Жанр: Триллер
Тросовый тальреп
...ся не думать о чашке
кофе. Донесся звон ключей - это уборщик открыл душевой блок. Двери кабинок
хлопали, когда он занимался своей уборкой. Кажется, он не заметил ничего
подозрительного. А спустя полчаса, в семь утра, какой-то автомобиль въехал на
автостоянку. За ним последовали другие. Зазвучали голоса, молодые и сытые.
Я проглотил голодную слюну, натянул поглубже капюшон пуховой куртки и начал
отстегивать чехол с яхты. Когда я снимал последнюю петлю с последнего крючка,
послышалось шипение вантов и скрежет фалов. Поднимался ветер.
Он оттянул туман от яликов и погнал его по побережью. Большая серая груда
осталась висеть над водой далеко на северо-восточной части озера. Чистое голубое
небо отражалось в зеркальном штиле. И снова заскрежетали фалы. Тяжелые тусклые
пятна начали распространяться по поверхности озера.
- Отличный ветерок, - сказал женщине, помогающей ему наладить яхту пятьсот
пятой модели, какой-то мужчина в комбинезоне.
Ветер. Ветер был тем самым, что и требовалось. Я быстро поднял паруса. Я
предполагал, что Джордж начинает работать достаточно рано, чтобы в будний день не
явиться сюда спозаранку для короткой прогулки на яхте, но мне не хотелось, чтобы
какие-нибудь его развеселые приятели по клубу спрашивали меня, кто я да что, да
почему. Я толкнул спусковую тележку вниз по прочной приподнятой укосине, упирая
на главную мачту. Потом я отвез тележку обратно на стоянку, проделав все медленно и
элегантно. Какой-то полицейский лениво наблюдал за мной со стороны дорожного
поста, где уже выстроился для проверки документов хвост ранних машин. Предстоял
плохой денек для того, чтобы быстренько домчать до Франции.
Во всяком случае, плохой, если ехать по шоссе.
Я вскарабкался на яхту и оттолкнулся. Ветер щелкнул в парусах. Волна зажурчала.
Берег отступил. Никто не закричал.
Теперь наступала трудная часть. На озере уже прогуливались три или четыре яхты.
Я тянулся туда и сюда, чтобы получить попутный ветер. А ветер с северо-востока все
свежел, прохладный, с ночным запахом горных вершин. Я осторожно держался на
трапеции, поставив ноги на нескользкий участок планшира и опускаясь над самой
водой. Судно пошло ровно, приподнялось и вошло в скольжение. Если бы я хоть чемто
позавтракал, было бы совсем весело. А в данной ситуации это было просто удачным
началом.
На озере теперь уже прогуливалась добрая дюжина судов, самых разных очертаний
и размеров. "Гонки, - подумал я. - Очень остроумно".
Веревку на старте подняли. Кто-то в яхт-клубе выстрелил из пистолета. Все яхты
начали движение. Я последовал за ними, чтобы не выделяться. Мы шли ровной
линией, бодро, как и полагается в семь часов рабочего утра: двенадцать крутых
гонщиков из яхт-клуба "Дю Леман" и один дважды убийца на украденной яхте и с
ножевой раной на скуле.
Вдоль линии яхт оказалось немало тихоходных грузовых судов. Я задержался в
сторонке: в моем сознании присутствовали и другие веши, помимо клубной гонки. Я
переместился к правой стороне линии, позади основной группы, и перегнулся за борт
на добрые двадцать секунд после стартового выстрела. Но яхта Джорджа - быстрое
судно. И экипаж состоял из меня одного, так что вес не был проблемой. Не
обезветривая парус и не привлекая к себе внимания, я мог в общем-то не много
сделать, чтобы предотвратить сближение с этой флотилией.
И в итоге на полпути к завершению первого этапа я оказался с левого борта и с
наветренной стороны рядом с другой такой же яхтой. Рулевой повернулся и увидел
меня.
- А где Джордж? - закричал он.
Мое сердце сжалось.
- Работает! - крикнул я. Мой голос был каким-то хриплым от долгого
неупотребления. - Старается окупить обручальное кольцо!
Рулевой засмеялся. Я узнал в нем того самого Антона, которого мы обошли под
носом у туристического пароходика в гонке на минувшей неделе. Фриц, бывший опять
с ним в паре, ухмылялся. Ему понравилась едкая шуточка по поводу кольца. Три
недели назад они были милыми парнями из моего мира, с которыми приятно вместе и
посмеяться, и выпить. Теперь они выглядели чужими и безучастными, полными
фальшивого дружелюбия и дурных шуток.
Я улыбнулся, насколько мог это проделать с дырой на физиономии. А внутренне я
испытывал слабость от голода и неистовую ярость. Последнее, что мне было
необходимо, - это серьезная гонка с этими ребятами.
- Увидимся, - сказал я.
Отметка была от меня по левому борту. Вот я оттолкнул румпель и поднырнул под
гик, перемещающийся на другой борт, переложив яхту на правый галс, а сам
вытянулся всем телом в левую сторону. Теперь впереди меня была чистая вода и серые
глыбы тумана.
Однако позади меня лязганье гика продолжалось. Сердце мое дрогнуло, и я
повернул голову. Оказывается, Фрицу с Антоном захотелось поиграть. Антон
подобрал парус, а Фриц вывалился наружу, на трапецию. И как раз в нужный момент
для них над водой пролетел порыв ветра. Они увеличили скорость прямо под моей
кормой. У меня совершенно не было времени, чтобы самому выбраться на трапецию, и
поэтому единственное, что я мог сделать, - это сильно упереться ногами и
обезветрить парус, а они тем временем продрались впритык со мной и вышли в
лидеры. Антон ухмыльнулся, этакой ухмылкой победоносного спортсмена.
- Мачту на траверс! - завопил Антон.
Я понял, что произойдет следом. И это произошло.
Он с силой оттолкнул от себя румпель. Его парусное судно налетело на носовую
часть моего. Я положил яхту на другой галс и стал удаляться от них. Но и он лег на
этот галс.
"Чтоб тебя разорвало! - подумал я. - Неужели никто никогда не говорил тебе,
что если вы, глупые педики, приметесь играть с одной яхтой из флотилии, то это
значит, что вся остальная флотилия помчится прямо на тебя?" По всей видимости,
никто Антону этого не говорил. Они прошли еще разок передо мной при следующем
порыве ветра с широкими ухмылками на физиономиях.
Я снова изменил курс. Мы уже ушли довольно далеко в просторы озера,
противоположный край которого окаймляли серые холмики на воде.
Они тоже поменяли курс. Здесь, в середине озера, ветер был не так силен, как
поблизости от берегов. На этот раз у них ушло больше времени на то, чтобы нагнать
меня. Но все же они нагнали. Зададим-ка этому иностранцу хорошую встряску,
рассчитаемся с ним, ну и слегка позабавимся.
Однако иностранец не был склонен забавляться. Иностранца начинало охватывать
бешенство.
Я слышал журчание их кильватерной волны, когда они переходили на
подветренную сторону, завершая свой обгон. Антон снова оттолкнул румпель прочь.
Согласно правилам гонок, чтобы избежать столкновения, я тоже должен был
последовать их примеру и переместить яхту по ветру. Но Фрэзер теперь уже блуждал
по диким джунглям, где тех, кто придерживается правил, попросту сжирают. И когда
их борт повернулся поперек моего носа, я продолжал идти прямым курсом.
Лицо Фрица опрокинулось. Он как раз висел над водой на трапеции, согнув
колени. Передняя растяжка моего паруса врезалась в него и подбросила в сторону. Он
повис, словно паук на нитке, высоко в воздухе. Нос моей яхты врезался в их борт и
раздался треск фибергласа. Фриц проорал что-то нечленораздельное и кубарем полетел
на парус. Потом они перевернулись, ровно улегшись бортом на воду. А передо мной
открылся свободный путь.
Я слегка потянул румпель на себя, отстегнул крепления и присел. Нос яхты
приподнялся от порывов ветра. Я нацелил его на серую стену тумана, в двухстах ярдах
от себя. И внезапно не стало вообще никакого ветра. Однако инерция движения яхты
несла меня вперед.
Берег и небо исчезли, и кромка тумана поглотила меня.
Глава 26
Туман был прохладным и спокойным. Чувствовалось крошечное дыхание ветерка,
слегка подгоняющее яхту. Она ползла вперед, паруса чуть слышно похлопывали. За
кормой оставалась еле заметная борозда. Звуки со стороны шоссе и выкрики гонщиков
пропали. Ощущение было таким, что я нахожусь в ящике, полном мокрой хлопковой
пряжи.
Это столкновение, кажется, не причинило яхте никаких повреждений. Только
немного искривило маленький рулевой компас. Я придерживался курса в пятьдесят
градусов, чуть-чуть восточнее северо-востока. Вдали по правому борту берег озера
отклонялся в сторону северо-востока, в направлении Германса, быть может,
километрах в десяти отсюда. А в Германсе озеро уже становилось другим. На карте в
гостиничном номере была этакая желтая линия, окаймленная точками и крестиками. В
Германсе озеро становилось французским, и там я оказался бы за границей, внутри
Европейского сообщества, где паспорта считались далеким прошлым.
Однако при таком ветре на десять километров мог уйти целый день.
А голод уже напоминал злобного краба, отхватывающего куски моего желудка.
Рана на моем лице болела и начала воспаляться. Отсутствие пищи нагоняет унылые
мысли. Я представил себе, как швейцарцы рыщут по озеру на спасательном судне в
поисках убийцы, живого или мертвого. И они его найдут - искомого двойного
убийцу. Он упадет им прямо в руки, как созревшая слива.
Довольно-таки сморщенная слива. Это была не ахти какая шутка, но я ей
усмехнулся. А усмехаясь, человек чувствует себя лучше, это прибавляет в крови
протеинов. Я громко сказал ветру:
- Ну давай, ты, ублюдок!
Возможно, это было моей ошибкой. Туман остался там, где и был. И прилетел
небольшой легкий ветерок с севера. Я попытался немного продвинуться на северовосток.
Спустя полчаса туман начал редеть. Что-то произошло с воздухом. Он теперь
стал горячим, как пар из носика чайника.
И внезапно горизонт умчался прочь. Только что я сидел на ящике с выдвижным
килем, направляясь на северо-восток при легком ветерке, силой в два-три балла, и
находился при этом в центре серого круга. В следующее мгновение сила ветра
поднялась до четырех-пяти баллов, а озеро превратилось в гофрированную голубую
ткань, раскинувшуюся до самых берегов, где деревья и дома выглядели такими
хрупкими, словно они были написаны Каналетто.
Но это был не тот же самый вид, что прежде. Какое-то мгновение я не мог
сообразить, куда я попал. А потом понял, что исчезли горы на дальней стороне озера.
И на их месте появилась неясная желтоватая дымка. В этой дымке глухо рокотал гром.
За моей кормой паруса яхт, участвовавших в гонке, сделались величиной с ноготок.
Гонщики завершали последний этап. Скоро все соберутся в душевом блоке, будут
обмениваться впечатлениями. И разговаривать обо мне, это уж наверняка. Что это он
там делает, в такой дали от берегов? Надо отправить за ним спасательное судно и
посмотреть, все ли у него там в порядке.
Тем временем берега озера снова переменились. Исчезли деревья и дома кисти
Каналетто. На их месте появилась какая-то желтовато-коричневая стена. Гром рокотал
очень близко.
Упал ветер. Адреналин заревел в моих ушах. Я прополз вперед, убрал кливер и
затолкнул его под полупалубу. Потом я оттащил от мачты стрелу и скатал главный
парус пониже, пока он не стал размером с бутерброд и таким же тугим, как бедро
борца. Пока я торопливо разбирался с фалом, на переднюю палубу упала капля дождя,
издав звук помидора, шлепающегося на железную бочку с нефтью.
Темная пелена растягивалась по небу. Начался дождь. Он обрушился резко вниз,
этот дождь, вместе с раскатом грома, прозвучавшим в ритме рока. Из-за дождя ветер
сделался плоским, как блин. Яхта бесцельно катилась неизвестно куда.
А потом ветер налетел так стремительно, что я едва успел избавиться от главного
паруса. Яхта заревела, как литавры, а се корпус как бы встал на перила с подветренной
стороны. Я прилип к перилам с наветренной стороны, нажимая на румпель, чтобы
развернуть яхту носом к ветру в этом небольшом мерзком море, которое возникло из
ниоткуда.
Я дышал часто и тяжело. Вода была черной и очень глубокой, и до берега было
далеко-далеко. Гром, словно стадо гигантских лошадей, беспрестанно цокал у меня над
головой. Где-то там вспыхивала молния, потому что и дождь и вода озарялись
сверкающими голубыми бликами. Мне была видна оловянная жестянка,
подпрыгивающая на волне. И я подумал: "Сейчас эту жестянку разобьет". А потом я
посмотрел вверх, на мачту, шатающуюся на фоне сплошных туч, и подумал: "Гарри
Фрэзер, тебя сейчас тоже разобьет". Но удары грома были такими сильными, холод
таким пронизывающим, а гложущий голод таким острым, что я не ощущал ничего,
кроме тупого оцепенения.
Я попытался выровнять крен, свесившись над наветренной стороной. Волны были
совсем небольшими и прямоугольными. Если бы я пошел прямо носом на них, то нос
бы зарылся и зачерпнул воды в днище яхты. А если бы я пошел прочь от волн, чтобы
они обтекали меня спирально и дали бы достаточно скорости для вычерпывания воды
из яхты, то я бы отклонился от курса. Поэтому я принял компромиссное решение. Я
пошел прямо На волны и продолжал так идти столько времени, сколько понадобилось
для того, чтобы яхта наполнилась водой и начала неуклюже топтаться на месте. Тогда
я ударом ноги открыл черпаки и принялся откачивать воду. Я все-таки продвигался
вперед. Продвигался не совсем в нужном направлении, но тем не менее продвигался.
Мои мысли стали разбредаться. Я был не Гарри Фрэзером, беглецом,
сгорбившимся пол ливнем. Я видел самого себя как бы с большой высоты: этакое
насекомое на листочке, неприметно плывущее по черному озеру, а озеро было
привязано к Женеве, а Женева привязана к Энцо Смиту, а Смит - привязан к
перекрашенным бочкам из трюма "Мариуса Б", а "Мариус Б" приходит в Роттердам
для загрузки потом разбрасывает все новую и новую грязь по побережью Шотландии.
И Гарри Фрэзер, это насекомое, должен больше не ползать здесь, как насекомое, а
начать двигаться - пропутешествовать тысячу миль до Роттердама, перехватить там с
поличным "Мариуса Б", загруженного грязными отбросами для каменоломни мистера
Лундгрена, и свернуть всю эту картинку, словно ковер.
Нос яхты приподнялся на волне, потом накренился во впадину. Вода хлынула
через нос. Я повернул румпель к себе, отстегнул черпаки и выбрал воду с судна. Я
проделывал это с десяток, а может, и сотню раз. Я пытался о чем-нибудь думать, но
стремление остаться на плаву занимало меня всего. Было не до размышлений.
Гром прекратился. Тучи уходили все выше. Оставался туман, только он уже был не
туманом, а чем-то вроде пара, рожденного от соприкосновения поверхности озера с
горячим ветром. Асам ветер успокаивался: его сила в пять баллов падала в моменты
затишья, вероятно, до четырех.
Мне надо было начинать сначала. Проделать длинный путь по озеру. Такой
длинный-предлинный путь вверх по озеру. На карте был указан небольшой поселок,
растянувшийся по южному берегу. Никакого достаточно крупного города на всем пути
до Тонон-ле-Бена не было. В относительно крупном городе, возможно, не станут
задавать слишком много вопросов человеку с раной на лице, который вылез из озера в
шерстяных шортах-"бермудах". А вот в небольшом поселке это должно вызвать
комментарии и обсуждения.
Однако до Тонона было двадцать миль вверх по озеру, а двадцать миль -
довольно долгое плавание на такой яхте. Слишком уж далеко. "Давай-давай, - сказал
я себе. - Взбодрись. Организуйся. Ты ведь уже проделал пять миль из этих двадцати".
Этот голос отчасти был моим собственным, но в нем были и нотки голоса Фионы. И
эти нотки голоса Фионы оказали на меня такое же воздействие, как тоник. А может, и
сильнее - они взбодрили меня, как мог бы взбодрить бифштекс с жареным
картофелем. Я развернул яхту носом по ветру, закрепил кливер на передней стреле и
распустил главный парус как можно больше. Пальцы слушались меня плохо, но я
проклинал их до тех пор, пока они не стали делать то, что им велят. Потом я снова
устроился у румпеля.
Теперь яхта пошла настолько хорошо, что все ворчливые голоса в моей голове
перестали ворчать, и я больше не чувствовал себя усталым, и никто уже не был
искрошен гребным винтом прогулочного пароходика. Существовало только громкое
шлепанье и дребезжание и шипение волн, разрезаемых акульим телом небольшой
яхты, да блики на летящей навстречу воде.
Сквозь тучи пробилось солнце. Ветер установился постоянный, силой балла с
четыре, он гнал плотные стаи облаков в направлении Женевы. Я вошел во французские
воды с ветром и дождем. Французский берег раскинулся вдаль, к северо-востоку, и за
невысоким мысом с зеленью деревьев и полей был виден голубой залив и на его берегу
живописное нагромождение белых зданий, что и должно было называться Тононом.
Я изменил курс несколько в сторону к берегу. Не было никакой необходимости
возбуждать чье-либо любопытство, появившись из середины озера. Я шел на
небольшом расстоянии от берега, и дома Тонона вырастали передо мной, словно
грибы. Мои часы показывали ровно полдень. Почти время для ленча. Мысль о ленче
была мучительной: большие благодушные французы, закусывающие за столами с
белыми скатертями. И это ощущение хлеба в руке... Заткнись. Ты будешь там с минуты
на минуту. Я должен был сохранять спокойствие. Яхта подпрыгнула на волне,
неправильно приводнилась на следующую и упала на свои перила с подветренной
стороны. Внезапно я оказался высоко в воздухе, влетев в середину главного паруса.
Раздался треск, и яхта опрокинулась.
Наглотавшись воды, я вынырнул и поплыл вокруг выдвижного киля. Куда-то
подевалось радостное возбуждение от движения вперед. Я слишком устал даже для
того, чтобы держаться на воде. И я, конечно, слишком устал для того, чтобы опустить
главный парус, встать на выдвижной киль, перевернуть яхту стоймя и снова вычерпать
из нее всю воду.
В пятистах ярдах от меня стояли первые дома Тонона, аккуратненькие, белые и
такие буржуазные, как и их владельцы в своих безупречных садах. И я решился.
Я выбрался из непромокаемых брюк. Потом я залез на яхту. Первым делом я
вытащил затычки из плавучих отделений. Потом я проткнул передние концы этих
затычек острием морского ножа Джорджа. Они были сделаны из тонкой многослойной
губки, так что нож проходил легко. После этого я с помощью лезвия расширил
проделанные острием дыры. Теперь дыры были с каждой стороны плавучих камер. Я
совсем не хотел, чтобы яхту прибило к берегу сегодня же вечером с серийными
номерами и всем прочим, поддерживаемую на плаву оставшимся внутри воздухом.
Корпус перекатился и затонул, ушел глубоко в темную воду. Я нарушал одно за
другим хорошие правила упорядоченной жизни. Никогда не бросай свое судно.
Никогда не убивай никого в Женеве. Я был один, этакое темное пятнышко под
закрытыми ставнями белых домов. Заставив свои непослушные ноги двигаться, я стал
отталкиваться ими, стремясь к берегу.
Я плыл по дуге, направляясь к городскому пляжу. На песчаном берегу стояли
зонтики. Какая-то толстая старая дама в резиновой шапочке отвела взгляд, что
напомнило мне о Сириле. Мои ноги коснулись дна.
Добрых три минуты ушло у меня на то, чтобы заставить слушаться свои колени. Я
пятерней начесал волосы на ноющий порез и, шатаясь, выбрался выше по берегу. В
ларьке, где продавали детские вертушки и мороженое, я купил хозяйственную сумку.
Повесив ее на плечо, я пьяной походкой побрел через тихие пригороды. В окне какойто
аптеки я увидел свое отражение: густая черная щетина, спутанные в колтун волосы,
кожа цвета высохшего дуба. Я совсем не был похож на элегантного адвоката, ведущего
дела Давины Лейланд. Я был похож на печального юродивого в шерстяных шортах"бермудах".
Рана вдоль моей скулы, промытая галлонами воды, была скорее розовой,
чем красной. Я пожал плечами, зашел в эту аптеку и купил там немного
лейкопластыря. Это, возможно, была и Франция, но Женева находилась совсем
неподалеку и люди здесь могли слышать об этих трупах И о мужчине с окровавленным
лицом.
Я залатал свою физиономию в какой-то аллее, побрел дальше и купил в небольшом
магазинчике пару джинсов. А потом я проскользнул в телефонную будку и открыл
справочную книгу. Мои веки слипались, а вместо желудка внутри был словно
лопнувший бумажный пакет. Я побеседовал с гостиницами "Адельфи", "Чойзи" и
"Десмарэ". Нет мест, нет мест, нет мест. Когда я набирал номер гостиницы "Фуше",
послышалось завывание сирен, и полицейский "ситроен" показался из-за поворота
шоссе.
Он проехал мимо. И увез с собой мою самонадеянность. Я стоял в телефонной
будке в незнакомой стране, где я вскоре тоже понадоблюсь полиции живым или
мертвым. А приятелям Курта Мансини я, конечно, был нужен мертвым. Гарри Фрэзер,
мистер Сама Аккуратность из Бристоля, стал теперь не более реальным, чем мыльный
пузырь.
У меня закружилась голова. Я начал дрожать. Я дрожал, как алкоголик в
вытрезвителе.
В "Фуше" оказался свободный номер. Я, не переставая дрожать, еле дотащился
туда, в джинсах и с пластырем на лице. Меня провели в номер с кроватью и
телефоном. Мне принесли бифштекс, немного жареной картошки, немного салата и
бутылочку красного вина. Дела начинали выглядеть получше. Прежде всего я мог
подумать о Фионе. А за окном сияло солнце, и я был жив. Потом я сел и принялся
изучать рельефные узоры на обоях. Там были коричневые пионы и яркая трава. Я был
далеко-далеко от своих друзей.
Потом я решил, что мне, должно быть, нужно поспать. А в следующее мгновение
уже было темно, и я лежал на кровати, с запахом старых носков во рту и с ощущением
надвигающейся опасности.
Это ощущение довольно быстро стало характерным. Мои часы показывали десять
вечера. Я проспал восемь часов. Я выбрался на душные темные улицы и нашел какойто
бар, где выпил кофе и попытался решить, что же мне делать дальше. Я находился во
Франции с двумя сотнями фунтов в швейцарских франках, без паспорта, но в куртке, в
джинсах и в паре резиновых сапожек высотой по лодыжку. По всей вероятности, у
полиции уже имеется моя фотография. Правда, у них могло создаться представление,
что я утонул и озере, но не было никакого смысла полагаться на это.
Я взял еще чашечку кофе и подумал о "Мариусе Б", стараясь не думать о Фионе.
"Мариус Б" вышел из Роттердама в прошлую пятницу. Восьмидневное круговое
путешествие означает, что судно должно снова отплыть в субботу. А сегодня среда. В
моем распоряжении два полных дня, чтобы добраться до Роттердама, правда, без
паспорта.
Я вышел в тусклую влажную ночь, повернул в направлении гостиницы и побрел
туда не спеша. И остановился в испуге. Четыре или пять неясных фигур стояли на
тротуаре у дверей в гостиницу. Позади них припарковался фургончик с работающим
мотором. Это был прямоугольный фургончик, этакий сундучок, с чем-то на крыше.
Полицейская "мигалка". Одна из фигур шевельнулась на фоне освещенной двери
гостиницы из зеркального стекла. Ага, вот оно - голубая шапочка с козырьком и с
прямоугольным верхом.
От адвоката Гарри Фрэзера все еще оставалось достаточно, чтобы я отказывался
поверить, что все это происходит со мной. Однако это так и было.
Мое сердце колотилось так громко, что я не мог понять, почему они не слышат
этого. Я свернул на какую-то темную улочку, слегка пошатываясь - просто мужчина,
который провел некоторое время в баре.
Она уводила меня все дальше, эта незнакомая улица. На ней не было никаких
огней и никаких поворотов. Я шел быстро и тихо в своих резиновых сапожках. В конце
улицы линия домов оборвалась. Там началась какая-то аллея, уходившая направо
позади другой линии домов. Я пошел по ней, теперь еще быстрее, сердце у меня
колотилось, потому что я понимал, что, когда они не обнаружат в моем гостиничном
номере ничего, кроме пляжной сумки и еще теплой постели, они примутся искать меня
по городу.
Я двигался мимо ряда гаражей. По пути я дергал дверные ручки. "Я должен
спрятаться, - думал я. - Не могут же они обыскивать целый город". С меня лил пот,
я был близок к панике.
Один из гаражных замков поддался. Это прозвучало громко, как выстрел из
пистолета. Какое-то мгновение я постоял, прислушиваясь. Ни единого звука, кроме
отдаленного завывания какого-то кота. Потом я вошел внутрь гаража и закрыл за собой
дверь.
Там не было никаких окон. Пахло застаревшей нефтью. Я осторожно ощупывал,
что тут есть. Мои руки наткнулись на гладкий металл-автомобиль! Открыв дверцу со
стороны водителя, я включил боковые огни. В их тусклом желтом свете появился
верстак, заваленный разным металлическим хламом, там же валялись
порнографические журналы и старый засаленный берет. Я натянул берет на себя.
Размер подходил. В углу гаража стоял мопед, покрытый пылью и без мотора. В другом
углу - велосипед.
Этакий пожилой велосипед, но цепь смазана и шины накачаны. Похоже было, что
кто-то использовал его для поездок на работу. У него не было никакого замка и
никаких лампочек, стало быть, до утра он не понадобится.
Во всяком случае, его владельцу.
Я выключил боковые огни автомобиля. От машин слишком много шума. А мне
надо путешествовать тихо и иметь возможность больше слышать самому. Я открыл
дверь, вытолкнул велосипед в эту аллейку и очень тихо запер дверь за собой. Там, на
аллейке, все было спокойно. Я вскарабкался на велосипед и покатил по той же дороге,
по которой пришел.
Ночь была темной, но не настолько, чтобы нельзя было ориентироваться. Я
свернул в первый же проулок направо. Эта улица привела меня к высоким зданиям
городского центра. Какая-то парочка прогуливалась мимо освещенных витрин.
По главной улице я подкатил к дорожной развилке. Знак у правого ответвления
указывал: "Женева". Это была автомагистраль с белыми полосками по каждой стороне.
Я не хотел ехать в Женеву, в особенности по автомагистрали, которая кишит
дорожными постами. Поэтому я повернул налево, на шоссе, где стоял указатель:
"Аннемасс". Я никогда и не слыхивал ни о каком Аннемассе. Но он был в стороне от
полиции, на захудалом шоссе, и это было то, что мне нужно.
Почти немедленно это шоссе нырнуло под какую-то железнодорожную ветку,
которая убегали на юго-запад, в направлении Женевы. Я принялся изо всех сил жать на
педали. Между домами появились просветы, В окнах темно. Свет пробивался лишь
кое-где сквозь занавески - очевидно, из спален. Этот интимный желтоватый свет
меня подбодрил. Он принес ощущение, что для окружающего меня мира уже
достаточно поздно, чтобы наконец
...Поділитися у соцмережах
