Жанр: Триллер
Тросовый тальреп
... осталось от еды,
купленной в Париже, на восемь порций. Эти порции выглядели совсем маленькими, но
я не позволил себе смотреть на них слишком долго, потому что у меня не было
запасных батареек для фонарика. Я подумал было о том, чтобы съесть одну из этих
порций немедленно. Но сегодня у меня все же был хоть какой-то ленч, и этого должно
было хватить до завтра. Я свернул себе сигарету и закурил, подбадриваемый
крошечным красноватым огоньком. Я курил всласть. Это вредно для здоровья, Фрэзер.
Равно как и уйма прочих вещей на данный момент.
Теперь я понимал, почему ошибся насчет каменоломни. Бетон помог мне свести
концы с концами. В конторе "Пересылки для Горы Удовольствий" перекрашивали
красные бочки в желтый цвет и наносили на них по трафарету фальшивые цифровые
коды, после чего загружали их и контейнеры. А уж потом, по пути в каменоломню, эти
бочки попросту сбрасывали за борт. Затем я принялся строить предположения, и это
были толковые предположения. Они не всегда набивали свои контейнеры бетоном.
Они начали так делать, когда один из контейнеров разломался и бочки отправились
вплавь, чем и нарушили обычное течение всей операции.
Мансини нанял Стюарта, чтобы тот собрал бочки, потому что Стюарту были
известны местные морские течения. Но и Джимми Салливану тоже были известны эти
течения. Он прикинул, откуда могли приплыть эти бочки, рассчитал дни и в ту ночь во
вторник отправился посмотреть. Он, должно быть, видел очертания этого судна и то,
как контейнеры ушли за борт, в темную воду. Но кто-то и его увидел. Они
протаранили его, и он ушел на дно по склону шестисотфутовой выемки, где лежат
сваленными во мраке заржавленные контейнеры.
Это было место не такого рода, где хоть кто-либо, обладающий здравым разумом,
решит тралить дно. Это была прекрасная маленькая славная нора, куда мистер Смит и
его дружки могли сбрасывать свои грязные отходы, по полтораста тонн в неделю, в
качестве дополнения к тому основному грузу, который они везли в каменоломню, и
сборной солянке, которую они везли обратно. А к тому времени, когда рыбу и тюленей
начнет выносить на берег дохлыми и станет заживо сходить кожа с купальщиков,
мистер Смит уже будет совсем в другом месте, в большом сверкающем автомобиле с
наглухо закрытыми окнами. Как и тот человек, который в первый раз привел его туда.
Я был в отличной форме. Я намеревался собрать улики и попасть в каменоломню,
и я намеревался выбраться из этого судна. А после этого я намеревался опрокинуть
вверх ногами весь этот грязный сброд.
Глава 28
Торжество мое было непродолжительным. Я сидел в темноте и старался не
смотреть на свои часы и не думать о следующей порции еды. Было холодно.
Полиэтиленовая пузырящаяся обертка может согреть, но, завернувшись в нее
поплотнее, начинаешь потеть. А снаружи плещется беспокойное Северное море.
Часам к четырнадцати море начало взбрыкивать. Нос судна задрался вверх, и трюм
перекосило. Я ощущал, что судно как будто болтало на резких и крутых встречных
волнах. Время от времени нос ровно опускался вниз и трюм отзывался гулом,
напоминавшим рев гигантского гонга. Меня окутывали все новые дурные запахи:
зловоние дизельного масла, кислые запахи каких-то химикалиев, липкий каменистый
запах цемента. И в придачу ко всему я стал узнавать знакомые симптомы. У меня
начинался приступ морской болезни.
Единственный способ, с помощью которого мне удавалось предотвратить морскую
болезнь, состоял в том, чтобы подняться на палубу и заняться гимнастикой. О выходе
на палубу не могло быть и речи. С гимнастикой дело обстояло попроще. Но, по мере
того как перекатывание судна с боку на бок усиливалось, мне все меньше хотелось
делать ритмичные отжимания или приседания. Мне вообще уже ничего не хотелось. И
я почти ничего не видел. Я оказался чертовски глуп, мне было очень плохо, и я ничего
не мог с этим поделать.
Меня тошнило. Меня бесконечно, отвратительно тошнило. Я все-таки смог
забраться подальше от моего лежбища, и меня тошнило прямо на поддон, между двумя
железными цилиндрами с дизельным маслом. Когда это кончилось, я приполз обратно
на свою жалкую постель и натянул на себя клочки полиэтилена. У меня возникло
страстное желание оказаться где угодно, но только не здесь. Я мог отсюда дотянуться
до ведра, но больше меня не тошнило, потому что во мне ничего не осталось чем могло
бы тошнить. Спустя некоторое время я обесиленно провалился в сон.
Когда я проснутся, было темно. В этом трюме всегда было темно. Я чувствовал
себя ток, словно из меня готовят какое-то филе. Судно качалось, беспрестанно
качалось, проталкиваясь по морю, которому, казалась, не будет конца, этакое
бесконечное море. Позади остались тридцать шесть часов, триста миль с лишним.
Абердин остался по левому борту, а Эксмут мы миновали по правому борту. Выбирай
любой - это ни черта не значит!
Мое горло пересохло и как-то зашершавело, мне очень хотелось пить. Я с трудом
выкарабкался из своего угла и на шатающихся ногах пробрался через цементные
мешки и бочки к крану. Это была нелегкая прогулка: лампочка от велосипеда казалась
яркой до боли в глазах, и я был слишком слаб, чтобы на ходу цепко хвататься руками
за попутные предметы - поэтому я то и дело падал.
Но в конце концов я все-таки добрался до крана и открыл его. Вода полилась по
моей шее, попала в уши. Какие-то струйки просочились в горло. На вкус вода была
сладкой, как мед. Я завернул кран, выпрямился. И солнце взорвалось в темноте трюма.
Я стоял ослепленный, и вода стекала вниз под моей рубашкой. Рот у меня был открыт.
Я не мог закрыть его. Что-то прогудело в воздухе и громко хлопнулось о мою голову с
правой стороны, над ухом. "Нет, - подумал я. - Слишком уж жестоко". Боль была
ужасной. Она высосала силу из моих ног, и они подогнулись. Я рухнул ничком. Мой
подбородок ударился о какой-то мешок, и зубы лязгнули, прикусив кончик языка. Боль
должна была быть пронзительной, но я ее не чувствовал, я не мог вообще ничего
больше чувствовать и понимать, потому что все улетало прочь от меня по длинному,
темному туннелю, и я чувствовал себя слишком плохо для того, чтобы за что-то
уцепиться.
И все кругом погасло.
Груз сильно стучал всю ночь. Это продолжалось бесконечно долго, и когда это
закончилось, ощущение у меня было такое, словно в моей голове перекатываются
зазубренные камни.
Постепенно все стало приобретать какие-то очертания. Белые стены и потолок, и
голубые занавески на иллюминаторе. Я не мог выглянуть через иллюминатор, потому
что не мог даже пошевелить головой. При самом малом движении в оба моих глаза
вонзалось копье боли, и эта боль имела какое-то отношение к большой мягкой шишке
на правой стороне моей головы, над ухом.
Эта каюта была полна разных предметов и людей. Там были Фиона и Ви, сидящие
на диванчике с ситцевой обивкой. Там был также и "Зеленый дельфин",
пришвартованный посередине зеленого красивого ковра, а еще какой-то мужчина в
фетровой шляпе. Я кричал им всем, чтобы они сделали что-нибудь. Кто-то принес мне
чашечку кофе. После того как я его выпил, я начал постигать, что кое-какие из вещей,
которые я видел, и в самом деле были там, а некоторых там вовсе не было. И как
только я стал осознавать это, те вещи, которых там не было, исчезли. Первым пропал
"Зеленый дельфин". Потом Ви. И в конце концов - Фиона. Я кричал, когда исчезла
Фиона, потому что она была мне очень-очень нужна. Но она все равно растаяла.
И в итоге остался этот мужчина в фетровой шляпе. На нем был грязноватый белый
свитер из пропитавшейся маслом шерсти, он курил дешевую голландскую сигару. Я
понимал, что уж он-то настоящий, потому что я могу обонять его запах. Я внимательно
изучал его лицо. У него была серая кожа с крупными порами, безгубый рот, как у
черепахи, спускающийся по углам, так что вертикальные складки тянулись до серой,
жесткой шеи. Глаза его были чем-то вроде тусклых щелочек над плоскими щеками.
Это было лицо с фактурой и эмоциями цементной плиты.
И внезапно я сообразил с абсолютной ясностью, где я нахожусь и почему. И я
почувствовал себя очень слабым и очень-очень больным.
- Я капитан этого судна, - сказал мужчина. - Не хотите ли немного поесть?
Вряд ли мне чего-то хотелось меньше, чем еды.
- Так, - сказал он. - Они узнали, что вы были внизу, в трюме, потому что
учуяли блевотину. Вам надо выпить еще кофе.
Я выпил кофе.
- Как вы попали на борт? - спросил он. Я понимал, что отвечать надо.
- По сходням, - сказал я. - Дождь шел.
Его мутные глаза задержались на мне, словно пара слизняков на капустном листе.
Он кивнул и сказал:
- Хорошо. А как вас зовут?
Чувство облегчения вмиг обогрело меня, как горячая ванна. Вряд ли кто-нибудь на
этом судне может знать, кто я такой.
- Джозеф Крэси, - ответил я.
- Что вы делаете на моем судне?
- Я собирался попутешествовать, - сказал я.
- Только не на моем судне, это у вас не получится, - заявил он. - Когда мы
причалим, я сдам вас полиции.
"Вот спасибо, - подумал я. - Сдайте, пожалуйста". Капитан сообщает о
безбилетном пассажире. Капитан на стороне закона и порядка. Капитан не подозревает
о моем особом интересе к тому, что он везет в шести контейнерах в трюме.
Дверь каюты открылась. Чья-то голова заглянула внутрь.
- Капитан, - сказала голова. - Минуточку... - Глаза набрели на койку и
встретились с моими. - Боже мой! - сказала голова и изобразила улыбку.
Это была ледяная улыбка. И что-то многовато было в ней зубов. Она не украсила
лицо с жесткой кожей над скулами и неподвижными черными глазами. Моя улыбка
была, по всей вероятности, еще менее убедительной.
Потому что в дверной проем сунул свою голову Энцо Смит.
- Мистер Фрэзер, - улыбался он во всю ширь. - Это большое удовольствие. В
самом деле большое удовольствие. Капитан Паувэлс, нам надо кое о чем потолковать.
Паувэлс встал. Они вышли из каюты. Я услышал основательный щелчок дверного
замка. Я лежал и ждал. Я ничем не мог себе помочь. В первый раз после Женевы я
ощутил по-настоящему животный страх.
Когда капитан Паувэлс вернулся, его лицо больше напоминало гранит, чем цемент.
- Вы мне солгали, - сказал он.
- Вы сбрасываете вредные отходы в море, - заявил я.
Тусклые щелочки его глаз превратились в грязные щелочки.
- Море большое, - сказал он. - Никто этого не видит. Никто этого не знает.
Я смутно сообразил, что Гарри Фрэзер не был единственным перепуганным
человеком в этой каюте.
- Джеймс Салливан видел вас, - сказал я. - Эван Бучэн видел вас. Они мертвы.
Их убили вы.
Щелочки глаз выразили какое-то напряжение.
- На носу "Джорджа Б" остался след, - продолжал я. - Это он протаранил
судно Джимми Салливана. На носу судна есть сварной шов. Полиция осмотрит его.
Щелочки мигнули. Он какое-то мгновение пристально смотрел на меня. Потом
вышел, и дверь за ним с грохотом захлопнулась. Сквозь гул мотора мне был слышен
его голос за дверью. Два голоса. Как будто врачи вели разговор за дверью комнаты
больного. Рассуждали о моем здоровье. В животе у меня стало пусто, а кишки стали
разжижаться от ужаса.
Вошел Энцо Смит. Он курил итальянскую сигарету, от которой пахло картоном.
- Я слышал, что мы сбрасываем отходы в море, - сказал он.
В такой манере он мог бы обсуждать новый кинофильм на приеме с коктейлями.
- Именно так, - заявил я.
- И полиция осмотрит это. Возможно, ваша приятельница Фиона Кэмпбелл
подскажет им, где надо смотреть.
От ужаса я вспотел.
- Нет, - сказал я. - Она не знает. Я ничего ей не рассказывал.
Он улыбнулся мне, этакой нежной улыбкой отца, подбадривающего неуклюжего
ребенка.
- Разумеется. Никогда не надо рассказывать женщине что-либо опасное, - сказал
он и выпустил дым в потолок. - Но, думаю, нам следует в этом самим
удостовериться.
- Что вы имеете в виду? - спросил я.
- Вы это узнаете, - сказал Смит. - До свидания, мистер Фрэзер.
Я знал теперь, что был во всем прав. Но также знал, что я покойник. И Фиона тоже.
Никто больше не приносил мне кофе. Я лежал к одиночестве и прислушивался к
тому, как у меня в висках пульсирует кровь. И каждый толчок как бы говорил мне:
"Умри! Умри! Умри!" Я слышал это час за часом, много часов. И с каждым толчком
боль усиливалась. И по мере того, как она усиливалась, мерзкое слово, стучавшее в
моей крови, понемногу стало терять свою ужасность, потому что я начал выискивать
способы доказать его неправоту.
В движении судна произошли перемены. Перекатывание прекратилось, уступив
место сильной килевой качке. Время от времени нос судна отклонялся от волны и
плавно переваливался на следующую, и вся масса "Мариуса Б" тряслась и содрогалась,
а ось гребного винта отправляла судорожную вибрацию вверх по каркасу, тоже дрожа,
пока судно снова не продвигалось вперед. "Залив Пентлэнд, - подумал я. -
Подтягиваются к течению".
В моем положении следовало внимательно наблюдать за тем, что происходит
снаружи. И прежде всего надо подняться с койки. Я взялся руками за голову, чтобы
оторвать ее от подушки, и осторожно спустил ноги на пол.
Вслед за этим наступила пауза. В глазах у меня потемнело, кровь колотилась в
висках. Наконец я пришел в себя и смог начать тщательный осмотр каюты.
Обыкновенные белые стены и обыкновенный зеленый ковер. Зато дверь, кажется,
из основательной тяжелой стали. Я на всякий случаи подергал за ручку. Разумеется,
заперто. За занавеской иллюминатор, а за его стеклом выкрашенный белой краской
металл. Значит, подняты штормовые крышки. Я поискал другие отверстия и
обнаружил пару шестидюймовых решеток для вентиляции.
Я уселся на койку передохнуть. Нет ли здесь какого-нибудь сейфа? Возле койки
был встроен стенной шкаф из фанеры с двумя выдвижными ящиками. Я открыл этот
шкаф. Пусто, если не считать пары вешалок для одежды на металлической
перекладине. Я ухватился за эту перекладину, и она осталась у меня в руке. Не какаянибудь
стандартная хромированная трубка, а стальная труба длиной в восемнадцать
дюймов, попавшая сюда скорее всего из машинного отделения. Тяжесть трубы
внушала доверие. Впрочем, только доверие, и ничего больше. Я не собирался заходить
слишком далеко в сопротивлении крепким мужикам, среди которых по меньшей мере
один уж точно был убийцей. Но я тем не менее запихнул стальную трубу под ремень
своих брюк.
Нижний выдвижной ящик оказался пустым. В верхнем ящике лежала коробка с
бумажными носовыми платками и парочка номеров журнала "Автолюбитель". Я
вытащил журналы из ящика. Под ними, в самом низу, заклинившись меж фанерными
стенками, лежала вполне исправная зажигалка.
Я ее внимательно осмотрел и подумал, не принесет ли кому-нибудь хоть немного
пользы, если я устрою пожар в этой каюте. Правда, здесь нет ничего
легковоспламеняющегося, кроме журналов и матраса. Но если я подожгу хотя бы
матрас, то дым доставит капитану Паувэлсу кое-какие неприятности.
За дверью послышался шум. Я быстро сунул зажигалку в карман. Вошел Паувэлс.
С ним был и Смит. Они оглядели меня так, словно я был старой мебелью, а не
человеком. Смит размахнулся и ударил меня ребром ладони по больному месту над
правым ухом. Я слишком плохо держался на ногах, чтобы увернуться. Жуткая боль
швырнула меня левым боком на койку. Сквозь кровавого цвета дымку я разглядел
какой-то шнур. Он дважды обернулся вокруг моих запястий, крепко их стянул. Я
услышал злобное ворчание Паувэлса, он вязал надежный морской узел. Дверь
хлопнула.
Боль за правым ухом утихла, и я смог перевернуться на спину. Потом я напряг все
силы и принял сидячее положение. Мое сердце билось слишком сильно, и я шептал
невнятные слова. Я не мог пробиться через стальную дверь с голыми руками. Зачем же
они связали меня? Ответ был один: что-то должно произойти сейчас, немедленно.
"Погиб! - стучало в моих ушах. - Погиб! Погиб!"
Я извернулся всем телом, пытаясь переместить связанные руки к карману брюк.
Шнур стягивал запястье намертво. Скоро мои пальцы онемеют, и тогда - конец. Моя
правая рука все-таки забралась в карман и вцепилась в зажигалку. Маневренность в
пальцах у меня была не больше, чем в фунте свиных сосисок. Я крутанул колесико
зажигалки и поиграл огоньком на тыльной стороне левой ладони. Появился запах
паленых волос. И острая боль. Потом эта боль стала привычной, а запах изменился.
Теперь горел пластик. Горел териленовый шнур. Дымок вился в воздухе, попадал в
тягу вентилятора и исчезал. "Подожди, Паувэлс, - думал я, - подожди. А то ведь в
противном случае ты проделаешь все снова, и у меня уже не будет никакой
зажигалки..."
Огонь разгорался. Я не мог и не хотел ни о чем больше думать. Терилен горел и
плавился. И был плотно прижат к тыльной стороне моей ладони, и намеревался
прожечь ее насквозь.
Это было уже свыше моих сил. Я сунул руки под матрас и стиснул зубы, чтобы не
закричать. На какое-то мгновение мне показалось, что вот-вот загорится и матрас. Но
огонь ослабевал и последняя струйка дыма умчалась в вентилятор. Я лежал на койке, с
меня градом катился пот и левая рука горела от боли.
И я попытался разорвать путы. Но они не поддавались.
На какой-то момент это показалось мне концом. Я лежал со слезящимися глазами и
смотрел в лицо надвигающейся гибели.
Должно быть, прошло минут двадцать, прежде чем снова открылась дверь. На этот
раз вместе с Паувэлсом был какой-то незнакомый мне мужчина. Они взяли меня под
руки и вывели из каюты. Потом они меня тащили длинным коридором и наконец
выволокли наверх, на палубу. Было темно и холодно, дул пронзительный ветер. Я
вдохнул всей грудью запах влаги и соли - когда-то эти запахи ассоциировались у
меня с отдыхом. Какие-то вспышки света привлекли мое внимание. Вспыхивало на
самом горизонте. Белое мерцание, а потом яркий блеск луча, проносящегося над
черными волнами. Я узнал и пульсацию, и охват этого луча. На горизонте был маяк
Хайскэйр.
Между тем на фоне мрачного неба двигалось еще что-то. Вблизи, над моей
головой. Какое-то неясное сооружение, похожее на виселицу. Обыкновенная
подъемная стрела. А впереди вдруг раздался треск и рев. Это разматывалась якорная
цепь.
- Пошли-пошли, - подтолкнул меня и спину Паувэлс. - Для вас уже все готово.
Они стащили меня вниз по железному сходному трапу и втолкнули в какую-то
дверь. Там были палубы из стали, размером с площадку для бейсбола, а воздух был
горячим, с густым запахом дизельного масла. Мои глаза цеплялись за находившиеся
там предметы, жадно фиксируя все. Пару резиновых сапог у входа в трюм,
фотографию Диего Марадоны, прилепленную возле вешалки с непромокаемыми
костюмами.
Потом мы оказались в трюме, набитом грузом, и они проволокли меня по какомуто
проходу к середине. Над головой послышалось какое-то скрежетание. Трюм
наполнился ветром, и в черноте крыши появилась неясная щель. Открывали люки.
Жесткие пальцы схватили меня за плечо, приказывая остановиться. Впереди
вспыхнул луч фонаря. Он скользнул по жестокому лицу Энцо Смита и уперся в
выпуклый, заржавленный борт одного из контейнеров. А дверь соседнего контейнера
уже стояла открытой. За ней была серая стена необработанного бетона, с помощью
которого они удерживали бочки на месте. Судя по этой стене, они заполняли
контейнер через отверстие в крыше, а потом его заваривали. В бетоне были видны
пузырьки и трещинки. И оставалась довольно большая щель. Как раз для того, чтобы
засунуть в контейнер еще одну бочку.
Или какого-нибудь человека.
Я понял, что они со мной сделают.
Кто-то кричал. Отвратительный, протяжный вопль отскакивал от металлических
стен трюма и отдавался эхом. Что-то тяжелое врезалось в мою голову, в то же место
над правым ухом. Крик прекратился. Кричавшим был я. Меня схватили и затолкнули в
эту бетонную нору. И двери, двойные двери из тяжелой стали, захлопнулись с громом,
подобным удару судьбы. Защелкнулась задвижка. Они долго забивали ее кувалдой,
словно загоняли гвозди в большой стальной гроб.
Двери не закрывались. Осталась приличного размера трещина. Я прижался к ней
лицом и начал говорить им, что сделаю для них все, если они меня выпустят. То, что я
мог сделать, если бы они меня выпустили, было как раз тем, чего они и хотели. Я
выкрикивал свои обещания во все горло, потому что мотор подъемной стрелы все
громче завывал наверху на палубе.
Они смеялись. Во всяком случае, смеялся стоявший ближе всех Энцо Смит. Потом
он отвернулся, и они с Паувэлсом отошли в сторонку. Паувэлс закурил сигару. Я
перестал вопить. Мои обещании ни к чему не привели. Вместо этого я сосредоточился
на своих запястьях, в особенности на тыльной стороне левой кисти.
Я ощущал там расплавленный и расплющенный терилен. А края бетона были
твердыми и острыми. Я прижался к бетону и принялся тереть о край тыльную сторону
ладони.
И что-то там поддавалось.
Пот облепил меня ледяной простыней. Я попытался разорвать путы. Но ничего не
получалось.
Залязгало на крыше контейнера. Крюки крана. Пол подо мной дрогнул, а потом
успокоился. Я извивался до тех пор, пока не смог нащупать и вытащить зажигалку. И
снова огонь на тыльной стороне ладони, зловоние паленой плоти, горящий пластик. Я
кричал. На этот раз я себя не останавливал. Они привыкли к тому, что я кричу. Так что
крик помог.
Еще рывок.
Путы лопнули. Теперь я мог поднести горящую ладонь к пятнышку света.
Сплошной ожог, и на нем лепешка расплавленного терилена. Я ударил правой рукой
по пятнышку света. Оно сдвинулось. Боли я теперь совсем не чувствовал. У меня
просто не хватило времени на какие-либо ощущения. Завывание подъемной стрелы
поднималось все выше. И бетон под моими коленями поднимался, и я поднимался
вместе с ним.
Я вцепился в край двери. В эту щель я мог просунуть пальцы, но не костяшки.
Засов представлял собой прямую полосу металла, идущую поперек этой щели. Мои
пальцы вцепились в него. Что-то прямое вдруг пересекло эту брешь, медленно уходя
вниз. Вероятно, затвор крышки люка. "Нужен молот, - подумал я. - Какой-нибудь
молот". Потому что там, внизу, - нора. Глубокая славная нора. Мне доводилось
бывать в маленьких стальных ящиках и раньше. В стальных ящиках с проводами,
которые соединяют тебя с поверхностью. Я знал, на что это похоже, когда огромная
толща холодной воды поджидает момента, чтобы тараном прорваться внутрь и
разбросать маленькую человекообразную каплю горячей плоти по стальным стенам. Я
в точности знал, на что это все похоже.
Мне был необходим молот. И у меня нашелся молот.
Сознание этого пришло ко мне так неожиданно, что я разразился громким,
безумным гоготом. И мои пальцы, неповоротливые, как бананы, потянулись за
стальной трубой, которую я вытащил из шкафа и спрятал на себе.
Завывание подъемной стрелы прекратилось. Контейнер качнулся следом за креном
судна. "Ага; - подумал я. - Маленькая хитрость". Я слышал, как шипит мое
дыхание, входя и выходя между зубами. "Страх, - подумал я. - Страх делает
животных изобретательными. И страх спасает животных от смерти".
Подъемная стрела снова принялась завывать, этаким разболтанным, беспокойным
воем. Двигатель притормаживал. Под моими ногами бетон опускался к воде. Впихнув
трубу в щель, я начал колотить по засову. Это был старый засов, изогнутый и
искромсанный за годы грубого обращения. Каждая царапина на нем, каждое пятнышко
ржавчины выступали отчетливыми деталями в моем сознании. "Ну, давай же, ты,
ублюдок! - орал я мысленно. - Давай!" И снова бил по засову, вкладывая полный
вес плеча против этой стальной полосы. Полоса изгибалась.
Давай!
Полоса сдвинулась на дюйм. Море тяжело поддало под основание контейнера.
Ледяная вода хлынула внутрь, заливая мне ноги. Еще один удар.
Засов поднялся. Я навалился всем весом на дверь. Она немного откачнулась. Но
уже достаточно для того, чтобы засов не смог снова встать на место. Снаружи была
вода. Тяжелая, холодная, черная вода. А внутри контейнера был воздух. И до тех пор,
пока это воздушное пространство не наполнится водой, дверь не шелохнется.
Только к тому времени я ведь тоже окажусь под водой.
Свет исчез. Теперь все вокруг было темным, и в двери била струя воды, тяжелая,
как стальной лист. Я закрыл уши руками. Дышал я большими, нелепыми глотками.
Потому что это снова был все тот же водолазный колокол, запах морской воды и
мокрого металла. Все то же страстное желание выкарабкаться наверх, выбраться
отсюда, где нет ничего, кроме ледяного холода, и холодной стали, и этого черного,
мучительного мира воды...
"Заткнись", - сказал я. Нет, это кто-то другой сказал. Знакомый голос. Голос
Фионы. Я не просил. Я внезапно обрел осмысленное дыхание, очень напряженное -
вдох, выдох, вдох, выдох, - и оставшийся в контейнере воздух уходил от меня вверх,
к ржавому металлическому потолку.
А потом с полными легкими, прижав плечо к двери, упершись ногами в бетон, я
толкал. Толкал эту тяжелую дверь. Я видал другие, такие же тяжелые двери.
Металл, к которому прижималось мое плечо, поддался. Дверь дрогнула и
открылась. Я очутился снаружи, в чистой воде. Вокруг парил полный мрак. Я дал себе
секунду на то, чтобы проявилась плавучесть моих легких и подтолкнула меня наверх.
А потом я начал работать ногами.
Приглушенный стук бочек гремел в моих ушах. На какой я глубине? Футов
пятьдесят? Или шестьдесят? Не так уж и много. Не было никакого смысла
интересоваться. Перед глазами стояла чернота с красными плавающими силуэтами. А
что, если мне подняться на "Мариус Б"?
Продолжай плыть. Потом подумаешь.
И я плыл. В ушах теперь ревело. Все мое внимание было направлено внутрь, на
одну крохотную точку в сознании. Надо игнорировать панические сигналы, идущие из
груди. Не обращать никакого внимания на спазматические рвотные позывы, растущие
в ребрах...
И внезапно моя голова прояснилась. Я дышал. Я много и свободно дышал. Я мог
достаточно пользоваться воздухом, чтобы наполнить хоть дирижабль.
Надо мной и левее завывал мотор подъемного крана. В темноте было видно совсем
темное пятно, этакая основательная темнота. "Мариус Б". Стоящий на якоре.
Сбрасывающий большие ядовитые бомбы замедленного действия в аккуратную
выбоину морского дна.
Я отталкивался ногами и плыл. Вода, должно
...Поділитися у соцмережах
