Жанр: Боевик
Золотой капкан
...ексей знал их всех, и снова, как в случае с Петуховым, он не мог поверить, что эти
умные, глубоко порядочные люди способны свершить те злодеяния, что им
приписывали...
Выздоровев, мать с головой окунулась в работу, часто ездила по командировкам, была
несколько раз и за границей. В их отношениях появилась отчужденность и даже сухость.
От этого страдали оба, особенно Алексей. Впрочем, кто знает, что творилось в душе
матери: она и вовсе замкнулась в себе, начала курить, хоть врачи категорически
запрещали, дома появлялась редко, переложив заботу о сыне на свою родственницу
Анфису Павловну, по ее просьбе перебравшуюся к ним из Твери.
Предоставленный фактически самому себе, так как Анфиса Павловна,
старушка болезненная и очень богомольная, днями просиживала у окна за
чтением священных писаний, Алексей как-то незаметно сдал в учебе, особенно
в точных науках - математике и физике.
Может, этому способствовало еще и увлечение спортом - сразу после
уроков он спешил на теннисный корт, где и пропадал до вечерней поры.
В теннисе ему прочили большое будущее. Многие тренеры положили глаз на
крепкого, быстрого парня, основным коньком которого была мощная подача и
не по годам развитая тактическая мудрость.
Но Алексея лавры чемпиона не прельщали, к великой досаде и недоумению
тех, с кем он был дружен.
Дружен, однако не откровенен до конца - никто не мог хотя бы на миг
заглянуть в тайные уголки души с виду спокойного до флегмы юноши с мягкой
застенчивой улыбкой.
Впрочем, тех, кто мог с полным основанием считаться его друзьями, было
очень мало.
Особенно Алексей почему-то сторонился девушек, что еще больше влекло их
к этому красивому статному молчуну - все его поступки, как в школе, так и за
ее стенами, были окружены ореолом таинственности.
На самом деле этот ореол был плодом их фантазии, и не соответствовал
действительности.
Если и было что удивительным, так это то, с каким стоицизмом Алексей
переносил страдания, так внезапно привнесенные в его жизнь Петуховым.
Неожиданно для всех, кто его знал, Алексей перешел в другую школу. И
вовсе не потому, что та, в которой он учился, находилась далеко от дома.
Ему до сердечной боли стыдно было смотреть в глаза своим товарищам, в
особенности тем, кто его рекомендовал в комсомол.
Но признаться, что он сын графа, у него не хватало мужества. И если
сначала Алексей боялся, что подвергнется обструкции со стороны товарищей,
то после тридцать седьмого года он вполне обоснованно начал остерегаться
стукачей НКВД.
А их хватало везде. В том числе и в институте.
Алексей придумывал множество оправданий на этот счет, чтобы успокоить
себя и, следуя житейской логике, во многом был, конечно, прав - дворян в
Советской России не жаловали.
Но обостренное чувство собственного достоинства и совестливость
восставали против такого двойственного существования. И от этого он еще
больше терзался сомнениями и занимался самобичеванием.
И все же, самым непонятным и временами тягостным для него было то, что
он, вопреки здравому смыслу (по его мнению), все чаще думал об отце.
Думал с любовью, с душевным трепетом, а иногда, уединившись, беседовал
с ним, как с живым, поверяя свои тайные мысли и чаяния. И - странное дело
- находил в этом утешение.
По настоянию матери он поступил на юридический факультет института,
хотя к юриспруденции относился довольно прохладно.
Годы учебы в институте пролетели незаметно и быстро. Учился Алексей
далеко не блестяще (хотя с его способностями мог бы), но вполне сносно,
получал стипендию.
Почти как все студенты тех времен, он подрабатывал, в основном на
разгрузке вагонов и барж, хотя мать и противилась этому.
Еще и тогда их отношения оставляли желать лучшего. Нельзя сказать, что
они стали совсем чужими, но былого слияния душ и чувств не осталось и в
помине.
И кто его знает, насколько бы далеко зашло это взаимное охлаждение друг к
другу, не случись войны с финнами.
Провожая его, мать была как всегда спокойной и сдержанной, но в
последнее мгновение вдруг упала ему на грудь со словами: "Если можешь -
прости меня, сынок, прости, прости!.."
Алексей так до конца и не понял, что она хотела этим сказать. Но ее
исступленный порыв вновь оживил в его сердце былую любовь к ней и
примирил эти две по-своему сильные натуры.
Сражался Алексей отменно, был легко ранен и награжден медалью. Он с
нетерпением ждал, когда его выпишут из госпиталя, но когда выздоровел,
война окончилась.
В сорок первом, уже на второй день войны с Германией, он пошел в
военкомат и двадцать седьмого июня снова надел офицерскую форму.
С матерью Алексей так и не попрощался - она была в очередной
заграничной командировке.
На письма ему отвечала Анфиса Павловна, которая каждый раз сетовала, что
от матери нет ни единой весточки. Так он и оставался до сих пор в полном
неведении о судьбе матери.
И теперь вербовщик РОА заставил Алексея заново пережить в мыслях самые
трудные моменты его жизни.
14
Христофоров в молодости был красив. Даже теперь, когда ему перевалило за
семьдесят, черты его лица не утратили привлекательности.
Широкий лоб мыслителя в сочетании с аристократической бледностью,
точные выверенные движения, грамотная речь и недюжинный изворотливый ум
- все это, вместе взятое (не считая расточительной щедрости), привлекало к
нему женщин определенного сорта с силой и постоянством хорошего магнита.
Свои любовные связи Янчик не скрывал, а даже в какой-то мере
афишировал.
У каждого есть слабости, говорил он приятелям. У меня - женщины, но не
более того, внушал он любопытным знатокам чужих тайн, которые всегда и
везде окружают нас.
Но сведения о мире валютных и иных махинаций он оберегал с рвением, по
достоинству ценимым не только его присными, но и сотрудниками
соответствующих органов.
Савин был в незавидном положении. Цель достигнута - Христофоров взят.
Что дальше?
Уворованный Карамбой золотой песок - предлог к задержанию.
Необъяснимые путешествия по России? Каждый российский гражданин
имеет полное право на это, не согласуя с органами милиции.
Поддельные паспорта? Это еще нужно доказать. Как?
Маскировка с переодеванием: сбрил бороду, снял очки, оставил в камере
хранения до поры до времени ненужные вещи - что в этом
предосудительного?
Попутчик с поддельным паспортом на имя Оверченко О.М.?
Помилуй Бог, откуда? Кто? Сном и духом не ведаю.
Угон автомашины "Скорая помощь"? Где доказательства?
Вопросы, вопросы... А вот как на них будет отвечать Христофоров, капитан
Савин знал наперед.
Поэтому и не торопился с первым допросом. Нужно - обязательно нужно! -
найти в обороне Раджи серьезную брешь, чтобы лишить его равновесия,
заставить метаться со стороны в сторону, заставить усомниться в своей
непробиваемости, сбрить налет великосветского лоска и неприкрытой иронии.
Был единственный вариант прижать Христофорова, заставить его говорить
- связь с лже-Ахутиным.
Что такая связь существовала, Савин чувствовал интуитивно. Только это
заставляло Раджу метаться по Союзу, маскировать свои следы - тут капитан
практически не сомневался.
Но для этого нужно было работать, работать и работать - доводить до
конца линию лже-Ахутина.
И только тогда можно будет выяснить причины странного поведения
Христофорова, раскрыть тайну убийства лже-Ахутина и истинную фамилию
коренастого бандита.
А пока Савин решил оставить Христофорова в покое.
В относительном покое, конечно: камера вовсе не смахивала на пансионат у
моря, и поразмыслить заставляла о многом, в том числе и о бренности бытия.
После разговора с Кудрявцевым они решили разделить свои усилия: майор
будет заниматься отработкой связей Раджи в Магадане и выяснением
обстоятельств, связанных с его бегством в Хабаровске, а Савин отправится в
Москву, чтобы вплотную заняться лже-Ахутиным.
- Кого я вижу! Боря, ты? Вот так сюрприз! - Володин крепко пожал руку
коллеге. - Почему не позвонил из Магадана? Мы бы тебе транспорт
организовали.
- Да ладно, Олег, чего там... Всего час езды, и шоссе - блеск, не то, что у
нас.
- Скромничаешь. Приедь я, наверное, сам в аэропорт припылил бы?
- А то как же. Столичный гость, - хохотнул Савин. - Слушай, ты меня
чаем угостишь, а?
- Узнаю провинциалов из магаданской глубинки. С чаем у меня
напряженка, забыл купить. Сейчас я кофе тебе организую. Такой вариант
устраивает?
- Вполне.
- Вот и лады.
- Мне бы покрепче.
- Будет сделано...
Кофе и впрямь оказался отличным. Прихлебывая ароматную горечь (Савин
по примеру Володина решил пить кофе без сахара - мол, и мы не лыком шиты),
капитан внимательно слушал коллегу.
- ... Операции Христофорова с золотом уже не представляют для нас
большой тайны - ребята из УБОП порадовали. Они тут одно дело
раскручивали, а наш Янчик возьми да и всплыви.
- Доказательства?..
- Вполне хватит Радже для того, чтобы отпраздновать свой очередной день
рождения в глубоком унынии и в местах не столь отдаленных. Можно сказать,
что он, наконец, угодил в золотой капкан.
- Не считая наших обстоятельств?
- Увы...
- Что с дачей лже-Ахутина?
- Работаем. Без особых успехов. Иголка в стоге сена.
- Как с установлением личности лже-Ахутина?
- Особых сдвигов пока нет. Но ты приехал очень кстати: мне еще одно дело
подкинули, срочное, между прочим, на контроле у генерала, так что я сейчас в
запарке, сам понимаешь. А потому Ахутиным ты займешься сам, благо
появился кое-какой просвет в наших поисках.
- Что именно?
- Детально тебе объяснит мой помощник, который занимался этим
вопросом. А если вкратце, то с большими трудами удалось разыскать
родственницу Ахутина. Это его родная тетка по отцу.
- И все?
- К сожалению, других близких родственников у Ахутина нет: отец где-то
сгинул в гражданскую; мать умерла в тридцать девятом; а жена и дочь погибли
в сорок первом во время эвакуации - эшелон, в котором они ехали, попал под
бомбежку...
Тетке Ахутина было уже за восемьдесят, поэтому Савин решил не вызывать
ее в МУР, а съездить самому в Загорье, где Агафья Ниловна Пеунова жила в
небольшом домике с палисадником.
- А ты отведай, голубчик, отведай...
Агафья Ниловна подсовывала Савину поближе розетки с вареньем.
- Вот клубничка, это малина, а вот это "королевское" варенье -
крыжовник. Откуда? Из самого Магадана? Еще дальше? Ах ты, господи, и куда
тебя судьба закинула-то. Холодно, чай? А то как же, конечно, холодно...
Постой, постой, что же это я тебя чаем да вареньем потчую? Вот голова
садовая, совсем из ума выжила. Погоди чуток...
Старушка выскочила в коридор и спустя несколько минут внесла в комнату
огромное сито с краснобокими яблоками.
- Угощайся, - сказала она. - У вас там, поди, яблоки не растут.
- Спасибо, большое спасибо, Агафья Ниловна.
- Да ты бери, бери, не сумлевайся, яблоки не покупные, свои. Вон у меня
какой сад. А мне много ли нужно?! До лета хватит.
- Спасибо. Вкусные... Агафья Ниловна, у меня есть к вам несколько
вопросов.
- А чего ж, спрашивай.
- Скажите, вы хорошо знали Ахутина Григория Фомича?
- Гришаню? Ну как же, конечно. Вместе жили. После войны я к нему
перебралась из Саратова. Один-одинешенек остался он, горемыка...
Агафья Ниловна беззвучно всплакнула.
- И пожил недолго - раненый шибко был, и опять таки один, как перст.
Семью германец загубил, вот он и запил с горя-то. Ну и, это, в аварию попал,
шоферил, значит. Оно, конечно, если б поздоровше был, гляди, и выдюжил бы,
у нас в роду народ крепкий, жилистый.
- У вас нет его фотографии? - спросил Савин.
- Была, была, а как же...
Старушка порылась в комоде и вытащила из-под груды белья старинный
альбом в потертой обложке.
- Сейчас найду... Вот. Эту с фронта в сорок четвертом прислал, а это он
после войны фотографировался.
Широкоплечий, лобастый, с грустными усталыми глазами - это уже
послевоенный снимок. Фронтовой - вместе с двумя товарищами; судя по
всему, Ахутин среднего роста.
Среднего? Лже-Ахутин был высок...
- Это все? - спросил Савин, указывал на фотографии.
- Да были еще, много. Куда девались - ума не приложу. Наверное, при
переезде потерялись.
"При переезде? Очень странно... Значит, кто-то не хотел оставлять их в
альбоме. Кто? Похоже, этот человек был вхож в дом Ахутина..." - подумал
Савин.
- Агафья Ниловна, вы не вспомните, у Григория Фомича был друг или
товарищ, может быть, знакомый, где-то его возраста или чуть постарше,
высокого роста, примерно как я?
Савин положил перед Агафьей Ниловной фоторобот лже-Ахутина.
- Посмотрите на фотографию, - сказал он с надеждой. - Возможно, здесь
кое-что и не соответствует подлинному изображению. Это... как бы вам
объяснить?.. вроде рисунка плохого художника. Так что иногда кое-какие
черты лица искажены. Посмотрите внимательно. Этот человек прихрамывал на
левую ногу...
Агафья Ниловна надела очки, долго всматривалась в фоторобот,
пришептывая губами, затем медленно и как бы нехотя положила фотоснимок
на стол.
Некоторое время она молчала, разглаживая на белой скатерти невидимые
глазу складки своей морщинистой рукой.
А затем как-то виновато посмотрела поверх очков на Савина и тихо сказала:
- Ахутин это...
Алексей неожиданно заболел.
На второй день после разговора с вербовщиком РОА у него поднялась температура до
сорока градусов, голова раскалывалась от нестерпимой боли, сухой жар и озноб трепали
тело. Временами он терял сознание, бредил.
Ему разрешили встать с постели только через десять дней. Все это время
возле него дежурил врач из заключенных, француз по национальности, и
санитарка - немка...
Алексей стоял у окна, с удивлением всматриваясь в картину, представшую
перед ним: густой, ухоженный парк с аллеями, робкая зелень весенних газонов,
окрашенные в белый цвет скамейки возле фонтанов.
Только сейчас он заметил, что находится не в палате с зарешеченным окном,
а в просторной светлой комнате с гобеленами на стенах и коврами на
паркетном полу. Видимо, во время болезни его перевезли сюда из шталага
VIIIВ.
- Как самочувствие?
Бесшумно ступая по коврам, к нему подошел тощий вербовщик и положил
ему руку на плечо.
Алексея передернуло от этой фамильярности. Ничего не ответив, он
опустился в кресло с высокой резной спинкой.
- Та-ак... Уже явно лучше... - с удовлетворением констатировал
вербовщик.
Он словно не заметив гневных искорок в глазах Алексея и с беспечным
видом уселся в кресло напротив.
- Вы зря на меня тратите время, - упрямо поджал губы Алексей.
- Значит, вы того стоите, - спокойно парировал вербовщик выпад Алексея.
- Кстати, я до сих пор вам не представился, прошу меня извинить.
Кукольников Александр Венедиктович.
- Очень приятно...
Алексей с иронией склонил голову.
- И что вы все ершитесь? Поверьте, я на самом деле хочу вам добра.
Возлюби ближнего - одна из библейских заповедей. А я человек верующий.
- Готт мит унс - с нами Бог, так написано на бляхах немецких солдат,
оскверняющих русские церкви и расстреливающих священников. Интересно,
какой заповеди они придерживаются?
- Издержки военного времени. Тевтонский дух, прусский национализм... В
конечном итоге, бросая камень в толпу, можно ли быть уверенным, что
попадешь именно туда, куда нужно? Все это прискорбно, но высшая цель
оправдывает средства.
- Девиз иезуитов в ваших устах звучит куда доходчивее, чем глуповатопатриархальное
"возлюби ближнего".
- Ладно, оставим этот философский спор. Мы ведь не на вселенском
соборе, я не ваш духовный пастырь, а вы не заблудшая овца. Нужно смотреть
на вещи реально. И я хочу, чтобы мы, настоящие русские интеллигенты и
дворяне, были по одну сторону баррикад.
- Боюсь, что у нас с вами это не получится. Если вам нравится лизать пятки
фашистам - воля ваша. Но меня такой вариант не устраивает. Я - русский! И
к этому мне больше к этому нечего добавить.
- Молодо-зелено... - сказал Кукольников.
И хищно покривил тонкие губы.
- Раскаяние о содеянной глупости приходит к каждому - к одному раньше,
к другому позже, - добавил он назидательно.
- Я раскаиваюсь только в том, что в свое время утаил настоящую фамилию
и графский титул, когда меня принимали в институт. Это было, по здравому
размышлению, вовсе не важно. Сейчас я это понимаю.
- Значит, вы отказываетесь сотрудничать с лучшими умами земли русской
на благо родины?
- Зачем так высокопарно? Какое отношение имеют ваши лучшие "умы" к
родине? Да, я отказываюсь иметь что-либо общее с вами и подобными вам
людьми, почему-то считающими себя русскими.
- И это говорите вы, граф Воронцов-Вельяминов, отпрыск одной из
древнейших дворянских фамилий?!
- Вам повторить?
- Жаль... Оч-чень жаль...
Кукольников неожиданно успокоился и, обнажив вставные фарфоровые
зубы, сделал попытку улыбнуться.
- Впрочем, и в этот раз не будем считать наш разговор законченным. - Он
поднялся. - Я хочу дать вам еще один шанс. А пока выздоравливайте...
На этот раз Кукольников не появлялся в течение месяца.
Алексей выздоровел полностью, и приставленный к нему в качестве охраны
унтершарфюрер СС Поль, высокий, угрюмый детина, разрешил прогулки в парке возле
виллы.
Его постоянно сопровождали два охранника в штатском - один рядом, метрах в
десяти, другой поодаль, маскируясь за кустами и деревьями.
Вскоре Алексей выяснил, что он не является единственным жильцом
особняка постройки девятнадцатого века.
Территория парка была разбита проволочной сеткой на участки, и Алексею
изредка удавалось видеть, как по аллеям прогуливались мужчины самых
разных возрастов, но только поодиночке и без охраны.
Территорию парка окружал высоченный каменный забор, увенчанный
поверху колючей проволокой. Скорее всего, она была под напряжением, так
как крепилась на белых фарфоровых изоляторах.
Насколько тщательно охранялась эта таинственная вилла, Алексей однажды
сумел проверить.
Воспользовавшись сменой охранников, которые за время прогулки
несколько раз менялись местами, он незаметно подобрал с земли камень и
перебросил его через забор.
И тут же, буквально через полминуты, раздался собачий лай, топот ног,
тревожные окрики часовых.
Кукольников пришел поздним вечером, после ужина. Его лицо было бледнее
обычного.
- Устал... Чертовски устал... - сказал он, плюхнувшись в кресло. - Рад вас
видеть в полном здравии. У меня хорошие новости. Наш человек недавно
возвратился из-за линии фронта. Был в Питере. Риск, прямо скажем, немалый.
И учтите, из-за вас. Прошу, читайте...
Кукольников протянул Алексею сложенный вчетверо тетрадный листок.
Алексей, волнуясь, развернул его, и едва не задохнулся от волнения: мамин
почерк!
- Читайте, читайте... - многозначительно сказал Кукольников.
Он закурил и развалился в кресле.
"Сыночек, Алешенька, здравствуй, мой ясноглазый! Я уже и надежду
потеряла увидеть тебя когда-нибудь. Все глаза выплакала, когда получила
извещение, что ты пропал без вести. Боже, как я обрадовалась, когда мне
показали твою фотографию! Только почему ты такой худой? Где ты сейчас?
Твой товарищ, который принес от тебя весточку, сказал, что это военная тайна.
Я понимаю, время такое. Главное, ты жив. Алешенька, почему ты не написал
мне хотя бы несколько строчек? В следующий раз напиши обязательно. Я
очень, очень жду. Как я по тебе соскучилась! У меня сейчас со здоровьем
неважно, но это ничего, теперь я обязательно поправлюсь. Тетя Анфиса
умерла, наш дом разбомбили, я живу у Вавиловых. С продуктами стало лучше,
а дров уже не нужно, весна. Вот такие у меня новости. Целую тебя, мой
любимый, жду писем. Жду тебя живым и здоровым. Возвращайся поскорее.
Твоя мама".
Тугой ком застрял в горле, и слезная поволока затуманила глаза. Алексей
отошел в угол комнаты и долго стоял неподвижно, стараясь унять волнение.
- Зачем все это? - наконец глухо спросил он у Кукольникова.
- Вы не рады?
- Какое это имеет значение?
- Алексей Владимирович, неужели вы даже не поблагодарите меня за все
мои заботы о вас? Чтобы доставить вам это письмо, человек рисковал жизнью.
- Что вы от меня хотите?
- Вот это другой разговор. Ничего особенного. Вы, насколько мне известно,
в совершенстве владеете немецким и английским языками. Не так ли?
- Так.
- Это как раз то, что в данный момент меня больше всего интересует. Я
предлагаю вам работать в качестве переводчика-аналитика. Будете переводить
статьи из английских и американских газет, а также (не скрою) некоторые
другие материалы - конфиденциального характера. Естественно, вы будете на
полном довольствии. Плюс приличный оклад. Кстати, не в рейхсмарках, а в
английских фунтах. Итак, вы согласны?
- Нет!
- Вы хорошо подумали?
В голосе Кукольникова прозвучала неприкрытая ирония.
- Да!
- Тогда я вам кое-что расскажу...
Кукольников встал. Его лицо вдруг стало угловатым и жестким. А в
коричневых глазах вспыхнули опасные искры.
- Но сначала мы еще раз вернемся к нашим баранам. Я повторюсь: вы мне
нужны, - сказал он неприятным скрипучим голосом. - А я не привык отступать.
- И все-таки я вас разочарую. Я не буду работать на немцев.
- А вас не пугают последствия вашего отказа?
- Вы отправите меня обратно в концлагерь?
Голос Алексея помимо его воли дрогнул.
- Надеюсь, для такого героя, как вы, это мелочи, - с издевкой сказал
Кукольников и ухмыльнулся. - Насколько я понимаю, вам не важно, где и как
умереть: на поле боя с оружием в руках, защищая Россию от большевистской
заразы, или сгореть в печи крематория, как скотина, заболевшая сибирской
язвой.
Алексей крепко стиснул зубы и промолчал. Пусть изгаляется, сволочь,
подумал он с ненавистью. Чему быть, того не миновать.
- Но позвольте объяснить вам одну тонкость, - продолжал говорить
Кукольников вкрадчивым голосом. - Предположим, смерти вы и впрямь не
боитесь. По крайней мере, не испытываете перед вечностью робости и
панического страха. Что ж, это мне знакомо. Был у меня случай с одним
человеком... давно...
Лицо Кукольникова неожиданно покривил нервный тик, а в глазах
полыхнула злоба. Заметив удивленный взгляд Алексея, он нахмурился, но тут
же надел на лицо маску невозмутимости.
- Но про то ладно... как-нибудь потом, - сказал Кукольников наигранно
беспечным голосом. - А что касается серых равнин, то все мы там будем, -
раньше или позже. Не так ли?
Малахов встретил его змеиный взгляд с каменным выражением на лице. В
этот миг он прощался с жизнью.
Алексей был уверен, что с этой виллы, скорее всего, принадлежащей абверу
или гестапо, он никогда и ни при каких условиях не выйдет живым.
- Конечно, так. - Кукольников утвердительно кивнул. - Это говорит о том,
что в жилах ваших течет не кисель, а горячая, живая кровь дворянина. Честь и
гордость, дворянская спесь, впитанная с молоком матери...
В голосе Кукольникова вновь зазвучала злая ирония.
- Все эти сказочки хороши тогда, когда бравые кавалергарды сидят в тепле и
уюте возле праздничного стола, пьют пунш или шампанское и ухаживают за
дамами...
Кукольников немного помедлил, сверля непроницаемое лицо Алексея
иезуитским взглядом, а затем продолжил:
- Представьте себе вариант: в руки НКВД попадает информация, в которой
говорится, что некий Алексей Малахов, лейтенант Красной Армии,
добровольно перешел на сторону немцев. Информация будет подтверждена
соответствующими документами, возможно, конфиденциального характера. А
также фотографиями - например, Малахов в компании офицеров вермахта
распивает бутылку шнапса, или Малахов обучается в разведшколе абвера. Как
вам нравится такой кунштюк?
- Вы не посмеете... - У Алексея перехватило дыхание. - Это низко, подло!
- Ах, милый вьюнош!
Кукольников скептически ухмыльнулся.
- Как вы молоды и наивны... Идет тотальная война, в которой человеческая
жизнь стоит дешевле пистолетного патрона. Кто такой Малахов для системы
НКВД? Не более чем мелкая букашка, которую можно раздавить походя. На
всякий случай. Тем более, имея на руках такой компромат. Вы обречены,
молодой человек. На вас вечно будет стоять клеймо предателя родины. Вы уже
покойник: или вас расстреляют сотрудники НКВД, - это если вам удастся
каким-то чудом упорхнуть от меня, или пойдете в печь крематория.
Кукольников помедлил немного и добавил:
- Если, конечно, мы не договоримся...
- Вам не поверят! Меня знают многие, я воевал с финнами, я был ранен и
получил награду...
- Еще как поверят, - уверенно сказал Кукольников. - И не таких орлов, как
вы, Малахов, отправляли в Бутырку. А потом и дальше - за облака. Все эти
Тухачевские, Косиоры, Каменевы, Зиновьевы... - где они теперь? Молчите?
То-то.
- Все равно я не буду работать на фашистов!
Алексей подобрался, как перед прыжком.
- Вы можете замарать мое доброе имя. Но перед своей совестью и Богом я
чист.
- Ба, да вы верите в Бога! Это ново. В досье насчет вашей набожности не
сказано ни слова. Вы очень скрытный и осторожный человек, Малахов. Это
хорошо. Вам самое место в разведке. А если учесть знание языков... Нет, я
просто не могу отправить в печь такой талант.
Алексей угрюмо молчал. Он чувствовал себя опустошенным и выжатым,
словно лимон.
- Значит, смерть вам не страшна и навет тоже? Тэ-эк-с...
Кукольников смотрел на Алексея как воспитатель на неразумное дитя.
- А как насчет матери? - спросил он язвительным тоном.
- Причем здесь мать? - напряженным голосом спросил Алексей.
- Ну, не скажите. Очень даже причем...
Кукольников ехидно покривился.
- Ведь она родила предателя, врага народа, - сказал он с издевкой. - А как с
такими отщепенками поступают?
До Алексея слова Кукольникова долетали как бы издалека. Все
происходящее казалось ему дурным сном.
- Верно - ее заберут в кутузку и будут допрашивать, чтобы госпожа
Малахова выдала всех сообщников сына. Подчеркиваю - всех!
Кукольников резко взмахнул рукой - словно саблей.
- Ей много вопросов зададут, - продолжил он вкрадчиво, с иезуитской
настойчивостью. - А поскольку сказать ей нечего, вашу маман будут пытать.
Взгляд Кукольникова казалось проникал в мозг и Алексей опустил глаза.
- Долго будут пытать. Долго и изощренно. Спецы НКВД в таких вопросах
могут дать фор
...Закладка в соц.сетях
