Жанр: Боевик
Идеальная мишень
...одилось в сто двадцать — сто тридцать долларов, то
в Стамбуле весь путь от аэропорта до центра обходился в пятнадцать-двадцать
долларов, а чаще это стоило и того меньше, учитывая постоянную инфляцию в
стране.
Была, правда, разница и в сервисе. В Нью-Йорке гостей встречал специальный
представитель такси, который выдавал купоны на проезд до Манхэттена. Водитель
мог ехать, куда и как угодно, но весь путь стоил только тридцать долларов плюс
несколько долларов так называемых
толлов
— оплата за проезд по скоростной
дороге.
Около сорока долларов стоил проезд в парижские аэропорты Орли и де Голля.
Еще меньше — из центра Франкфурта до знаменитого аэропорта, ставшего
своеобразным деловым центром Европы. Дронго помнил и все эти аэропорты, и все
свои путешествия. В своих странствиях по земному шару он словно находил
подтверждение своим мыслям о едином человечестве, об общих пороках, присущих
людям Земли в разных частях света, и об общих ценностях цивилизации, готовящейся
к вступлению в двадцать первый век.
К отелю
Хилтон
он подъехал в десятом часу вечера, не забыв купить по
дороге цветы. Несмотря на поздний час, в городе работало множество магазинов и
лавочек. Летом же магазины работали вообще до полуночи. И это не только примета
Стамбула. Магазины, скажем, на Елисейских Полях в Париже были открыты до
полуночи, и никто этому не удивлялся. Уплатив водителю на несколько долларов
больше положенного по счетчику, Дронго получил в ответ восторженную
благодарность молодого человека, не ожидавшего подобной щедрости от придирчивого
пассажира.
Дронго почти вбежал в вестибюль. Портье встретил его дежурной улыбкой.
— На мою фамилию заказан номер, — сказал Дронго, протягивая свой паспорт.
— Да, господин, — подтвердил портье, — мы можем поднять вещи в ваш номер.
Номер заказан с видом на Босфор.
— А соседний номер уже занят? — спросил Дронго. — Я заказывал два номера.
— Да, господин, — бесстрастно ответил турок, — молодая женщина. Его заняла
очень красивая женщина, — позволил он себе вольность. — Она прилетела сегодня
утром.
— Спасибо. Вот моя кредитная карточка. Дождавшись, пока ему вернут
карточку и паспорт, он поспешил к лифту.
— Поднимите вещи в номер, — прокричал он, на ходу врываясь в кабину. В
коридоре пятого этажа никого не было. Он бросился к двери, позвонил. Никто не
ответил. Он снова позвонил. В отелях подобного класса были установлены звонки в
каждый номер. Никто не отвечал. Черт возьми, неужели она ушла, не дождавшись
его? Он растерянно повернулся к лифту. Похоже, ей надоело его ждать.
Спустившись вниз, он прошел к портье. Протянул ему букет цветов.
— Отнесите в соседний с моим номер, — попросил он.
— Конечно, господин, — кивнул с улыбкой портье. Его не нужно было ни о чем
просить. Он и так все понимал. Молодая женщина прибыла утром и заняла номер,
предупредив, что номер рядом забронирован. Вечером появился этот господин,
который привез цветы и стремительно умчался наверх. Портье был хоть и юным, но
сообразительным человеком. Он понимал, что иностранцы сняли соседние номера не
зря. К тому же они были заказаны всего на один день.
Дронго, отдав цветы, взглянул на часы. Куда же она ушла? Они договорились
с Джил встретиться в отеле. И хотя самолет опоздал, он рассчитывал, что она
дождется его. Рассчитывал. Он вспомнил о большой разнице в их возрасте, а
сегодняшний его день рождения, увы, не сделал его моложе. Он физически
чувствовал, как стареет. Хотя Джил и подарила ему ощущение молодости, ощущение
некоего куража, который был так присущ ему в молодые годы и которого он лишился
было к сорока годам.
Он повернулся к небольшому японскому саду за стеклянной витриной.
Миниатюрный садик вызывал умиление. В кресле рядом сидела женщина с газетой в
руках. Он мельком взглянул на нее и отвернулся. На женщине было глухое темное
пальто до щиколоток, какие носили обычно верующие мусульманки. На голове —
темный платок. Женщина читала газеты, пряча глаза за темными очками. Он постоял,
не зная, что же предпринять. Если Джил не в отеле, то, значит, она поехала в
город. Уехала, зная, что он прилетит только на один день.
Он достал свой мобильный телефон и набрал номер. Черт возьми, как это
понимать? Где-то зазвонил телефон, он рассерженно отвернулся.
— Я слушаю тебя, - сказала трубка голосом Джил.
— Я прилетел, — немного растерянно пробормотал он, — где ты находишься,
дорогая?
— За твоей спиной, — она не успела договорить, как он обернулся. Господи!
У него за спиной действительно стояла Джил: в платке и в темном пальто до пят.
Эта проказница обманула одного из лучших аналитиков в мире.
— Здравствуй! — Она со смехом бросилась к нему.
— Кто бы подумал, что тебе удастся меня провести, — смущенно пробормотал
он.
— Как видишь, смогла, — засмеялась Джил, — я была уверена, что ты не
станешь и смотреть в мою сторону, увидев темный платок и такое же пальто. Здесь
недалеко есть магазин для мусульманских женщин, там и продают подобные вещи. А
ничего пальтишко, правда?
— Я послал цветы к тебе в номер, — чуть растерянно сказал он.
— Сегодня твой день рождения. Сегодня моя очередь делать тебе подарки.
— Об этом мы еще поговорим. Спасибо, что ты прилетела, — пробормотал он. —
Мне было бы , сложно лететь в Рим. Оттуда я бы не успел вернуться завтра вечером
в Москву. Из Баку нет прямых рейсов в Рим.
— Ты сомневаешься, что я прилечу к тебе в любой город мира? — задорно
спросила она. — Да хоть в Антарктиду!
— Не сомневаюсь. — Ах, какая она молодец! — Мы можем пойти поужинать, —
напомнил он Джил, — только выберем хороший ресторан.
— Нет, — возразила она, — у нас с тобой только одна ночь, утром ты
улетишь. Я не хочу в ресторан.
— Ты была раньше в Стамбуле?
— Нет. Но какое это имеет значение? Они разговаривали, стоя лицом друг к
другу, словно были здесь совсем одни.
— Я мог бы показать тебе город... Он очень красивый.
— Не хочу. У меня только одна просьба.
— Какая?
— Мы можем подняться наверх? — спросила она, блеснув глазами. — Ты
разговариваешь уже две минуты. Мне может это надоесть.
Они вошли в лифт, и только там он позволил себе поцеловать ее. Вернее, не
он — она поцеловала его и не отпускала до тех пор, пока кабина лифта не
остановилась на пятом этаже. Створки лифта закрылись, и лишь тогда он,
опомнившись, снова нажал на пятерку, и они вышли, проходя к ее номеру.
Ему было немного неловко наблюдать ее пылкую влюбленность. Как будто в нем
сидел некий .посторонний наблюдатель, отмечавший и ее непосредственность, и его
некую отстраненность. Она начала раздеваться, все еще пытаясь поцеловать его.
- Я должен принять душ, — извинившись, сказал Дронго.
— Конечно,— засмеялась она — я пока закажу ужин. Мне кажется, что я умру
с голода. Я весь день ничего не ела, ждала тебя.
— Извини, — он улыбнулся, — я выйду на минуту к себе.
— Нет, — возразила она, тряхнув головой, — нет. Прими душ у меня в номере.
Там висит халат. Хотя я думаю, что после душа он тебе не понадобится.
Улыбнувшись, он прошел в ванную комнату. Чувство неловкости не покидало
его. Он начал замечать, что чувствует себя рядом с ней неловко, словно старый,
очень старый мужчина пытается соблазнить молодую девушку. Может быть, поэтому
говорят, что настоящий опыт приходит в сорок лет, подумал Дронго. Сорокалетний
мужчина — тип опытного совратителя. Такова жизнь, к этому возрасту мужчина
научился держать свои эмоции под контролем и может демонстрировать все навыки
своего общения с женщинами, не утруждая душу.
Он любил принимать горячий душ, обжигавший кожу. Горячие струи смывали
усталость и подавленное настроение. Из комнаты донесся голосок Джил. Очевидно,
она заказывала ужин. Он повернулся к стене, закрыв глаза и успокаиваясь. И вдруг
почувствовал некое движение за спиной. Обернувшись, он с изумлением увидел Джил.
Она стояла перед ним уже нагая и готовая присоединиться к нему.
— Осторожнее, — крикнул он, видя, как она подняла ногу, и невольно
залюбовался ее лодыжкой. Даже у Алевтины ноги были не так хороши.
— Что? — Она не поняла, почему он задержал ее. Они обычно общались на
английском либо итальянском, сейчас крикнул по-итальянски, чтобы она сразу же
все поняла.
— Ты что, — спросила она, чуть краснея, — тебе неприятно, что я рядом?
— Да нет же, — он повернулся к ней, — нет...
— Тебе неприятно, что я навязываюсь? - сникла она.
— Ты не поняла, глупышка, — он протянул ей руку, — дотронься до воды.
Только осторожнее. И все сразу поймешь.
Она протянула руку. И, взвизгнув, убрала ее.
На девичьем лице появилась улыбка. Ее улыбка, которая так ему нравилась. В
ней было нечто загадочное и немного вызывающее. Обжигающая смесь женского
изящества, дразнящей откровенности, мистической тайны, присущей каждой женщине,
и почти материнского понимания. Он убавил напор горячей воды и протянул ей
руку...
Потом ужин долго остывал на столике, который так и остался у двери. Он
даже не заплатил официанту чаевые, расписавшись на бланке ресторана и добавив
чаевые в сумму счета. На часах было уже восьмое апреля, шел первый час ночи, а
они все еще, забыв про ужин, любили друг друга. И говорили. И снова были вместе.
Еще через час она поднялась и посмотрела на изумительную панораму, открывавшуюся
из окна номера.
— Как же здесь красиво, — протянула она задумчиво, глядя на другой берег.
— Ты так и не была в городе, — напомнил он ей.
— Мы встретимся здесь еще раз, и тогда ты мне покажешь город, — сказала
она, не оборачиваясь. Лунный свет высвечивал изящную фигурку на фоне звездного
неба и разноцветных огней берега, сливавшихся в феерически прекрасную картину.
— Хорошо, — прошептал он.
— Я все время хочу у тебя спросить, — произнесла она, не отрывая глаз от
мягких волн Босфора, — кого из композиторов ты любишь? У тебя есть любимые
композиторы?
— Штраус, например, — сказал наобум. - А почему ты спрашиваешь?
— И все?
— Нет, конечно, нет. Моцарт, безусловно. Брамс... Это самые любимые.
— А из итальянцев тебе никто не нравится? — ревниво спросила она,
оборачиваясь.
—
Риголетто
...
Аве Мария
Верди,
Севиль-ский цирюльник
Россини.
— У Россини нет такого произведения, — лукаво улыбнулась она.
— Как это нет? Я слушал эту оперу в
Ла Скала
.
— Нет, — продолжала настаивать Джил, — хочешь поспорим?
— Ага, — вспомнил он, — у итальянцев она называется
Альмавива, или
Тщетная предосторожность
.
—Тебе никто не говорил, что ты поразительно образован? — фыркнула она. — У
меня появляется комплекс неполноценности.
— Еще Рахманинов...
— Это русский композитор, — вспомнила Джил, — говорят, что он гений.
— На Востоке тоже был свой музыкальный гений, — пробормотал он, — и он,
пожалуй, мой самый любимый композитор. Эту музыку я слушал с детства.
— На Востоке? — удивилась Джил. — Как его звали?
— Узеир Гаджибеков.
— У тебя есть его записи?
—— Конечно. В следующий раз я привезу тебе их.
— А из современных? — продолжала допытывать она. — Или ты любишь только
классиков?
— Ллойд Уэббер, Франсис Лей, Нино Рота. Достаточно, ты проверила мою
эрудицию или собираешься задавать еще вопросы?
Она замолчала, снова поворачиваясь к нему спиной.
— Ты знаешь, — вдруг сказала Джил, глядя на Другой берег, — я была у
гадалки.
Он всегда относился с большой иронией к подобным вещам. С его-то
рациональным умом!
— И что она тебе сказала? — В его голосе, очевидно, проскользнула
насмешка. Она чуть наклонила голову.
— Не смейся. Я была у гадалки впервые в жизни.
На этот раз он промолчал. Она наклонила голову еще ниже, словно положив ее
себе на плечо.
— Гадалка сказала мне, что я люблю необыкновенного человека. И она
сказала, что я могу родить ему сына. Нет, она сказала не так. Она сказала, что я
хочу родить ему сына.
Он приподнялся на локте. И долго молчал. Это был тот редкий случай в
жизни, когда он не знал, что ответить.
— Ты простудишься, — сказал он, и слова ушли куда-то в сторону.
Она вскинула голову, по-прежнему стоя к нему спиной.
— Иди сюда, — позвал он, — расскажи мне подробнее, что тебе сказала
гадалка.
Джил повернулась к нему. Он не мог разглядеть выражение лица женщины. Луна
освещало ее теперь со спины. Она сделала несколько шагов к нему, села рядом.
— Это серьезнее, чем ты думаешь, — печально произнесла Джил.
— Что случилось?
— Отец спрашивает меня, почему у меня нет постоянного друга. А я не знаю,
что ему ответить. Мы всегда были с ним так дружны.
— Ты не хочешь говорить ему про меня?
— Не знаю. Я не знаю, что именно говорить и как об этом говорить. Когда мы
с тобой познакомились в Лондоне, все было так естественно, так просто. А сейчас
я не знаю.
— Тогда не говори, — рассудительно произнес он, — может, это и к лучшему.
Рано или поздно мы все равно...
— Не надо, — она приложила свою узкую ладонь к его лицу, — не нужно ничего
говорить. Пусть никогда не будет
поздно
. Пусть всегда будет
рано
.
— Если хочешь, я могу прилететь к тебе в Рим или в Лондон, — предложил
Дронго, — и ты меня познакомишь со своим отцом. Хотя я считаю, что этого делать
не нужно.
Рука соскользнула с лица. Она вздрогнула.
— Почему?
— У нас социальное неравенство, — пробормотал, улыбаясь, Дронго. — Ты
итальянская аристократка, а я почти... по-русски есть такое слово
бомж
, что
переводится как
без определенного места жительства
. Я человек, лишенный
Родины.
— Я видела твою московскую квартиру, — сказала она с явным вызовом, — это
у вас называется
бомж
? И потом, у меня тоже нет постоянного места жительства.
Я живу то в Лондоне, то в Риме, то в Милане. Почему ты улыбаешься?
- Ну как тебе объяснить, что такое
бомж
. Тебе будет трудно встречаться
со мной. Очень трудно. Мы слишком разные, Джил. Я и раньше честно предупреждал
тебя об этом. Кроме того, моя профессия не позволяет мне надеяться на стабильные
заработки. Я всего-навсего частный эксперт. Пока есть нужда в моих услугах, мне
оплачивают расходы. Через несколько лет они могут не понадобиться и тогда,
возможно, мне придется сдавать свою шикарную квартиру, чтобы как-то свести концы
с концами. Я неустроенный человек, Джил, и, по большому счету, жизнь у меня не
сложилась.
— Не смей так говорить! — яростно крикнула она. — Вспомни, сколько людей
ты спас в Лондоне, когда предотвратил взрыв в
Дорчестере
. Вспомни все, что ты
сделал. Если даже ты помог одному человеку, если даже спас одну жизнь, то и
тогда ты не имеешь права так говорить. Не смей, слышишь, не смей!
Она была великолепна в своей ярости. Волосы разметались по лицу, она
наклонилась к нему, и он почувствовал аромат молодого женского тела. Обнял ее за
плечи, привлекая к себе.
— Может, ты и права, Джил, — прошептал он, — может, и права. Но я не хочу
сам признаваться даже себе, что у меня все хорошо. После девяносто первого года
я езжу как неприкаянный между Москвой и Баку. После того, как у меня отняли мою
страну от Камчатки до Калининграда, я стал менее уравновешенным. Ты понимаешь, в
чем дело, — оказывается, для счастья человеку нужно еще гордиться своей страной.
Я гордился своим любимым городом Баку, в котором вырос и в котором знал каждую
улицу, я гордился столицей своего государства — Москвой, где учился и где сейчас
живу, тоже зная многие ее улицы и переулки. Я безумно любил Ленинград, его белые
ночи. А как мне нравилось ездить в Прибалтику, как шумно проводили мы вечера в
Тбилиси и Ереване. А потом — все. Все кончилось. У меня отняли право даже на
передвижение. Чтобы попасть в Прибалтику, я должен получить визу. При этом,
учитывая мое прошлое, визу мне дают не всегда. Моя родная страна, за которую я
проливал кровь, был ранен, из-за которой столько страдал, потерял работу,
любимую женщину, да мало ли, — оказалась Атлантидой, ушедшей на дно. И вместе с
ней ушли мои надежды, мои планы, моя вера.
Он заметил, как она вдруг напряглась. Не понимая, в чем дело, он
недоуменно взглянул на нее. И вдруг понял. Мужчины иногда бывают удивительно
нечуткими. Даже такие аналитики, как Дронго. Он вспомнил, да ведь он сказал —
любимая женщина
. Джил выбралась из-под его руки, легла на подушку и сумрачно
взглянула на него.
Она даже не стала переспрашивать, как он потерял
любимую женщину
. И он
почувствовал, что должен сказать правду. Это был момент истины, когда нельзя
врать человеку, который так доверчиво лежит рядом с тобой.
— Ее убили, — пробормотал Дронго, глядя невидящими глазами в потолок. — Мы
встретились с ней в конце восемьдесят восьмого, и тогда меня тяжело ранили. Ей
сказали, что я убит. Спустя три года мы снова встретились. Уже в Вене. Она была
американкой. В последнюю секунду, защищая меня, она под ставилась под выстрелы.
Ее убили в венском аэропорту, когда она спасла мне жизнь. —Я ничего не знала, —
прошептала Джил.
— Была еще одна женщина, — безжалостно продолжал Дронго, — она просила
меня перед смертью позаботиться о ее ребенке. Но когда я начал искать, мне
объяснили, что семью уже вывезли в другое место.
— Ее тоже убили? — спросила с ужасом Джил.
— Нет. Она убила себя сама. Была такая ситуация, что она не могла остаться
в живых.
Джил взглянула на него и внезапно порывисто обняла. Он ожидал, что она
расплачется, но она была очень сильным человеком.
— Теперь я все поняла, — с глубокой болью сказала Джил, — теперь я все
поняла. Ты просто боишься любить еще раз. Ты боишься, что потеряешь меня и не
даешь волю своим чувствам. Так?
— Может быть, и так.
— Как ее звали? Женщину, которую убили в аэропорту. Как ее звали?
— Натали.
— У тебя есть ее фотография?
— Я не могу возить с собой чужие фотографии, — напомнил Дронго, — мне
принадлежат только воспоминания.
Она вскочила, сбросила с него одеяло. Наклонилась к нему.
— Сегодня ты мой, — прошептала Джил, — сегодня ты мой. До самого утра.
— Но ведь я уеду, — напомнил он, глядя ей в глаза.
— Ничего, — у нее все же появились слезы, — ничего страшного. Мы будем
встречаться с тобой долго-долго. Мы будем встречаться с тобой всю мою жизнь. И
твою, — торопливо добавила она, словно сознавая, что допустила оплошность.
— Да, — негромко произнес он, — мы будем встречаться с тобой целую жизнь.
Но никто не знает, какой она будет — моя жизнь.
— Переезжай ко мне в Италию, — вдруг предложила она, — я думаю, что папа
мог бы помочь тебе с получением итальянского гражданства.
— Буду жить на твоем содержании. — Он улыбнулся и закусил губу. Потом они
посмотрели друг на друга и расхохотались.
Так и прошла эта долгая и короткая ночь. Они смеялись и плакали, говорили
и спорили. Ужин остыл на столике, все казалось нереальным, зыбким. И этот номер
с видом на Босфор, и эти стены, и лицо Джил, расплывавшееся в каком-то розовом
тумане. А утром он улетел. И она осталась одна. И только тогда, когда он вышел
из номера, поцеловав ее на прощание, она позволила себе разрыдаться. Она сидела
по-турецки на постели иолго плакала, утешаясь, что сумела сдержаться при нем.
Уже из аэропорта он позвонил ей:
— Я послал тебе цветов, Джил.
— Твой подарок, — сказала сквозь слезы Джил, — я приготовила тебе подарок
и забыла отдать.
— Из-за этого ты плачешь? — Он посмотрел на часы. До отлета оставалось
меньше часа.
— Я купила тебе твой любимый
Фаренгейт
.
— Не расстраивайся. Сожми флакончик крепко в руках, я сейчас подойду к
парфюмерному магазину и куплю себе точно такой же. Буду считать, что это ты
подарила мне его. А сама открой коробку, и пусть одеколон останется у тебя. Как
память обо мне.
— Мы что, больше не увидимся?! — испугалась Джил.
— Мы обязательно увидимся, — горячо сказал он, даже испугавшись всплеска
своего чувства, — четырнадцатого мая жди меня в Риме. Договорились?
— Я буду в аэропорту, — прошептала она, — с твоим флаконом.
— С нашим, — поправил он ее.
— С нашим, — счастливо всхлипнула Джил. Уже в салоне самолета он открыл
коробку купленного
Фаренгейта
и вдохнул любимый запах. До Москвы было еще
далеко. Приземлившись в аэропорту, он включил свой мобильный телефон, который
немедленно зазвонил. Даже не посмотрев, кто звонит, он соединился с абонентом.
— Слушаю вас.
— Где вы были? — услышал он тревожный голос Романенко. — Куда вы
запропастились? Я ищу вас со вчерашнего дня.
— Что произошло?
— Они узнали, что мы подключались к телефону Артемьева. Они обо всем
узнали. Вы меня слышите, Дронго? Зайдите в комнату для официальных делегаций,
там вас ждут сотрудники ФСБ. Зайдите туда и не выходите, пока они к вам не
подойдут. И попросите их предъявить вам свое удостоверение. Вы все поняли?
—Да, — пробормотал он, уже понимая, что произошло нечто непредвиденное, —
да, я все понял.
Антверпен. 14 апреля
Я прибыл в Антверпен утренним поездом, купив билет в вагон первого класса.
Все равно я тратил деньги подлеца Кочиевского, а мне хотелось остаться одному.
Но вагон первого класса оказался одним общим салоном, правда, кресла были обиты
велюром. Я сел в углу и промолчал всю дорогу, стараясь не замечать сидевших в
другом конце вагона двоих моих соглядатаев. Конечно, они знали, каким рейсом я
выезжаю в Антверпен. По договоренности с Кочиевским я звонил ему, сообщая о
своем маршруте.
Вчера мне не понравилось выражение лица Самара Хашимова, когда тот смотрел
на меня. И когда провожал — тоже. Мне очень не понравилось выражение его лица.
Он как бы понял, что я его обманываю, и собирался предпринять некие меры.
Интересно, какие именно? Как вообще можно наказать человека в моем положении?
Убить? Но это будет только акт сострадания. Я все равно обречен и должен умереть
через несколько месяцев в страшных мучениях. Убрать моих
наблюдателей
? Но мне
нет до них никакого дела, пусть Хашимов режет их хоть на мелкие кусочки. Он
может узнать раньше меня адреса людей, которых я должен проверить, и прикажет
устранить их так же, как устранил Кребберса? Ну, во-первых, это сложно, а вовторых,
он облегчит мне задачу. Я буду ездить по городам и искать несуществующих
людей. Но если учесть, что за такие поездки я получаю тысячу долларов в день, то
проблема лишь в том, как быстро Кочиевский раскусит липу. И хотя в таком случае
я в итоге не получу
премиальные
пятьдесят тысяч, но мне же будет легче, если
Труфилова я не найду.
Вся сложность в том, что Хашимову, в отличие от Кочиевского, не нужно
рубить все концы. Он обязан вычислить и найти Труфилова. Я не знаю, кто именно
стоит за Хашимовым и почему они так хотят доставить Труфилова в Москву, но, судя
по их осведомленности и оснащению здания в Амстердаме, за Самаром стоят довольно
мощные силы. От всего этого у меня начинает болеть голова. Все, надо
сосредоточиться. Сегодня мне предстоит не просто разыскать второго человека, с
которым может быть связан Труфилов, но это нужно сделать так, чтобы Хашимов
поверил в мое алиби. Убедился в моей искренности. Он должен поверить моим
словам, что мне не доверяет Кочиевский и у меня нет адресов и фамилий людей,
через которых я могу выйти на Труфилова.
Я разместился в отеле
Софитель Антверпен
— это в самом центре города. В
Антверпене я еще не был. Бельгийские города поражают уютом и красотой старых
домов. Бельгийцы всегда были более склонны к компромиссам, чем их северные
соседи — голландцы. В то время когда Голландия уже получила независимость,
Бельгия еще долго входила в состав других государств, сначала — испанских
владений, потом, частично, австрийских, и много лет страна была территорией
собственно Франции. В маленькой стране сложилось историческое двуязычие —
французский и нидерландский (фламандский) имеют одинаковый государственный
статус. Бельгийцы никогда не чурались связей с Францией, в отличие от
голландцев, которые инстинктивно тянулись к британцам, а получили влиятельного
соседа — Германию.
Наверно, это очень правильно, что именно в Бельгии находятся
общеевропейские структуры, в том числе и штаб-квартира НАТО. Страна дает
ощущение подлинного центра Европы. В свое время Брюссель был нашпигован нашими
разведчиками, а вот Антверпен держится как бы в стороне. Он не так ошеломительно
красив, как Брюгге, и не такой европейский, как Брюссель. Он скорее похож на
итальянские города своим хорошо сохранившимся историческим центром, где
множество строений относится к девятнадцатому и даже к началу семнадцатоговосемнадцатого
веков.
Устроившись в отеле, я даже не стал проверять, приехали ли сюда мои
соглядатаи. Хотя точно знал, что приехали. Спустившись вниз, я пообедал в
ресторане
Тифф...
Закладка в соц.сетях
