Жанр: Боевик
Идеальная мишень
...ненко.
— Не думаю. Он же не идиот, понимает, что я буду не один. Ресторан
находится на правительственной трассе, недалеко от Жуковки. Там полно милиции и
сотрудников службы охраны. И кроме того, гарантия Бергмана стоит многого. Если,
конечно, он мне вечером позвонит.
— Вы думаете — позвонит? — У Романенко был растерянный вид. Он не
представлял, как можно встречаться с человеком, подозреваемым в организации
убийства своего коллеги.
— Обязательно позвонит. И не нужно так нервничать, Всеволод Борисович. Раз
он разрешил отпустить Лукина, раз решился на такую встречу, значит, хочет
сообщить мне нечто очень важное.
— А если он хочет предложить вам взятку? -— спросил Лукин.
Дронго обернулся, посмотрел через плечо на молодого человека. Тот, чуть
покраснев, отвернулся.
— За всю свою жизнь, — сообщил Дронго чуть Дрогнувшим голосом, — я не
заработал ни копейки, которой не мог бы гордиться. Для меня человек, берущий
незаработанные деньги, хуже проститутки, которая торгует, своим телом. Причем
заработки-то вполне трудовые. Совестью не ргую. Я ответил на твой вопрос, Захар?
— Завтра, — примирительно заметил Романен-ко, — завтра мы узнаем, что
толком они хотят. Надеюсь, что все пройдет благополучно.
Париж. 14 апреля
Сегодня вечером я приехал в Париж. Не знаю почему, но на меня город не
производит такого впечатления, как на многих людей. Обычный город — большая
столица европейского государства. В центре похожие друг на друга здания в некоем
псевдоромантическом стиле. Говоря честно, думаю, что нужно очень любить жизнь
или быть чуточку влюбленным, чтобы по достоинству оценить Париж. Жизни у меня
осталось не так много, а настоящей любви никогда и не было. Вот и все
объяснение. Для меня маленький городок типа французского Бреста или бельгийского
Гента куда более приятное место для проживания, чем огромный шумный Париж. И для
упокоения — тоже.
Я забрал все свои вещи из отеля, сел в поезд и впервые за несколько дней
остался один, без своих бдительных
друзей
. Я сидел в купе в абсолютном
одиночестве, твердо зная, что за мной никто не следит. Я даже проверил и
убедился — действительно, никого. Меня очень смущал этот взрыв в Антверпене. Кто
мог узнать о моей встрече? Почему нужно было взрывать Ржевкина? По логике, всех
возможных свидетелей должны убирать люди Кочиевского. Но если они не поехали в
Схетон, кто тогда встречал там людей Хашимова? Или же мои
наблюдатели
решили
сделать круг и вернуться к офису компании Ржевкина?
От сильного напряжения кашель мой стал затяжным, я с ужасом замечал, как
платок все обильнее окрашивается кровью. Если я не дотяну до конца поездки, моя
семья может и не получить
премиальных
за найденного Труфилова. Как я его
ненавидел в душе, внушая себе, какой он негодяй. С другой стороны — пока все
нормально. Если все пойдет так и дальше, я уже через несколько дней вернусь в
Москву умирать богатым, а Труфилова похоронят в Париже, куда он сбежал, надеясь
остаться богатым и живым.
Когда поезд подходил к Парижу, я включил свой телефон спутниковой связи. И
он сразу зазвонил, словно ждал моего сигнала
— Почему вы отключили телефон? — услышал я голос Кочиевского. — Где вы
сейчас находитесь?
— Не хотел, чтобы меня засекли, — признался я полковнику, — сейчас я в
поезде, уже подъезжаю к Парижу.
— Вы успели поговорить с Ржевкиным? — Он так и спросил
успели
, забывая о
том, что я подполковник КГБ. Явно нервничает, и этим объясняется его прокол. Он
невольно себя выдал, но я Должен делать вид, что ничего не понял.
— Я с ним встретился, — докладываю я полковнику, — но он ничего толком не
знает. Видел Труфилова последний раз два года назад.
— Почему вы решили поехать в Париж, а не в Лондон? — спрашивает меня
Кочиевский.
— Здесь двое людей, с которыми может общаться Труфилов, а в Лондоне —
только один. Больше шансов именно в Париже. — Я говорю логично, и откуда
Кочиевскому знать, что я решил начать собственную игру. Я уже не верю
полковнику, который послал за мной целую свору безжалостных убийц. Я больше не
верю никому.
— Когда устроитесь, сообщите мне, в каком вы отеле, — продолжает
полковник. — Завтра утром получите адреса.
Он даже не знает, что у меня есть адрес Сибиллы. У меня в запасе ночь, и я
попытаюсь найти Труфилова без его
наблюдателей
. На вокзале я прохожу в
туристическое бюро и прошу заказать мне отель где-нибудь в районе Монпарнаса.
— Непосредственно у вокзала? — спрашивает меня улыбающаяся француженка.
Нет, у вокзала нельзя. Если остановлюсь слишком близко к авеню генерала
Леклерка, полковник может заподозрить неладное. Нет-нет... Близко нельзя. Нужно
где-то подальше. Я показываю на выставленной передо мной карте Парижа место,
находящееся поближе к Сене. От Монпарнаса — к западу.
— Бульвар Гренель? — спрашивает девушка.
— Да. Пусть будет бульвар Гренель, — соглашаюсь я, отмечая отель в три
звездочки. Мне не нужен особый комфорт. Только тишина. Девушка чуть заметно
пожимает плечами и поднимает трубку телефона. Через минуту говорит, обращаясь ко
мне:
— С вас пятьдесят франков. Отель
Холлидей Инн
на бульваре Гренель. Чтобы
взять такси, вам нужно спуститься вниз на один этаж и пройти направо.
— Спасибо. — Я беру бланк заказа, еще не зная, что за отель приготовила
мне эта улыбающаяся стервочка. Нет, она сказала все правильно. Только это не
отель
Холлидей Инн
, а скорее мотель. И дело не в том, что в небольшом
шестиэтажном домике всего сорок семь плохоньких номеров, — прямо напротив входа
в здание, на уровне окон, проходит линия метро. Представляете, какой здесь
грохот? Тишины у меня явно не будет. Правда, я получил номер с выходом на
противоположную от подземки сторону, окно которого упирается в глухую стену. Но
это все равно лучше, чем вид на грохочущий поезд. Если учесть, что за сутки я
плачу девятьсот франков, что составляет примерно сто пятьдесят долларов, то мой
номер явно не тянет на такую цену. Впрочем, мне все равно. Платит Кочиевский, а
ему я не собираюсь экономить деньги. Вообще, нужно было снять апартаменты за
тысячу долларов, но мне и этого не хочется. Моя мечта остаться в номере своего
отеля и никуда не выходить — день, два, три. Месяц. Все оставшееся время до
самого конца. Смотреть в глухую стену и думать о моей неудавшейся жизни.
Я долго размышлял, почему у нас ничего не получилось с Вилмой? Разница в
возрасте? Нет, я знал семьи, где разница была гораздо больше, например, у
родителей моей матери, где отец был старше своей жены, моей бабушки, на целых
двадцать лет. И они счастливо прожили всю свою жизнь. Разница в возрасте здесь
ни при чем. Скорее разница в мировоззрении. Я любил посидеть дома, посмотреть
телевизор, почитать книгу. Вилму же тянуло в шумные компании, к друзьям,
радовали все эти презентации, встречи.
Но сейчас я думаю, что мы разошлись даже не из-за этого. И дело было не в
ней — во мне. Может, поэтому я довольно спокойно реагировал на ее многочисленные
измены, чувствуя свою вину? Я ведь не хотел уезжать в Москву, я думал остаться в
Риге, стать инженером. После смерти отца я принял решение, о котором потом долго
жалел. Мне сначала казалось, что, попав К
систему
, я смогу понять механизм ее
воздействия на человека, смогу стать ее частью и это в будущем огородит меня и
мою семью от тех неприятностей, которые выпали на долю моих родителей, да и мою
лично. Может, Фрейд или Юнг объяснили бы все моими подсознательными комплексами.
Страхом предать отцовское начало, ведь первые годы моей жизни я провел без отца,
и это въелось в мою память. Встреча с отцом стала точкой отсчета новой жизни,
которую я запомнил навсегда.
Но судьбу нельзя повторить. То, что для моего отца было делом всей его
жизни, для меня стало тяжкой обязанностью. Я неплохо учился, довольно успешно
продвигался по службе, но это было не мое. Я чувствовал — все это не мое. Меня
мучило, что я совершил ошибку. И когда я встретил Вилму, такую молодую,
непосредственную, живую, мне показалось, что она способна изменить мою судьбу.
Но мы оба не смогли измениться. Ни она, ни я. Впервые я понял это еще в
Африке, когда к нам в посольство приехала делегация Госкино. В составе делегации
был один молодой актер, уже достаточно популярный к тому времени, успевший
сняться в нескольких нашумевших фильмах. Весь вечер на приеме в посольстве он
делал комплименты Вилме. Я обязан был понять, что происходит, заметить их
взгляды. Но я ничего не видел — не хотел видеть, погруженный в себя. На
следующий день она поехала вместе с делегацией на экскурсию, кажется, в местный
зоопарк. Когда все вернулись к обеду, оказалось, что нет Вилмы и того смазливого
актера. Она появилась через два часа. Если бы меня случайно не оказалось дома, я
бы, возможно, так ни о чем и не догадался. Но она сразу полезла в ванную. Если
учесть, что она не любила днем мыться, принимая душ только по утрам, я
заподозрил неладное. Я вошел в ванную и молча смотрел на нее. Она вдруг
испуганно обернулась на меня.
- Что? Что? — спросила с тревогой.
- У тебя синяк на плече, — сказал я, глядя ей в глаза, — кажется, это
кровоподтек. Где ты могла так удариться?
- Синяк как синяк, — вспыхнула она. Восточный мужчина на моем месте
устроил бы сцену ревности. Или отправился бы бить морду молодому актеру. Я же
повернулся и вышел из ванной. Вечером мы провожали делегацию Госкино. Когда этот
актер протянул мне руку, я посмотрел ему в глаза. Похоже, он даже забыл, что я
муж Вилмы. Он улыбался и смотрел сквозь меня. Подумаешь, эпизод в его богатой
приключениями жизни. И я подумал тогда, что нужно жить, как этот артист, порхая
по жизни и не очень утруждаясь сомнениями. Возможно, болезнь потому и съедает
меня, что я слишком часто занимался самоедством.
Восточным мужчиной я не был, но пять лет в Сибири что-то да значили. У
меня была сибирская закваска. Я улыбнулся в ответ актеру и тихо сказал:
— Вам просили передать пакет.
— Какой пакет? — не понял он.
— Посылку. Просили передать без свидетелей. — Да, он даже не вспомнил
меня. Для него я был предметом интерьера. Он покорно прошел за мной в туалет.
— Где же пакет? — спросил он, и в этот момент я ударил его по физиономии.
Он вскрикнул. Я нанес еще два удара в живот, и он упал на пол. Парень оказался
хлюпиком, несмотря на все свои внушительные размеры. Он хныкал, когда я поднял
его.
— Я муж Вилмы, — сообщил я этому типу, и он начал размазывать слезы по
лицу. Мне стало противно. На какую же мразь она польстилась.
— Вы с ней спали? — спросил я. — Только не врать.
— Нет. — Он все еще думал, что я собираюсь его убивать.
— Говори правду. — Я бил его без эмоций, и это, наверное, самое страшное.
— Мы с ней... мы... Это она... она... Я не хотел...
— Где вы были?
— В машине. Я взял машину у консула. Но я не хотел.
Черт побери, она изменила мне с этим типом в машине. Не могла найти
нормального места, чтобы трахнуться. Потому-то сразу побежала в душ. Мне даже
стало смешно. Я поднял его и еще раз отвесил пощечину. Если бить ладонью, то
эффект получался двойной. Больно и обидно. И главное — не оставляет видимых
следов.
— Иди к самолету. Опоздаешь и останешься в этой проклятой стране, — я
подтолкнул его к выходу.
Я надеялся, что никто ничего не заметил. Но я ошибался. Только спустя
много лет я узнал, что все обратили внимание на наше отсутствие. Кто-то
рассказал об этом своей жене, а та, в свою очередь, своей подруге. По цепочке
сплетня дошла до Вилмы.
Целых три месяца после этого мы с ней не общались. Пока однажды ночью она
не пробралась ко мне в постель. И мы, ничего не объясняя друг Другу, занялись
любовью. Мне не хотелось ее обвинять, а ей не хотелось мне ничего объяснять.
Наверное, так было лучше. Мы просто вычеркнули из памяти этот эпизод. Вернее,
постарались вычеркнуть. Но оказалось, что чувствовать себя прощенной еще хуже,
чем чувствовать себя виноватой. Для женщины такого истерического склада, как
Вил-ма, это было худшее из наказаний. Мое благородство казалось ей
подозрительным, неестественным, непонятным.
У нас снова начались скандалы. Она стала пить, и это было хуже всего. Хотя
в той стране, где мы жили, ничего другого делать не оставалось. Иногда
посольские напивались вдрызг, чтобы забыть обо всем на свете. Так продолжалась
наша совместная жизнь в африканской стране.
После возвращения в Москву Вилма демонстративно несколько раз уходила из
дома, и я не спрашивал, где она ночевала. Мне действительно это было
неинтересно. Измена? Но изменить можно только другу или любимому человеку.
Поэтому измены со стороны Вилмы не было. Очевидно, нас обоих убивало чувство
одиночества, которое мы испытывали, живя рядом.
Еще пять лет после возвращения из Африки мы только формально считались
мужем и женой. Вилма жила со своим художником, я тоже был не ангелом. К счастью,
Илзе оставалась у меня, жила с моей мамой. Весной девяносто четвертого мы
развелись. К тому времени уже не было советских судов, и не нужно было
лицемерить, призывать к сохранению
ячейки социалистического общества
.
Латышский суд развел нас быстро и без лишних формальностей.
А еще через несколько месяцев мы в последний раз поговорили с Вилмой. Я
приехал к ней перед отъездом подписать документы,, разрешающие мне увезти дочь.
К этому времени они почти не встречались. Илзе уже стала понимать, почему мать
не живет с нами. А Вилму, похоже, устраивало то обстоятельство, что ребенка
воспитывает бабушка. Мы отправились к нотариусу окончательно все оформить. Когда
все было кончено, мы пошли в небольшое кафе. По странному совпадению, это
оказалось то самое кафе, где мы познакомились. Жизнь иногда любит такие гримасы.
Мы сидели друг против друга и не знали, что сказать. Все и без того было ясно.
Я уезжал в Россию, забирая с собой мать и дочь. Она оставалась в Латвии.
Мы оба понимали, что возможность свиданий будет крайне ограничена. Знали, что
для поездки в наши теперь разные страны нужны визы и иностранные паспорта. И нам
нечего было сказать друг другу. Мы, в сущности, все время жили рядом, оставаясь
чужими людьми.
— Как твоя мама? — спросила Вилма. — Она ведь болеет?
— Да, — кивнул я, — врачи считают, что в России ей помогут. Поэтому я и
решил переехать.
— Илзе будет там лучше. Она ведь учится в русской школе. — Голос Вилмы не
дрогнул.
— Да, наверное. Хотя у нее здесь остаются Друзья.
— Ты будешь просить российское гражданство?
— Еще не знаю, — честно признался я Вил-ме, — там ведь, сама знаешь, какая
обстановка. После октября девяносто третьего ничего нельзя заранее предугадать.
— Ты надеешься устроиться на работу?
— Да, мне обещали работу. — Я не стал говорить ей про Федю Гаско. Вообщето
ей это неинтересно. Мы оба тяготились и нарочитостью этой сцены прощания, и
ненужностью нашего разговора.
— Мы здесь встречались с тобой десять лет назад, — вдруг сказал я Вилме, —
помнишь, там еще стояла в углу большая ваза?
— Не помню, — посмотрела она в ту сторону, — я тогда как-то не замечала,
где мы встречаемся.
Все было ясно. И все было сказано. Лишние слова ничего не могли изменить.
Я расплатился, мы допили свой кофе и вышли на улицу.
— Береги Илзе, — попросила Вилма.
— Ты придешь на вокзал?
— Нет. Я попрощаюсь с ней завтра, без тебя.
— Прощай, — я кивнул ей на прощание.
— Эдгар, — позвала она меня, и я обернулся. Вилма наклонила голову. — Ты
меня прости, — выдавила она, — прости меня за все.
— Мы оба были не ангелы, — проговорил я.
— Нет, не то. Тогда... в посольстве... я не должна была... Мне было очень
стыдно и плохо. Мне до сих пор стыдно. Мне рассказали, как ты избил этого актера
в туалете. Мне было тогда очень стыдно...
—- Я уже все забыл, — сказал я ей, пряча глаза.
— А я нет, — Вилма протянула мне руку, — не забывай меня. Ты, в общем, был
неплохой человек, Эдгар, жаль, что все так получилось.
— Жаль, — согласился я, — прощай. Потом я повернулся и ушел, не
оглянувшись. Я подвел черту под целой эпохой моей жизни. Через несколько дней мы
переехали в Москву, и С тех пор я уже никогда не встречался с Вилмой. Она даже
не знает, что я болен. И слава богу, что не знает. Мне сейчас меньше всего нужно
сочувствие кого-нибудь из моих близких. Я думаю, что о моей болезни догадывается
только моя мать. Но она сильная женщина — ни разу не дала мне понять, насколько
серьезно мое положение. А может, она просто боится разговаривать на эту тему. Не
хочет признаться самой себе, что у сына развивается болезнь, от которой умер ее
муж. Мы говорили с ней о моем здоровье два раза. В первый я побоялся сказать ей
правду, но во второй мне пришлось это сделать. Это случилось перед самым
отъездом, одиннадцатого апреля.
За несколько дней я уже побывал в трех европейских городах. Господи, как
же мне все надоело! Это труднее, чем я думал. Как гончая собака, я натаскан на
запах Труфилова, чтобы найти его и подставить своим неизменным спутникамубийцам,
идущим за мной по пятам. Но я не уверен, что, расправившись с
Труфиловым, они оставят живым меня. Слишком рискованно оставлять жить такого
свидетеля. Их не остановит ничто — даже моя болезнь.
Я принял душ и включил телевизор. Решил немного отдохнуть перед тем, как
отправиться на авеню генерала Леклерка. Я очень быстро устаю в последнее время.
Лежа на постели, я автоматически переключал каналы телевизора. На одном
показывали трупы. Два трупа, которые выносят из здания. Что там произошло? Голос
диктора за кадром — похоже, русская мафия снова заявляет о себе.
Сегодня в
бельгийском городе Схетоне неизвестные убийцы жестоко расправились с двумя
русскими туристами, неизвестно каким образом оказавшимися в этом заброшенном
доме. Полиция подозревает, что оба погибших были членами преступной группировки.
Тела случайно обнаружены страховым агентом. Очевидно, убитых допрашивали перед
тем, как застрелить, так как на обоих телах найдены следы истязаний...
Пока он говорит, я встаю с постели. Господи боже ты мой! Я все понял. Мои
двое
наблюдателей
устроили засаду на людей Хашимова. Одни пауки сожрали
других. Будь они все прокляты! Я вскакиваю и дрожу от желания запустить в экран
телевизора чем-нибудь тяжелым. И в этот момент звонит мой чертов телефон.
— Да! — ору я в трубку, уже зная, что позвонить может только Кочиевский.
— Вы уже в Париже? — спрашивает он меня. — В каком отеле вы остановились?
Наши люди будут в городе через полчаса.
ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО НАЧАЛА Москва. 9 апреля
Утром в двенадцать к нему приехала Галина Сиренко. Довольно элегантная — в
темных брюках и темной водолазке. Пройдя в комнату и сухо кивнув, села на свое
привычное место.
— Добрый день, — приветливо поздоровался Дронго.
— Всеволод Борисович говорил мне, что вы вернулись вчера в Москву, —
сообщила Галина. — Мне кажется, что вы зря так рискуете. Вам лучше было бы не
приезжать сюда. Они могут вычислить и этот адрес.
— Сегодня — нет, — возразил Дронго, — сегодня они будут ждать нашей
встречи в
Царской охоте
.
— Я знаю. Романенко попросил всех своих сотрудников выехать в Жуковку. Мы
постараемся сделать все, чтобы не допустить никаких эксцессов с их стороны.
— Никаких эксцессов и не будет, — сообщил Дронго, — я в этом абсолютно
уверен. Сегодня утром мне позвонил Давид Самуилович Бергман. Он гарантировал
безопасность нашей встречи. Я давно его знаю. Это не тот человек, который может
подставить. Уверен, что и Кочиевский, и те люди,.которые стоят за ним, доверяют
ему полностью. Поэтому я мог бы поехать на встречу даже один.
— Всеволод Борисович не разрешит, — возразила Галина, — в самом ресторане
будут сотрудники ФСБ. А мы составим внешнее кольцо оцепления.
— Хорошо, — согласился Дронго, — но до встречи у меня еще много времени.
Вам удалось что-нибудь узнать о Кочиевском?
— Немного. Несмотря на все наши запросы, они, конечно, не разрешили
знакомиться с его личным делом.
— Я так и думал. Они всегда были достаточно закрытой организацией.
— Как я вам докладывала, он работал в ГРУ восемнадцать лет. Его
характеризуют как решительного, смелого, напористого человека. Очень энергичный.
И после ухода из военной разведки пользуется у коллег большим авторитетом.
Говорят, что у него очень хорошие связи.
— В прошлый раз вы говорили, что он ушел из военной разведки в девяносто
втором и только в девяносто шестом стал руководителем службы безопасности
Роснефтегаза
. Вам не удалось установить, где он провел четыре года — с
девяносто второго по девяносто шестой?
— Удалось. В девяносто втором его видели в Приднестровье. Там он был чтото
около года. Затем переехал в Москву. С девяносто третьего находился в
Таджикистане. Судя по всему, там изрядно отличился. Говорят, в некоторых
кишлаках
маленьким бровастым человеком
до сих пор пугают детей. Когда
требовали обстоятельства, он становился жестоким до беспредела. Сжег однажды
живьем двоих боевиков, не признававшихся, где находится склад оружия. Третий,
оставшийся в живых, все ему рассказал и сошел с ума.
— Колоритная личность, — пробормотал Дронго.
— Мне не удалось установить, встречался ли он с Труфиловым, но то, что они
могли встречаться, не вызывает сомнений. Кочиевский работал в так называемом
Аквариуме
— центральном аппарате ГРУ. Там же работал некоторое время и
Труфилов. Думаю, они наверняка встречались.
— Думаю — это еще не резон, — недовольно заметил Дронго, — мне нужны были
точные данные. Они встречались или нет?
— Почти наверняка встречались. Но об их совместных операциях ничего не
известно. Правда, я обратила внимание на такое совпадение: после того как
полковник Кочиевский стал руководителем службы безопасности концерна
Роснефтегаз
, через два месяца директором компании
ЛИК
был утвержден Дмитрий
Труфилов. Если это совпадение, то достаточно странное. Тем более что Силаков,
который рекомендовал Труфилова, оказывается, был другом Кочиевского. Во всяком
случае, Кочиевского иногда видели в компании Силакова.
— Интересно, — задумчиво произнес Дронго, — очень интересно. Судя по
вашему рассказу, Кочиевский не просто мерзавец, а настоящий сукин сын.
— Я не поняла, о чем вы?
— Силаков был его знакомым, может быть, даже другом. И тем не менее, когда
выяснилось, что цепочка от арестованного Ахметова может привести к Труфилову,
Силакова сразу убрали. То же случилось и с Артемьевым. Его убрали немедленно,
как только Кочиевский понял, что произошло и каким образом мы прослушали их
разговор. Получается, что он
специализируется
на смерти своих знакомых. Есть
такая поговорка: злейшие враги — это бывшие друзья. Боюсь, что дружить с
Кочиевским достаточно опасно. Все, кто оказываются рядом с ним, плохо.кончают.
— Да, — согласилась Галина, — именно поэтому Всеволод Борисович так
беспокоится за сегодняшнюю встречу.
— Мне даже интересно будет встретиться с этим полковником, — сказал
Дронго. — У вас есть еще что-нибудь?
— Есть, — кивнула она. — Романенко предупредил, что, по сведениям ФСБ,
Кочиевский готовит группу профессионалов для выезда в Европу и поиска
исчезнувшего Труфилова. Они хотят опередить вас.
— Это я уже знаю. Он мне вчера рассказывал. Вам удалось выяснить, кто
такой неизвестный представитель
Роснефтегаза
с отчеством Иннокентьевич?
— Пока нет. Среди руководства и акционеров компании нет человека с таким
отчеством.
— Жаль, — пробормотал Дронго, — я рассчитывал, что Жучкова сказала мне
правду. Как вы думаете, удастся ли нам узнать через ФСБ возможные адреса
знакомых Труфилова в Европе?
— Думаю, что нет. Мы пытались, но это невозможно. У Кочиевского есть свои
выходы на ГРУ, мы таких выходов не имеем. Он может узнать адреса всех друзей и
знакомых Труфилова, с которыми тот встречался в Европе. Но в ФСБ нет никаких
данных о Труфилове и его возможных связях. Мы даже сделали запрос в Службу
внешней разведки. Там тоже ничего.
— Ясно, — кивнул Дронго, — значит, придется идти по следам группы, которую
Кочиевский отправит в Европу. Интересный он тип. Другой бы сидел спокойно и
ждал, пока я найду Труфилова, а этот не желает ждать, хочет все решить сам.
Ладно. Вечером я еду в
Царскую охоту
.
— Я буду на месте, — поднялась Галина. Пройдя к двери, она замерла и,
оглянувшись, спросила: — Как прошла ваша поездка?
— Неплохо...
Она явно хотела задать еще один вопрос. Хотела. Но вместо этого
отвернулась, прошла в коридор и вышла из квартиры, хлопнув дверью чуть сильнее
обычного.
Через час за ним приехали сотрудники ФСБ, чтобы проинструктировать его,
как себя вести. Еще через час они отправились в Жуковку. Рядом с рестораном они
будут ждать до шести часов вечера, когда появится Кочиевский. Начиная с четырех
в ресторан начали прибывать посетители. Некоторые даже здоровались друг с
другом. В большом зале сидели несколько сотрудников ФСБ и бывших сотрудников
ГРУ. Без пяти шесть у ресторан
...Закладка в соц.сетях
