за пазухи сверток.
- Что это? - спросил Савин, принюхиваясь.
- Нет, у тебя точно нюх отшибло. Запах вяленого хариуса ни с чем не
спутаешь.
- Клево! - обрадовался капитан. - Давно мечтал...
- То-то. Наливай...
Выпили, похрустели сухарями, затем принялись за рыбу. Мышкин вытер
руки о газету, исполнявшую роль салфетки, и похлопал Савина по плечу:
- Не горюй, Боря. Все что ни есть, то к лучшему.
- Ты о чем? - безразлично поинтересовался капитан.
- Да ладно, не темни. В райотделе уже в курсе... Неплохая девка Наташка,
но знать не судьба тебе с нею.
- Да пошли вы все!.. Судьба, не судьба... Гадатель нашелся. Сам разберусь,
что к чему.
- Не горячись, Боря. Поздно уже разбираться. Что, морду бить ее мужу
пойдешь? Он-то при чем?
- Послушай, Костя, имею я право хоть в этом случае быть не
милиционером, а простым человеком, мужчиной?! Да не полезу я в драку,
можешь не сомневаться. Если, конечно, не придется сдачи дать... А вот с
Наташкой я должен поговорить. Обязательно должен!
- Как хочешь, дело твое. Только о чем ты будешь говорить? Просить, чтобы
вернулась к тебе?
- Не знаю... Просить не буду. Просто поговорить хочу.
- Ну-ну, давай...
Мышкин скептически ухмыльнулся.
- Как рыбка? - спросил он, после того, как они выпили еще по одной.
- Хороша, ничего не скажешь, - ответил Савин.
- Между прочим, твой шеф Саша Кудрявцев угостил. Он и для тебя рыбки
припас - осеннюю путину ты ведь по столицам прокатал. Слушай, Борька, а
как там наши дела? Что нового привез?
- Долгий разговор... А в общем-то, дело дрянь.
- "Хоронить" придется?
- Не знаю. Что шеф скажет.
- Ну, а твое мнение?
- Не хотелось бы... Да вот беда - не знаю теперь, с какой стороны к этому
делу подступиться. Все настолько запуталось и осложнилось, что просвета
никакого не видно. Впрочем, возьми папку - вон там, в секретере, - и
ознакомься с последними данными.
Пока Мышкин, устроившись на кушетке, занимался бумагами, Савин
побрился, переоделся в свежую рубаху и подмел в комнате.
- Значит, Христофоров-Раджа лег на дно? - спросил Мышкин.
- Похоже. Он объявлен в федеральный розыск, но пока безрезультатно.
Ребята из МУРа сейчас его связи отрабатывают, да, боюсь, толку из этого
будет мало - хитер, старый лис.
Савин присел рядом с Мышкиным.
- А как с шифровкой? - спросил Мышкин.
- Никак. Отыскали только источник, откуда взято изречение. Вот здесь, сам
смотри. Бытие, первая книга Ветхого завета, двенадцатая глава.
Жизнеописание праотца Авраама и его жены Сарры. Читай, здесь полный
текст.
- "И сказал Господь: "Пойди из земли твоей, от родства твоего в землю,
которую я укажу тебе; и я произведу от тебя великий народ и благословлю
тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословении, и злословящих тебя
прокляну, и благословятся в тебе все племена земные". Уф!..
Мышкин перевел дух.
- Интересно, что хотел сказать тот, кто преподнес нам эту загадку? -
задумчиво спросил Савин.
- Послушай, Борис, а что если это не шифровка?
- Как это не шифровка? Ты сомневаешься в этом?
- Не то, чтобы сомневаюсь, но предпосылки к этому есть. Суди сам: над
этим текстом работают лучшие шифровальщики уже не одну неделю - и все
впустую. Неужели граф Воронцов-Вельяминов - если это и впрямь его вещи
- был такой дока по части шифров? Да еще в те времена, когда шифровальное
дело было, образно выражаясь, в колыбели?
- Ну, не скажи, Костя. Методика шифровального дела, разработанная
русским Генштабом перед первой мировой войной, по сей день считается
одной из лучших.
- Не спорю. Но в нашем случае это еще требуется доказать. А то мне
кажется, что мы в трех соснах заблудились... Впрочем, Боря, давай пока
оставим в покое твои московские изыскания. У меня тут тоже кое-что есть, и
довольно интересное.
- Очередная загадка? - хмуро поинтересовался Савин, складывая бумаги в
папку.
- Нет, просто стоящий шанс покончить со всеми загадками по этому делу.
- Блажен, кто верует...
Капитан скептически ухмыльнулся.
- Борис, я тебя не узнаю, - с укоризной сказал Мышкин. - Где твой
хваленый оптимизм?
- Взрослею, Костя. А значит, по пути в мир потусторонний шишки
набиваю. И представь себе, это больно даже оптимисту.
- Спасибо за откровенность. Понял. Может, оставим на завтра?
- Да чего там, продолжай...
- Ты помнишь дело Нальгиева?
- Нальгиева? Нальгиева... Что-то не припомню.
- Впрочем, ничего удивительного. Он проходил по линии ОБХСС еще в
советские времена. Скупка золота в крупных масштабах. Большими деньгами
ворочал. В подробностях сам покопаешься, это не суть важно, по-моему.
Главное другое: в этом деле фигурировал некий Скапчинский, зубной техник.
Неплохой специалист своего дела - я имею в виду не торговлю золотишком.
Эдакий симпатичный дедок, но, несмотря на преклонный возраст, любитель
острых ощущений и дензнаков.
- А его каким боком к Нальгиеву привязали? Тоже золото скупал?
- Куда ему... Нет, Скапчинский занимался другими делами. По просьбе
Нальгиева он отливал из золота корпуса часов, различные сувениры, детали к
автомашинам и прочее. Все это потом покрывалось маскировочной краской и
преспокойно вывозилось на "материк".
- Теперь припоминаю. Он что, на надгробие денежки копытил?
- Сие дедуля не соизволил объяснить. Он в зале суда концерты устраивал:
падал в обморок, плакал, закатывал истерики, изображал из себя невинную
жертву. Короче говоря, все эти проделки списали на старческий маразм. Но
срок он, естественно, схлопотал. Правда, учитывая его душевное и физическое
состояние и первую судимость, дали ему по минимуму. (Что с такими
"способностями" - посмотришь в деле, если тебе интересно - весьма странно
и подозрительно).
- Слушай, Костя, давай ближе к делу. Какое отношение имеет этот...
Собчинский...
- Скапчинский... - поправил приятеля Мышкин.
- ...Дедушка Скапчинский к убийству?
- Я не сказал, что он имеет отношение к убийству. А вот то, что
потерпевшему золотую вставную челюсть изготовил именно Скапчинский,
могу поручиться, чем хочешь.
- Фантазируешь?
- Не подвержен.
- Хо-хо, Костя, старо предание...
- Ну, ладно-ладно, бывает иногда, грешен, но не в этом случае.
- Верю, только не падай на колени, - улыбнулся Савин. - Давай его
величество факт.
- Читай. Электронная почта из областного управления внутренних дел.
Аппаратура у них сейчас новейшая, вот я и отправил на всякий случай
перепроверить данные экспресс-анализа по вставной челюсти убитого. И вот
результат: найденный у Скапчинского при обыске золотой сплав идентичен
материалу зубов потерпевшего.
- Это уже серьезно, дружище... Вот так новость! Неужели след?
- Не знаю, не знаю... Вообще-то я предполагал нечто подобное. Помнишь, я
говорил тебе, что челюсть изготовил незаурядный мастер?
- Конечно, помню.
- Так вот, в свое время по просьбе ОБХСС я занимался клиентами
Скапчинского на предмет определения, чьи руки поработали над нелегально
изготовленными зубными протезами из золота, потому как дедок упрямо
отрицал свою причастность к этому. И теперь, сравнив материалы тех лет с
новыми, могу со всей ответственностью заявить: вставная челюсть
потерпевшего - его работа. Официальное заключение я уже подготовил,
завтра получишь.
- Спасибо, Костя!
- Да брось, Боря, это моя работа.
- Ну что, еще по единой? - спросил Савин, указывая на бутылку.
- Извини, не могу. Мне нужно на работу. Срочный заказ. Ты уж сам тут без
меня... Бывай...
После ухода Мышкина капитан долго стоял возле старинного трюмо -
единственной стоящей вещи непритязательного интерьера его холостяцкой
квартиры. Трюмо подарила Наташка ко дню его рождения, привезла с
"материка".
Высокий парень с длинными волосами темно-каштанового цвета и
правильными чертами смуглого, чуть скуластого лица грустно смотрел карими
глазами на Савина. Судя по морщинам, избороздившим лоб, он был явно
расстроен и опечален.
Чтобы подбодрить его, капитан изобразил гримасу из набора трагедийных
масок, затем тяжело вздохнул и отправился по соседям-сослуживцам в поисках
масла, чтобы поджарить картошку; ее он тоже собирался взять взаймы.
Сухари к чаю у него были.
Воздух был горяч и упруг. Хлопья сажи вперемешку с пылью кружились над
окопами. Небольшая деревенька в тылу догорала.
Вернее, догорали развалины - то, что осталось от вчерашнего артобстрела.
Только колокольня старинной церквушки, на месте которой теперь чернела
воронка, обнесенная валом из битого кирпича и вывороченных взрывом
гранитных глыб фундамента, все еще высилась над скорбным пепелищем,
закопченная, изгрызенная осколками, невесть каким чудом устоявшая под
бешеным разгулом стальной стихии.
- Командир! Товарищ лейтенант!
Алексей Малахов покрутил головой, стараясь унять неумолчный шум в ушах
и, стряхнув рассыпчатые комья земли, медленно встал на четвереньки.
- Командир...
По траншее, пригнувшись, спешил к нему ефрейтор Никашкин - маленький,
юркий и улыбчивый.
- Во шандарахнуло... - беспечно сказал Никашкин.
Он помог Алексею перебраться под защиту уцелевшего бруствера.
- Снарядов не жалеет, паразит... - Никашкин выругался. - Выковыривает нас
из окопов, как лиса сусликов из норы.
Ефрейтор приподнял голову над бруствером и тут же упал на дно траншеи.
Над их головами просвистела пуля.
- Вот сука! - разозлился Никашкин. - Снайпер. Этот гад уже троих уложил.
Не могу понять, где он прячется. Хитрая сволочь...
Никашкин отцепил флягу с водой и протянул ее лейтенанту.
- Хлебните чуток. Вы не ранены?
Алексей припал сухим ртом к горлышку, отпил немного, вернул флягу
Никашкину.
- Цел... Кажется, цел.
Он пощупал колено и поморщился - саднило. Похоже, левую ногу чем-то
ушибло при взрыве.
Рота, в которой Малахов командовал взводом, вторые сутки держала
оборону возле деревушки, защищая правый фланг стрелкового полка.
Линия окопов и траншей упиралась одним концом в неглубокую илистую
речушку. Противоположный берег представлял собой поросшее осокой и
камышами непроходимое болото с редкими кучками деревьев, разбросанными
до самого горизонта в полном беспорядке.
Левый фланг оборонительных рубежей полка располагался в редколесье,
оканчивающимся яром с обрывистыми склонами. На штабном языке полк
прикрывал танкоопасное направление.
Потому приказ командира дивизии, в распоряжение которого высшее
командование, вместо ожидаемых после слезных запросов трех-четырех
противотанковых батарей, предоставило только резервный стрелковый полк,
почти сплошь укомплектованный необстрелянными новобранцами, был
категоричен и недвусмыслен: стоять насмерть.
Танки противника ни в коем случае не должны были прорваться к
железнодорожному узлу километрах в двадцати от деревеньки. Там в это время
полным ходом шла эвакуация рабочих и погрузка на платформы оборудования
военного завода.
Полк должен стоять, пока не будет получено распоряжение отойти на
следующий оборонительный рубеж, который теперь спешно оборудовали
саперы и добровольцы из местного населения.
Эти двое суток для обороняющихся прошли на удивление спокойно. Если,
конечно, не считать одной бомбежки, двух артналетов - вчерашнего, вскоре
после обеда, и сегодняшнего, начавшегося с истинно немецкой
педантичностью, минута в минуту, опять-таки, пополудни, как в прошлый раз,
- и двух атак пехоты, отбитых с большим уроном для врага.
Видимо, что-то не заладилось в немецкой военной машине. Ожидаемых
танков пока не было, чему многие бойцы втайне радовались.
Что ни говори, а уж лучше огненный шквал орудий, к которому успели
привыкнуть, чем впервые встретиться лицом к лицу с бронированными
чудищами. О них новобранцы уже немало слышали от бывалых бойцов.
- Сейчас попрут, - сказал Никашкин.
Он снова осторожно приподнялся над бруствером.
- Немцы порядок любят: покропили стальным дождиком, пора и в лес с
кузовком за грибочками...
Ефрейтор сделал характерный жест рукой:
- А вот вам болт, господа фрицы. Мы еще покувыркаемся.
Алексей невольно улыбнулся.
Он уже не удивлялся шуточками Никашкина, которые на первых порах
принимал за браваду. Ефрейтор и в бою посмеивался, только смех его был
злым, нехорошим, а глаза загорались, как у хищной ласки.
Он чем-то и походил на эту зверюшку - стремительными, ловкими
движениями, молниеносной реакцией и удивительным бесстрашием.
Во время атак Никашкин, словно маленький вихрь, метался между бойцами
своего отделения, успевая подбодрить новичков очередной шуткой, подсказать,
как поприцельнее вести огонь, при этом и сам стрелял, казалось, не переставая.
А уж стрелять ефрейтор умел отменно.
Сливаясь в одно целое с автоматом (его он добыл непонятно каким образом
при формировании полка; у остальных красноармейцев были видавшие виды
трехлинейки), - Никашкин бил короткими смачными очередями так, что почти
ни одна пуля не пропадала зря.
Войну Никашкин встретил на границе.
Когда от заставы остались развалины, он вынес на плечах тяжело раненого
командира в так называемый тыл - добрался к наспех сколоченной части из
бывших пограничников, которая, не успев принять бой, оказалась в окружении.
Больше месяца они пробивались к линии фронта, наводя панику на
гитлеровцев своими стремительными, неожиданными ударами. После таких
партизанских наскоков отряд растворялся в лесах, просачиваясь под носом у
карательных отрядов СС, рьяно охотившихся за пограничниками.
При переходе линии фронта Никашкин был ранен. Однако в госпитале он
долго не задержался.
Никашкин покинул госпиталь не потому, что вылечился. Он просто сбежал,
хитростью выманив у сестры-хозяйки свои документы и обмундирование.
Ефрейтор до такой степени заговорил бедной женщине зубы, что она
опомнилась только на третий день после его ухода. А опомнившись,
постаралась спустить дело на тормозах.
Уж больно понравился ей смешливый балагур-пограничник...
Никашкин долго мытарился по кабинетам тылового начальства, закатывая
там проникновенные речи. Он просился к своим, в специальную бригаду,
созданную из пограничников.
Однако все его упражнения в риторике пропали впустую. Скорее всего,
новое воинское подразделение отправили выполнять какое-нибудь специальное
задание, учитывая уже немалый боевой опыт бойцов-пограничников и их
специфическую подготовку.
Так ефрейтор ничего и не узнал о судьбе своих боевых товарищей. С горя
Никашкин напился и едва не попался в руки военного патруля, но вовремя дал
деру. Тем самым он избежал "прелестей" штрафбата, за что горячо благодарил
отца и мать, спроворивших ему такие быстрые ноги.
В конце концов, Никашкина едва не под конвоем препроводили в резервный
полк, где и дали отделение молодых, необстрелянных солдат.
Поговаривали, что где-то в штабе на него лежит наградной лист, медаль или
орден - никто толком не знал.
Но Никашкин, когда заходила речь о награде, только беспечно, со
смешочками отмахивался: медаль - дело наживное, а война закончится не за
один месяц, так что не к спеху...
Наконец Алексей окончательно пришел в себя. Он поднялся на ноги и сел
рядом с Никашкиным на специальный выступ в траншее, заменяющий собой
скамью.
Над выступом была ниша, где хранились противотанковые гранаты и цинки
с патронами - чтобы не валялись под ногами.
- Как ребята? - спросил Алексей ефрейтора.
- Орлы. Держаться, - беззаботно ответил тот, внимательно прислушиваясь
к обманчивой тишине, воцарившейся после артналета.
- Убитые во взводе есть?
- Сегодня Бог миловал. У пятерых ранения, да и те курам на смех -
царапины...
Никашкин вдруг весело рассмеялся.
- Один только Бирюков схлопотал посерьезней. Короче говоря, осколок
попал ему в заднее место. Выдернули, как занозу.
- Оружие он может держать?
- А то как же, - ответил Никашкин. - И винтовку держит, и стоять ему
можно, а посидеть или поваляться на боку этому лентяю и прощелыге в
ближайшем будущем не придется, фрицы не дадут...
И вдруг умолк на полуслове, нахмурился.
Алексей удивился этой перемене, но в следующий миг понял ее причину: изза
пригорка, щетинившегося позади немецких окопов унылым, искромсанным
пулями редколесьем и скрывавшим неглубокую лощину, послышался гул.
Он нарастал, усиливался, постепенно наполняя изрытое воронками
пространство впереди окопов. Казалось, воздух пришел в движение,
завибрировал, от чего земная твердь дрогнула, заходила под ногами ходуном,
начала стекать в траншею струйками распушенного солдатскими лопатами и
осенним суховеем чернозема.
- Танки... - сказал Никашкин.
Его голос, немного осипший, а из-за этого необычно тихий, слегка дрогнул.
- Дождались, маму их немецкую... - добавил он с матерком.
- Дождались... - повторил Алексей.
Стряхнув внезапно вспотевшей ладонью застрявшие в волосах стебельки
травы и земляную крошку, он надел каску.
- Ничего, выдюжим, - с наигранной бодростью сказал Никашкин.
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и вымученной.
- Который раз встречаюсь с этими железяками, а вот привыкнуть никак не
могу, - все таким же сиплым голосом вдруг пожаловался он Малахову. - И
вроде не боязно, а внутри холодок... Надо к ребятам, командир. Им-то каково
- впервые...
- За мной! - скомандовал Алексей.
И, не оглядываясь на ефрейтора, в полный рост побежал по траншее.
Танки, выползая из лощины по одному, вскоре миновали немецкие окопы и,
разворачиваясь веером, двинулись к боевым порядкам роты.
Вслед за ними высыпали и фашистские солдаты, которые до поры, до
времени старались укрыться за бронированными туловищами "тигров".
- Приготовить гранаты! - скомандовал Малахов.
Пехотинцы, до этого, как завороженные, в полной неподвижности,
наблюдавшие за танками, засуетились, потянулись к подсумкам, к
выдолбленным в стенах окопов нишам и принялись доставать оттуда гранаты и
бутылки с зажигательной смесью.
- Спокойней, ребятки, спокойней! - прокричал Никашкин.
Его голос снова обрел звонкость.
- Ты что, трактор никогда не видел!?
Он подскочил к молоденькому бойцу, который никак не мог вставить
дрожащими руками запал в гнездо.
- Ну нацеплял на него фриц пушек и пулеметов - что с того? Больше
шума, чем толку. Подожди, пока подползет поближе, да "зажигалку" ему в
зубы - запылает, как миленький. Главное - не торопись. Затаился - и жди.
Дошло? То-то...
- Никашкин! - позвал его Малахов.
- Здесь я! - ефрейтор подскочил к лейтенанту.
- Возьми двух бойцов и пулеметчика. Нужно отрезать пехоту от танков.
Пройдешь незаметно со стороны реки под прикрытием берега вон к тому
пригорку. Понял?
- Так точно! Сделаю в лучшем виде.
- Поторапливайтесь - время поджимает.
- Есть! - Никашкин убежал.
Томительно тянулись последние минуты.
А танки подкрадывались неторопливо, как бы с ленцой, раскачиваясь на
ухабах и воронках, катили вперед с уверенностью сытых хищников, которые
перед тем, как вонзить клыки в тело очередной жертвы, смакуют ожидание
неизбежной агонии предназначенной к закланию жертвы.
Уж, наверное, высмотрели немецки
...Закладка в соц.сетях
