Жанр: Боевик
Идеальная мишень
...и часа, — ответил Вестерген, было очевидно, что он
очень тяжело переживает неудачу.
— Очертите круг, центр — отель, — предложил Дронго. — И проверьте все
сводки за вчерашний день. Любое чрезвычайное происшествие нужно
проанализировать. Возможно, оно связано с этой троицей. Нужно проверить все
вчерашние сводки. Проверить в радиусе ста километров. Даже если это обычная
драка.
— Понятно, — кивнул Вестерген. Шевцов взглянул на Дронго.
— Думаете, это. они?
— Пока не знаю, — в задумчивости проговорил Дронго. — Но похоже, что они.
Взяли два автомобиля, хотя явно отправились по одному маршруту. Сидели в
самолете порознь, но затем приехали в один отель. Слишком много совпадений.
Боюсь, что мы опоздали. Они, наверное, уже уехали из Амстердама.
— Мы их найдем, — заявил Шевцов. — Обязательно найдем.
— Посмотрим, — вздохнул Дронго. Перед ним лежали фотографии улизнувшей
троицы. Эдгар Вейдеманис, Осип Харченко, Сергей Кокотин... Три фамилии. Три
человека. Двоим под тридцать, одному под пятьдесят. Фотографии были нечеткие —
копии карточек, вклеенных в паспорт.
— Мы сделаем запрос через Интерпол, — сказал Шевцов.
— Боюсь, бесполезно, — покачал головой Дронго. — Голландцы наверняка уже
делали подобный запрос. Но меня сейчас интересует другое. Интересно, чем
занимаются эти трое? Почему они прилетели в Амстердам именно на этом самолете? И
как получилось, что они
случайно
оказались в одном отеле,
случайно
взяли две
машины и вернулись одновременно, а потом вместе покинули отель?
—Проверим, — кивнул Шевцов. — Мы все проверим.
Раздался телефонный звонок. Захар взял трубку и протянул ее Дронго.
- Ты, как всегда, прав, — раздался в трубке усталый голос Романенко. — Ты
оказался прав, заподозрив этих троих. Как ты думаешь, где раньше работал Эдгар
Вейдеманис?
— Неужели в ГРУ?
— Почти угадал. В Первом Главном управлении КГБ СССР. Он подполковник,
имеет награды, знает языки. Теперь ты понял, кого послал Кочиевский? Это самый
настоящий
поводырь
. Он приведет своих помощников прямо к Труфилову. Он его
обязательно найдет. Правда, в последние годы Вейдеманис отошел от дел, но сам
знаешь — профессионалы такого уровня не остаются без работы.
— Мне нужны все его данные, — сказал Дрон го. — Абсолютно все, что можно
раздобыть.
— Понимаю; ФСБ уже готовит для тебя материал. Слава богу, что он не из
ГРУ, иначе у нас опять возникли бы проблемы. Генерал Потапов приказал Рогову
заниматься только нашими вопросами.
— Очень любезно с его стороны, — пробормотал Дронго.— А остальные двое?
— Один из них работал в агентстве Артемьева. Вы четко вышли на след. Жаль,
не успели задержать. Их выслал Кочиевский на поиски Труфилова.
— Кто именно работал у Артемьева?
— Кокотин. Работал два года. А Харченко указан как бизнесмен, руководитель
небольшой фирмы. Мы проверили — такой фирмы не существует. Сейчас все
перепроверяем. Думаю, через несколько часов получим результаты. Рогов
отслеживает по материалам ФСБ все возможные связи Труфилова. Может, что-нибудь
найдем.
— Спасибо. Мы ждем вашей информации, — напомнил Дронго.
Положив трубку, Дронго взглянул на Шевцова:
— Это они. Теперь нет никаких сомнений. Шевцов вполголоса выругался. И в
этот момент дверь отворилась и вошел Вестерген с листком бумаги в руке. Всегда
немного флегматичный, комиссар сейчас был сильно взволнован.
— С вами не отдохнешь, — сказал Вестерген, глядя на Дронго. — Должен
признать: ваши методы вызывают восхищение. Вы оказались правы. Вот сообщение из
Хайзена. Вчера утром там был убит выстрелом из снайперской винтовки бывший агент
советской разведки Кребберс. Он отсидел несколько лет в тюрьме и вышел на
свободу. В нашей службе безопасности убеждены, что это месть русской разведки...
— Подождите, — перебил Дронго. — Возможно, это совпадение. Чей, вы
сказали, он был агент?
— Ваш, — буркнул комиссар. — Кребберс был вашим, агентом, а потом его
арестовали. Он признался во всем и был осужден.
— Стоп, стоп. Когда это произошло?
— Десять лет назад. В восемьдесят девятом. Он служил на нашей военноморской
базе. Его приговорили к восьми годам, а через пять лет выпустили. Жил он
один. Никого у него не было. Его. застрелили из снайперской винтовки вчера
утром. Труп нашли только вечером, да и то случайно. Приехала его сестра, на
неделю раньше, чем обещала.
— На какую разведку он работал? — спросил Дронго. — На военную разведку
или на КГБ?
— На вашу разведку, — проворчал комиссар.
— У нас было две разведки. Военная и разведка КГБ. Какое обвинение ему
предъявили? Чьим агентом он был?
— Странно, — пробормотал комиссар. — Этого я не знал. Сейчас выясню...
Он снова вышел из комнаты. Шевцов, нахмурившись, взглянул на Дронго.
— Зачем вам это? — удивился майор. — Какая разница, на кого именно он
работал?
— Очень большая. Если он работал на КГБ — значит, его убрали из-за
Вейдеманиса, чьи секреты он еще мог знать. А если работал на ГРУ, значит, группа
Кочиевското получила указание убирать всех, кто мог помочь найти Труфилова.
— Понятно, — буркнул Шевцов. — Как трудно с вами работать...
В этот момент пришло сообщение из Москвы. Лукин подбежал к факсу.
— Здесь данные на Эдгара Вейдеманиса, — сказал он, передавая документы
Дронго. Тот принялся читать.
Эдгар Вейдеманис, родился в сорок девятом году в деревне Старые Галки, в
Сибири. Отец — профессиональный разведчик, работал за рубежом. Мать в настоящее
время проживает в Москве, недавно получила российское гражданство.
Был женат, разведен. Дочь живет с ним, в Москве. После девяносто первого
вышел в отставку. Работал в частной фирме. Последний год не работал. Операции в
Европе. Двухлетняя командировка в Африку. Хороший стрелок, имел
правительственные награды, в том числе орден Красного Знамени
.
— Странно, — сказал Дронго. — Странная жизнь у этого отставного
подполковника. Родился в Сибири — туда была сослана его семья. Отец —
профессиональный разведчик. Сын пошел по стопам отца, но вышел в отставку. Уехал
с женой в Африку, прожил с ней там два года, а потом развелся. Мало того, бросил
все и переехал в Москву, уже в девяносто четвертом, в самое трудное время. Дочь
забрал с собой. А сейчас согласился работать на полковника Кочиевского. И еще:
Труфилов и Кочиевский из ГРУ, а Вейдеманис из КГБ. Тогда почему же Кочиевский
ему поверил? Почему Кочи-евский поверил чужаку? А ведь они никогда с ним прежде
не сталкивались. И почему Вейдеманис согласился?
- Деньги большие заплатили — вот и согласился, - с раздражением проговорил
Шевцов. — У нас сейчас все покупаются. Не то что подполковника, генерала купить
могут. Пообещали ему сто тысяч, так он и про КГБ, и про совесть свою забыл.
— Вы не поняли меня, майор, — сказал Дронго. — Он может забыть про свою
совесть, может забыть про свою прежнюю работу. Может оказаться потенциальным
предателем. Но подполковник КГБ не может так быстро превратиться в идиота.
— Что-то я не очень вас понимаю, — пожал плечами Шевцов.
— Вы прекрасно все поняли, — усмехнулся Дронго. — Его, конечно же, могли
купить, и я не исключаю такой возможности. Но ему поручили найти Труфилова, и он
знает, кого именно должен искать, верно? Более того, бывший разведчик должен
понимать, что его едва ли оставят в живых после завершения такой операции. И вот
у меня вопрос: почему он пошел на такой риск? Он ведь обязан понимать, что
шансов остаться в живых у него нет. Ни единого шанса. Его не оставят в покое.
Как только найдут Труфилова, уберут и его. И тем не менее он согласился. Почему?
Почему он согласился на роль
идеальной мишени
? Получается, что он смертник.
Или идиот. Вы можете представить, что подполковник КГБ, имеющий немало наград,
стал полнейшим идиотом? Я не могу.
Воцарилась тишина. Подчиненные Шевцова молча переглянулись. Майор же в
изумлении уставился на Дронго — майору нечего было возразить.
Дронго тем временем снял телефонную трубку, набрал номер.
— Здравствуйте, Всеволод Борисович, — сказал он, — у меня к вам большая
просьба. Поручите Гале Сиренко узнать об Эдгаре Вейдеманисе все, что можно. Не
по документам, а лично. Пусть побывает у них дома, пусть опросит соседей. У вас
есть его московский адрес. И было бы очень неплохо, если бы она побеседовала с
его матерью и с дочерью. Я хочу понять психологию этого странного человека. Хочу
понять, почему он согласился работать на Кочиевского, хотя прекрасно понимает,
что может в итоге поплатиться за это жизнью.
— Да, сделаем, — ответил Романенко. — У нас новые сведения о Труфилове.
Нам удалось выяснить имя человека, с которым Труфилов контактировал уже после
ухода из военной разведки. Можете записать. Это Игорь Семенович Ржевкин, живет в
Антверпене. У него там своя фирма. Вы можете немедленно выехать в Антверпен?
Сейчас мы передадим по факсу все данные на него.
— Выезжаем немедленно, — выдохнул Дронго. — Спасибо, Всеволод Борисович.
В комнате снова появился комиссар Вестерген. Он подошел к Дронго и сказал:
— Кребберс работал на военную разведку бывшего СССР. В нашей службе
безопасности сообщили, что она раньше называлась... — Он посмотрел на листок
бумаги, который держал в руке, и прочел: — Г.Р.У.
— Едем в Антверпен, — заключил Дронго. — К сожалению, я оказался прав. Они
убирают всех, кто имеет хоть какое-то отношение к Труфилову. Надо торопиться.
Господин комиссар, вы не знаете, где можно арендовать вертолет или самолет?
— Это так срочно? — спросил комиссар.
— Боюсь, что да. Если я прав, то вся эта компания выехала именно в
Антверпен. И очень боюсь, что мы можем снова опоздать.
Париж. 15 апреля
Он смотрит на меня, и я гадаю: кто из нас больше удивлен? Он или я? Даже
понимая, что в Креб-берса и в Марселя стрелял профессионал, даже сознавая, что
со мной не послали бы дилетанта, даже вычислив, кто именно мог отправиться
третьим наблюдателем, — я все же не ожидал его здесь встретить. Именно он
предложил мне работать на полковника Кочиевского. Именно он был терпеливым
охотником в горах, где обучал молодых пограничников. И он — вместе со мной —
брал все призы на соревнованиях по стрельбе. Майор-пограничник Виктор Кузьмин,
мой бывший товарищ, а ныне профессиональный убийца.
— Здорово ты меня вычислил, — улыбается Виктор, улыбается так, словно мы
встретились с ним в парке Горького. — Молодец. Я, признаться, даже не ожидал,
что ты так быстро здесь появишься.
Он убрал телефон в карман — и это было сейчас самое главное. Чемоданчик же
по-прежнему держал в левой руке.
— Зачем ты его? — спрашиваю я, все еще ошеломленный нашей встречей.
— Как это зачем? — удивляется Виктор. — Он ведь мог тебя убить. Я
прекрасно видел, как он тебе угрожал. Или ты хотел, чтобы он разрядил свой
пистолет в тебя? Ну, знаешь, нельзя быть таким неблагодарным. Я только что,
можно ска- зать, спас тебе жизнь, а ты выбегаешь из кустов, наставив на меня
пистолет.
— Тише, — говорю я, — нас могут услышать соседи.
— Тем более, — соглашается он, переходя на шепот. — Чего ты хотел? Чтобы
он твои мозги по стене размазал? Я уже сколько дней тебя охраняю, а вместо
благодарности...
— В Хайзене твоя работа была? — перебил я.
— Моя, — кивает он с улыбкой. — Нелегко было, Эдгар, попасть в него и не
попасть в тебя. Но я сумел, вспомнил, как ты меня учил, и сумел.
— А в Антверпене тоже ты сработал?
— Там было просто, — улыбается он еще шире. — Там вообще проблем не было.
— Сукин ты сын, — говорю я безо всяких эмоций в голосе.
— Почему? — искренне удивляется он. На круглом лице Виктора впервые
появляется озабоченное выражение. Странно, у него самое заурядное, круглое лицо.
Ломброзо, вероятно, ошибался — у Витьки обычный круглый череп.
— Господи, ты даже не понимаешь, почему ты мерзавец, — говорю я своему
бывшему товарищу.
— Действительно, не понимаю, — говорит он, пристально глядя на меня. — Я
убирал всякую мразь, можно сказать, помогал полиции избавлять мир от разной
шпаны. В Хайзене я застрелил бывшего агента, сначала предавшего свою страну, а
потом и тех, на кого работал. Когда ты к нему пришел, я терпеливо ждал окончания
вашего разговора. И, только сообразив, что ничего не вышло, Убрал Кребберса. Или
в Антверпене... Я ведь сидел у офиса с самого утра. Ждал, когда ты приедешь. И
только когда ты вошел в офис, я пошел к машине Ржевкина. Для меня важнее всего
был твой разговор с ним. И только после разговора Ржевкину ' пришлось замолчать.
Навсегда замолчать.
— Ты сам-то хоть слышишь, что говоришь? — спрашиваю я. — Ты человек или
робот? О живых людях ведь говоришь...
— Да ладно тебе. — Он поморщился. — О каких живых людях речь? О мерзавцах.
Моему брату в Чечне ноги перебило, из его роты половина в живых остались. Брат
от гангрены умер, его даже в Москву привезти успели. Так вот, из их роты только
один офицер остался. Лейтенант. Который от вида крови маму звал и даже мух
давить не умел. Это до войны. А сейчас он сам людей режет. Не стреляет, он этого
не любит. Именно режет. Мерзавцев всяких, наркоманов, шваль всякую. Когда в
Москву вернемся, ты ему о живых людях расскажи, пусть он и тебе свои шрамы
покажет.
— При чем тут это?! — Я повысил голос. — На войне люди звереют, сам
знаешь. Но ты сейчас не на войне. Ты в Париже. Тебя никто не просил убивать ни в
чем не повинных людей.
— Как это ни в чем не повинных? Он тебе пистолетом грозил? Убить тебя
хотел? А я должен был сидеть и ждать, когда он в тебя выстрелит? У меня такого
приказа не было. Я тебя, дурака, охранять должен.
— А если бы приказали — и меня бы убрал? — усмехнулся я. — И еще заплатили
бы.
— Убрал бы, — кивает Виктор. — Только чего ты печешься об этом придуркенаркомане,
который тебе угрожал? Или о его придурочной бабе? Кстати, нужно будет
ее тоже убрать, пока она полицию не вызвала. Красивая она, но нужно.
Последние слова Виктора меня взбесили.
— Пошли! — заорал я, поводя дулом пистолета.
— Ты что, с ума сошел? - Он смотрит на меня в изумлении.
— Идем, говорю. — Я бью его рукояткой по спине. Он охает, невольно
морщится и поворачивает к дому Сибиллы.
Мы доходим до дома, и я нажимаю на кнопку диктофона. Только бы она мне
ответила... Только бы она мне ответила...
— Да, — слышу безучастный голос.
— Это я, Вейдеманис. — И тотчас же щелкает замок, дверь открывается. —
Идем, — говорю я Виктору, толкая его в спину.
— Она тебе нравится? — подмигивает мой бывший товарищ, и мы входим в
кабину лифта.
На четвертом этаже выходим. Дверь все еще открыта. Выбегая, я только
прикрыл входную дверь, а Сибилла не стала ее закрывать. Несчастная женщина...
Она сидит на полу перед трупом Марселя и даже не плачет. Только смотрит на него
и раскачивается из стороны в сторону. Хорошо еще, что она открыла нам наружную
дверь.
Наше с Виктором появление ее совсем не волнует. У Виктора в руке
чемоданчик, и он похож скорее на практикующего врача, чем на убийцу.
Убийца косится на меня, потом подходит к голубому дивану и садится,
демонстративно положив чемоданчик рядом с собой.
Я подхожу к Сибилле. Кладу руку ей на плечо. Но она даже не оборачивается.
По-прежнему смотрит на труп друга. Человек, купивший ей квартиру, нужен для
обеспечения жизни, а Марсель был
для души
. Она так и сказала —
для души
. Я
уставился на Виктора. Может, все-таки поймет, что натворил? Неужели можно вот
так, запросто, убить совершенно незнакомого человека? Неужели можно разрушить
целый мир надежд, устремлений, радостей? Ведь человек, убивающий другого
человека, берет на себя такой грех.
Виктор смотрит на меня. Хмурится. Ему явно не нравится эта квартира. Не
нравится и Сибилла, сидящая над трупом Марселя. Виктор снова достает свой
мобильник. Он действительно не понимает, что произошло. Полагает, что сможет
позвонить полковнику.
— Подожди. — Я подхожу к нему и вырываю из его руки аппарат.
— Тебе нужно позвонить? — спрашивает Виктор.
Вместо ответа я со всей силы запускаю телефоном в стену.
— Рехнулся! — вскакивает Виктор. — Ты знаешь, сколько он стоит?
— Сиди. — Я толкаю его обратно на диван. Виктор пытается что-то
сообразить. Смотрит то на меня, то на Сибиллу.
— Вы с ней были раньше знакомы? — Ничего другого ему в голову не приходит.
— Она была с тобой?
Сибилла поднимает на меня глаза. Неужели она понимает по-русски? Впрочем,
мать у нее полька... Может, и понимает.
— Чего тебе от меня нужно? — Виктор начинает нервничать.
— Кто это? — спрашивает Сибилла, указывая дрожащим пальцем на убийцу. Она
уже догадалась, что он не доктор. И не из полиции.
— Это он стрелял в Марселя. Я привел его сюда, чтобы он увидел, что
натворил, — отвечаю я, глядя на Виктора.
— Он?.. — спросила Сибилла. И вдруг, вскочив на ноги, метнулась к нему,
словно собиралась убить голыми руками.
— Убери! — дико орет Виктор, отбиваясь. — Убери от меня эту стерву!
Сибилла же, вцепившись ногтями в его физиономию, пытается добраться до
глаз. На круглом лице Виктора появляются кровавые полосы.
— Убери, — он, уже не стесняясь меня, бьет ее изо всех сил. Я слышу удары
— один, второй, третий. Он знает, как бьют, он умеет бить даже женщин. Она
падает на пол после очередного удара, кусая губы от боли. Он попал ей в
солнечное сплетение. Волосы падают на лицо женщины. Он, тяжело дыша, поднимает
голову за волосы, с ненавистью смотрит на нее, потом на меня.
- Психованная дура, — громко говорит он, — чуть глаза не выдрала. И ты
тоже идиот, решил дурацкий эксперимент поставить. Давай твой пистолет.
Наверное, он так ничего и не поймет. Его воодушевила моя неподвижность. Я
в таком состоянии, что не могу адекватно реагировать на все. В эти минуты я
больше всего думаю об Илзе. Я не успел прийти на помощь женщине, так
стремительно она рванулась к нему. А потом даже не понял, что же произошло,
когда он несколькими точными ударами сшиб ее на пол.
— Сволочь, — прохрипел он, касаясь пальцами своего кровоточащего лица. И
снова ударил ее ногой. Легко, без злобы, как пинают назойливую собаку.
— Понравилось? — спрашивает он меня. Ему все еще кажется, что я провожу
эксперимент. Или ему хочется, чтобы так казалось.
Она лежит на полу, глядя в потолок. Наверное, он ударил ее слишком сильно.
Я начинаю кашлять, и он ждет, когда я закончу. Странно, что Сибилла лежит без
движения. Туфли она давно отбросила куда-то в сторону. Юбка порвалась, обнажив
колено. Странно, но у нее не очень красивое колено. И вообще не очень красивые
ноги. Я смотрю на ее обнаженную ногу. Может, поэтому у нее длинное платье. Не
хочет показывать свои ноги. Ведь она наполовину полька, у нее должна быть
идеальная фигура. Господи, о чем я думаю в такой момент.
— Давай пистолет, — снова рычит Виктор, — уже четвертый час утра, нужно
сматываться. Того и гляди сюда может подняться консьерж. Или кто-то из соседей
вызовет полицию, кто слышал, как ломалось стекло. Давай пистолет.
Он снова трогает свое лицо и снова с ненавистью смотрит на женщину. Его
волнует только то, что имеет отношение лично к нему. Подлец! Видимо, он
действительно ударил ее очень сильно. Она все еще лежит на полу, не двигаясь. Я
вдруг замечаю, что она беззвучно плачет. Не знаю почему, но это трогает меня,
очень сильно трогает. Возможно, я вспомнил Илзе. Она тоже не любит громко
плакать. Она никогда не плачет при посторонних, а если такое случалось, то
плакала беззвучно, словно стесняясь своих чувств. Девочка выросла без матери.
— Черт с тобой, — шепчет Виктор, оглядываясь по сторонам, — не хочешь
стрелять, не нужно. Вообще-то ты прав, шуму будет много. Можно без пистолета
обойтись.
Он оборачивается и берет большую подушку с дивана. Подходит к женщине,
лежащей на полу. В этом есть какой-то дикий эротизм. Его грубые башмаки у ее
лица. Он поднимает башмак и легко бьет ее по лицу.
— Стерва, — говорит он почти ласково, — сейчас успокоишься.
В эту секунду я понимаю, что высшим проявлением эротики для этого подонка
является момент убийства. Он получает от этого удовольствие. От сознания
собственной значимости, мужской силы, своей власти, которая позволяет ему давить
других людей. Он наслаждается убийством.
Мерзавец наклонился, собираясь положить подушку на лицо Сибиллы. Кажется,
он собирается ее удавить. Она даже не сопротивляется, уставясь на него
ненавидящими глазами. Мне кажется, что она решила, будто я ее предал, и поэтому
она так неподвижна. Разве сбежишь от двух вооруженных мужчин, так страшно и
нагло ворвавшихся в ее жизнь?
Виктор наклоняется совсем низко, наслаждаясь созерцанием своей жертвы.
Когда жертва захрипит, этот подонок наверняка захрюкает от удовольствия. Каким
идиотом я был! Неужели я не видел в его глазах этот вожделенный блеск?
— Погоди-ка, — останавливаю я его сдавленным шепотом, — дай мне подушку.
Он оборачивается ко мне. Изумление на его лице сменяется восторгом. Он
понял — я такой же, как он. Я — удушитель. И хочу получить свою долю
удовольствия. Да и мне невыгодно оставлять живого свидетеля. Мы с ним сейчас в
одной связке. Я нахожу, а он убивает. До тех пор пока я не найду Труфилова, я
для него приманка для дичи. А вот когда найду — стану идеальной мишенью. А пока
я должен убрать свидетельницу. Но я хочу сделать это сам. Он так думает. Значит,
каждому воздается по вере его.
— Бери, — говорит он, улыбаясь. Я делаю к нему два шага. Хватаю подушку,
достаю пистолет и вдруг, прислонив подушку к его груди, стреляю.
Раз, второй, третий. Я вижу, как меняется его лицо. Вижу, как ему больно.
Чувствую, как он дергается. Господи, что со мной? Я хочу понять логику садиста.
Хочу почувствовать такое же удовольствие от самого процесса убийства, которого
ждал он. Ему не просто больно, ему очень страшно. У него подгибаются ноги, и он
падает на пол. Я отбрасываю подушку, наклоняюсь к нему.
— Что ты чувствуешь? — кричу я, словно безумный. — Тебе хорошо? Тебе очень
хорошо?
Он пытается что-то сказать и не может. Хочет говорить, но у него нет сил.
Он застывает, оскалив рот в предсмертной усмешке. Я отворачиваюсь. Беру подушку
и бросаю ему на лицо. Будь ты проклят! Первый раз в жизни убиваю человека,
первый раз в жизни я решился на такое.
И снова кашель раздирает мою грудь. Я скрючиваюсь, чтобы сохранить хотя бы
остатки сил, — кашель раздирает меня изнутри. Когда меня немного отпустило, я
обнаружил, что сижу на полу, а рядом лежит Сибилла. Она по-прежнему смотрит в
потолок. Повернув голову ко мне, она спрашивает:
— Зачем?
— Не знаю. — Я действительно не знаю, зачем я его убил. Какой-то
подсознательный импульс! Или же меня потряс ее беззвучный плач. А возможно, это
связано с событиями последних дней. Но оказалось, Сибилла спрашивала не о том.
— Зачем он его убил? — прошептала она. Я отвернулся. Что можно объяснить
потрясенной женщине? Что вообще я могу сказать? Уже утро, а я все еще здесь. И
неизвестно, когда вернусь в отель. А если вернусь, оставив здесь два трупа, то
меня найдут через несколько часов. И тогда моя девочка погибнет. И моя мать
сойдет с ума от горя. А я буду умирать в страшных мучениях во французской
тюрьме. Я сижу на полу и постоянно прокручиваю эти мысли. Рядом со мной лежит
женщина и смотрит куда-то сквозь меня. И два трупа. Бог знает, что мне с ними
делать.
Антверпен. 14 апреля
Они вылетели на вертолете. Вместе с Дронго в салоне большегрузного
голландского вертолета находились комиссар Вестерген, майор Шевцов, Захар Лукин
и помощник комиссара. Все время пути они молчали, думая об одном — надо успеть в
Антверпен так, чтобы переговорить с неизвестным им Ржевкиным. Вертолет
приземлился в Антверпене через сорок минут. Комиссар Вестерген вышел первым. Его
встречал у трапа бельгийский коллега — комиссар Верье. Плотный, румяный
здоровяк, который мог служить образцом шеф-повара или хозяина кондитерской, но
этот человек занимался самыми громкими преступлениями в Бельгии, считаясь
высококлассным специалистом, в том числе и по
русской мафии
.
Вестерген пожал руку своему коллеге. Тот кивнул и мрачно заметил:
—Вы опоздали, Вестерген. Вы немного опоздали.
— Что случилось? — спросил Дронго, спускавшийся следом по трапу. Он
придерживал рукой черную широкополую шляпу. Головной убор не совсем привычный
для него. Обычно он предпочитал кепи, купленное в Лондоне. Но в эту поездку
изменил своим правилам. В Европе эта шляпа, которую он приобрел несколько лет
назад в Ницце, не казалась столь экзотичной, как дома или на Востоке.
По лицу комиссара Верье он понял, что они снова опоздали.
— Что произошло? — повторил он, протягивая руку комиссару.
— Полчаса назад взорвали автомобиль с мистером Ржевкиным. Наши сотрудники
опоздали бу
...Закладка в соц.сетях
