Жанр: Триллер
Тросовый тальреп
...быть, была очень холодной, но я
этого уже не замечал. Я плыл по дуге, чтобы обогнуть то место, где треп подъемного
крана уходил в морс. Мои глаза теперь работали отлично. Мне отчетливо был виден
нос, острый угол чернильной черноты на фоне более серой черноты неба. Корпус
судна был погружен в море фута на четыре. Но я хороший пловец, и я только что
сумел выбраться из железного ящика в пятидесяти футах под водой, н для меня уже
ничего больше не будет невыполнимым. Я взобрался на нос так уверенно, словно море
было абсолютно спокойным.
Сначала я всплыл стоймя и изогнул шею, искоса посмотрев на перила высоко надо
мной. Не так уж и высоко, возможно, футов двадцать. А в десяти футах отсюда небо
перечеркивала черная, вроде бы узорчатая линия. Якорная цепь. Она была сброшена
так, чтобы можно было чуточку отойти, понаблюдать за эхолотом, найти эту выбоину
и точнехонько сбросить в нее ядовитый груз. А потом поднять якорь, отправиться
восвояси и получить свои денежки. Все очень просто, как будто сбрасываешь какое-то
бревно.
Мои руки ухватились за якорную цепь. Звенья цепи были достаточно велики,
чтобы целеустремленный человек смог продеть в них руки и ступни. Достаточно
велики, чтобы успеть выдернуть руки и ступни, если судно сдаст назад и потянет эту
цепь.
Я полез по цепи наверх. Я протиснулся и продрался через клюз и немного полежал
на передней палубе, ощущая, что мои легкие работают не хуже кузнечных мехов.
Холодная вода стекала с моей одежды и разливалась этакой лужицей. Я улыбался, но
не потому, что видел во всем что-либо забавное, а для того, чтобы зубы перестали
стучать.
Передо мной были поднятые крышки люков. Завывал мотор подъемного крана. Из
трюма поднимался очередной контейнер. Не имело значения, которым он мог быть по
счету - вторым или шестым. На судне не было никаких рабочих огней, никаких
прочих огней. На "Мариусе Б" было темно. Как было на нем темно и в ту ночь в
тумане, когда Эван вышел в море, высматривая это судно, и "Флора" налетела на
"Зеленого дельфина".
Мои глаза уже привыкли к темноте. И я понимал, что мне предстояло сейчас
сделать. Я был для этого достаточно разозлен. Здесь было, возможно, человек пять
команды, а я всего один. Но они-то не ожидают меня увидеть.
Еще один порыв ветра. "Мариус Б" откачнулся назад. Лязгая в клюзе, дернулась
якорная цепь. Я даже не подумал о том, что могло бы произойти, если бы этот порыв
ветра налетел, когда я находился где-нибудь на середине якорной цепи. Я встал и,
низко пригнувшись, побежал по левому борту, на ту сторону, которая была подальше
от троса подъемного крана. Никто не станет смотреть туда.
Когда я добрался до хилого блока, налетел еще один порыв ветра, довольно
сильный, затрепыхался голландский флаг на мачте судна, и в оснастке судна
послышалось унылое завывание. Этот ветер пахнул сыростью, и с ним прилетели
брызги дождя. Я постоял какое-то мгновение возле тяжелой стальной двери по
правому борту этого блока и мысленно подсчитал состав команды. Двое в трюме.
Вероятно, еще один подравнивает контейнеры. Один управляет подъемным краном. И
Энцо Смит. Итого пятеро.
Я повернул ручку, приоткрыл дверь и проскользнул внутрь. В коридоре горели
тусклые огни. Воздух был горячим, пропитанным запахом дизельного масла. Я запер
за собой дверь, перебежал через весь жилой блок и запер такую же дверь с другой
стороны. Потом я спустился по стальным ступеням на нижнюю палубу.
Раздвижная дверь в машинное отделение была полуоткрыта. Я спустился на
решетчатый навесной мостик, идущий над трюмным днищем. Где-то близко к днищу
посверкивала смазкой неподвижная шахта гребного винта. Рев и треск мотора здесь
были оглушительными. Чтобы управлять подъемным краном, нужен какой-то
двигатель, а чтобы привести в движение двигатель, необходим генератор.
Но мне прежде всего был нужен контрольный пульт. Я направился туда, мои
резиновые подошвы скользили по маслянистой решетке, от одежды в этом жару начал
идти пар. Там была уйма дрожащих стрелок и светящееся табло. Приборы для
регистрации оборотов мотора в минуту, давления масла и загрузки судна. И там было
множество кнопок. И была пара переключателей с фиксированными положениями. На
одном из них я прочел нужное мне слово: "Контроль". И обозначения двух возможных
положений: "Капитанский мостик" и "Прямой контроль".
И тут я почувствовал чье-то присутствие. Я был не один в машинном отделении.
Мужчина в грязной белой спецовке и зеленых защитных наушниках что-то делал возле
двигателя. Губы его шевелились, однако я не мог из-за этого шума разобрать, что он
бормотал. Но запах джина пробивался даже через вонь дизельного масла. Я заметил
здоровенный гаечный ключ в измазанной руке.
Я перевел переключатель в положение "Прямой контроль" и потянул назад то, что
выглядело как ручка дросселя. Мужчина нахмурился. Он направился к пульту, чтобы
узнать, в чем дело. Звук двигателя умолк. Мужчина попытался оттолкнуть меня от
пульта. Он смотрел на меня глазами золотой рыбки, плавающей в аквариуме со
спиртом. Он впервые заметил, что у пульта хозяйничает некто, ему незнакомый.
И прямо от озадаченности перешел к агрессии. Гаечный ключ взлетел, целясь мне
в голову; Ему это движение, вероятно, казалось решительным и проворным. Для меня
же все это выглядело безнадежно неуклюжим. Я отскочил в сторону. Гаечный ключ
просвистел мимо. Чертов ключ! Я со всех ног помчался к двигателю. Послышался звон
и свист. Рев двигателя сделался прерывистым. Мужчина завопил хриплым голосом. Но
одна из медных трубочек уже была отделена от цилиндрического блока, и что-то
хлестало из нее в перегретый воздух, издавая шипение рассерженной змеи. В моем
мозгу выплыла строка из инструкции к мотору "Зеленого дельфина": "Не позволяйте
дизельному маслу под высоким давлением вступать в контакт с вашей кожей".
Этот механик лежал на полу, закрыв руками глаза. И вопил ужасным, скрипучим
голосом. Воздух был жемчужным от дизельного тумана. Я тоже завопил:
- Вырубай горючее!
Он заревел еще громче. Я поставил ногу на его шею и повторил свой приказ. Он
ткнул блестящим от смазки пальцем туда, где на пульте была красная кнопка, а над ней
- красный запорный кран. Я ударил по кнопке. Двигатель затих. Я крутил запорный
кран по часовой стрелке, пока он не заклинился. Шипение прекратилось.
- Вставай, - сказал я механику.
Он поднялся, держась руками за лицо. Я провел его вверх по ступенькам, а потом
вниз, к двери в трюм. Она открывалась наружу. Я ногой втолкнул его туда, захлопнул
дверь и запер, не обращая внимания на его вопли. Затем я отыскал подходящий
молоток, обошел кругом затихший двигатель и принялся выбивать изящные медные
трубки из всех форсунок. "Надо погубить это судно, - думал я. - Оставить его
недвижимым. А потом получить помощь". Там был еще один двигатель,
вспомогательный генератор. Я разбил и его тоже. После этого я побежал вверх по
железной лестнице, скользя по дизельному маслу своими резиновыми подошвами.
В жилых помещениях не было никого. Я успел запереть все двери, ведущие в
капитанскую рубку. Снаружи доносились какие-то крики и ругань. А внутри
капитанской рубки было тепло и поблескивали слабые огоньки, которым давали
энергию судовые аккумуляторы. Где-то в вышине завывал ветер. Дождь стучал по
окнам капитанской рубки. А тут было включено радио, пластиковый приемничек,
стоявший на полке. Работала программа "Радио-2", Херб Алперт уродовал мелодию
"Незнакомца на берегу". Все выглядело очень уютно и по-домашнему.
Над навигационным столиком висел прибор компании "Декка". Он был постарее
моего верного навигационного прибора, но и у него имелась кнопка с пометкой
"Местоположение". Я стукнул по этой кнопке. За окном свет маяка Хайскэйр был
почти на одной линии с бакеном Уэст-Феррис. Я аккуратно занес в записную книжку
все данные и добавил к ним то, что показывали "Декка" и эхолот. После этого я
притащил соль и дизельное масло в рубку радиста, оттянул вниз ручное управление
высокочастотной связи и прокрутил шкалу до 16-го канала - аварийные ситуации.
- Всем станциям, - сказал я. - Всем станциям, говорит...
Огни погасли. Всего мгновение назад радиорубка посверкивала красно-зелеными
кошачьими глазками передатчика. В следующее мгновение в помещении стало
совершенно темно.
Я на ощупь пробрался обратно, в капитанскую рубку. Там свет тоже отключился.
Это была теперь черная пещера с серыми квадратами окон. И только транзисторный
приемник еще работал. "Главные аккумуляторы вышли из строя, - подумал я. - Они
устроили короткое замыкание, чтобы не дать мне воспользоваться радио". У меня не
осталось никакой возможности вызвать помощь - я ведь вывел из строя двигатели и
генераторы, так что не было никакого способа добыть энергию.
Мы застряли на якоре. Для лебедок нужно электричество. Да и для подъемных
кранов тоже. "Мариус Б" полностью парализован. Я находился внутри, а они отрезаны
от меня снаружи. Где-то в рубке должны быть сигнальные ракеты - в своем роде
ручной тип высокочастотной связи. Так что я все еще мог вызвать помощь.
- Ну что ж, - сказал по "Радио-2" диск-жокей. - Прекрасный мир, не так ли?
Спасибо, Херб. - Послышалось звяканье, словно от ударов по консервной банке. И
красивый голос произнес: - Метеорологическая служба выступила со штормовым
предупреждением к судам, которые намерены находиться в море примерно в 21.00...
Есть предупреждения о штормах в Рокэлле, Мэлине, Гебридских островах, Бэйли.
Голос был успокаивающим, в нем было столько настойчивости, сколько можно
было выразить с учетом того, что шел уже час, когда все добрые люди спят. Голос
пробивался через эфир, как небольшой ураган, зарождающийся в Исландии: силой в
восемь и девять баллов в Рокэлле и Мэлине, смягчающийся до шести. "На Гебридские
острова надвигается суровый западный шторм силой в девять баллов, увеличение силы
шторма до десяти баллов". Мой "Роллекс" показывал пять минут третьего ночи.
"Надвигается" означало, что в любую минуту шторм будет здесь.
Что-то тяжелое и металлическое ударило в дверь капитанской рубки со стороны
правого борта. Кувалда. Я не мог разглядеть через окно, в чьих она руках. Мой рот
снова высох. Двери капитанской рубки, конечно, стальные, а окна из стекла высокой
прочности. Но даже такое стекло вряд ли сможет выдержать удары кувалды. Еще один
удар.
Следом за кувалдой по капитанской рубке ударил ветер. Дождь стал напоминать
пулеметный обстрел. Свет с Хайскэйра теперь превратился всего лишь в бледное
мерцание. А бакен Уэст-Феррис и вовсе исчез. Я бросился к двери. Снова раздалось
"трах!", теперь уже по стали, пониже замка. Я стиснул зубы. Потом я повернул ручку
двери и рывком ее распахнул.
Темная фигура с поднятой кувалдой застыла от неожиданности. Я ударил ногой
куда-то в середину так сильно, как только мог. Моя нога попала во что-то
неустойчивое. Фигура отшатнулась назад. Кувалда пролетела над перилами и с
грохотом упала на стальную палубу. Ногти этого человека впились в мое лицо, но он
не нападал, он цеплялся за меня, чтобы спастись. Это не помогло. Он отлетел назад,
следом за кувалдой, и упал головой вниз футов с двадцати на стальную палубу. Потом
я его уже больше не видел.
Но я видел кое-что другое. Я видел бакен Уэст-Феррис, который всего пять минут
назад был на одной линии с маяком. Ветер работал старательно. Бакен Уэст-Феррис
больше не был на одной линии с маяком. Он был в стороне.
Я заорал так громко, как только мог:
- Судно потащило!
Море вздымалось. Нос судна вставал на дыбы, когда под ним проходили волны.
Время от времени прокатывалась большая волна, разлетавшаяся на кусочки, последние
остатки которых колотились об окна капитанской рубки. Бакен Уэст-Феррис
перемещался все дальше в сторону. Я представил себе, как тащится якорь "Мариуса
Б", пропахивая мягкое грязное дно. А ветер все еще едва ли достигал штормовой силы.
Я внимательно смотрел за окно. Адреналин бурлил в крови. Ночь, тьма, на мне
мокрая и холодная одежда. Если я выйду наружу, они убьют меня. Там их осталось
еще трое, возможно, и четверо.
Какой-то металлический рев возник впереди. Отчасти он прилетел вместе с ветром,
а отчасти поднимался где-то с судна. Продолжалось это, кажется, минут десять. А
окончилось внезапно, с оглушительным "трах!", от которого тряска прокатилась по
всему судну. Впереди палуба поднялась на огромной волне, подобно белой ракете. Я
вцепился в столик с морскими картами. Судно заскользило вбок, потом опустилось,
нырнуло и перекатилось, подняв тучу брызг на высоту футов в сто. Я не знал ничего о
больших кораблях. Но я знал, что означали это вздыбление и нырок, и еще один
нырок, и тот факт, что бакен Уэст-Феррис теперь находился по левому борту, и то, что
"Мариус Б" неуклюже барахтается, зарываясь носом в волны.
Эта означало, что якорь больше не волочится, это означало, что, пытаясь
остановить волочение судна, капитан Паувэлс попробовал выпустить якорную цепь на
всю длину. Но у судна не было никакого тока и никакой гидравлики, так что капитану
и его людям ничего не оставалось, как проделать все вручную. Они сшибли
предохранитель храпового колеса, и цепь свободно пошла вниз. И она ушла настолько
далеко, что ее конец проскочил через шлюзовую трубу и упорхнул в море.
Я стоял очень спокойно, с пересохшим ртом, готовым немедленно реагировать на
все, что сейчас произойдет. И снова рев поднялся сквозь палубу, а за ним последовал
тяжелый удар. Второй якорь. Этот удар шея от захвата предохранителя якоря. Я
произнес вслух, чтобы было повеселее:
- Волочение. Захват. Снова волочение.
Потом последовала еще одна серия мощных ударов. Слишком мала цепь.
Потравить бы ее еще побольше.
И снова сквозь палубу прошел рев. "Потеря контроля", - подумал я. На передней
палубе тонны шестидюймовой цепи бились и корчились, словно какая-то обезумевшая
змея в кромешной мгле...
Трах!
"Мариус Б" поднимался на дыбы свободно и легко, срезая длинный белый изгиб с
верхнего склона волны. Никаких якорей больше не осталось. У судна было Бог весть
сколько тонн токсических отходов в стальном желудке - и никаких двигателей,
ничего.
Судно легло в дрейф.
Глава 30
Теперь события на палубе стали разворачиваться очень быстро. Кто-то запустил
ракету - белую, а не красную. Я знал, почему они не стали посылать в воздух
красную ракету. Они не хотели привлекать внимание к "Мариусу Б". При свете этой
белой ракеты я увидел, как они втискиваются в спасательную шлюпку с подветренной
стороны. Они двигались очень быстро. Я наблюдал, как они дожидаются временного
затишья шторма. Ракета шипела. Спасательная шлюпка отошла от судна. И я остался
один на этом "Мариусе Б".
Движение неуправляемого судна в судоходной части моря - это вещь ужасная.
Море тяжело вздымалось вверх, большие холмы воды накатывались издалека, с запада,
"Мариус Б" принимал их на нос, отвечая сильным и быстрым перекатыванием, которое
наполняло его открытые люки ветром и разворачивало его по диагонали к следующей
волне или же, как буксиром, тянуло вниз по черному склону и с шумом швыряло во
впадину.
Мое сознание перед тем основательно замерзло. Теперь оно начинало отмерзать. С
медлительностью лавин, формирующихся высоко-высоко в ледниках, мои мысли стали
приобретать форму.
Это были не ахти какие мощные мысли. Первая из них означала: "Свет",
следующая - "Компас", а после этого появилась и мысль: "Карта". Было невозможно
думать более сосредоточенно, потому что рев стоял ужасный, а ветер все продолжал
швырять основательные массы воды на палубу, и они ударялись об окна с грохотом,
похуже того, что был от кувалды. Я пытался не думать о том, что если достаточно
много воды пробьется в кормовую часть, то много ее просочится и в трюм. Я просто
приступил к осмотру судна по всем правилам.
Я начал с капитанской рубки, пробежался пальцами вдоль перил и выступов
позади навигационного столика. За прибором компании "Декка" нашелся коробок
спичек. Я зажег одну спичку и успел добраться до радиорубки прежде, чем спичка
обожгла мне пальцы.
Палуба изгибалась и прыгала, словно лошадь, которую жалят оводы.
Изуродованные и расхлябанные механизмы скользили из стороны в сторону при
перекатывании судна. Никакого фонаря в радиорубке не было. Я перешел в каюту
капитана. Там была до унылости скудная обстановка, воняло сигарами и потом. Но там
мне досталась и премия - фонарь, валявшийся среди разного хлама у мойки.
Этот фонарь был мне серьезной поддержкой. Я поспешил обратно, в капитанскую
рубку. Я теперь мог заняться более серьезным делом, чем выглядывание из окон. Да и
незачем было выглядывать. Я по растущему реву мог определить, что длинные ровные
выпуклости, идущие с запада, становятся все круче, и их верхушки взрываются под
ударами ветра.
Повисая в рубке на всем, что могло выдержать мой вес, я водил пятном света от
фонаря по столику с морскими картами. Единственной отметкой на карте был кружок
с какой-то точкой посередине. Обозначение места, где они сбрасывают свою грязь.
"Декка" зафиксировала эту полезную стартовую точку.
Прижавшись к стене для устойчивости, я хлопнул по ровному концу "Декки" и
установил ее так, чтобы прибор смотрел на восток, на подветренную сторону. Этот
край пересек какие-то громкие звуки. Но дальше, по направлению к берегу, звуки
отдавались особенно низко. При такой погоде это означало ломку волны. А внутри
бурунов дело обстояло еще хуже: цепь островов, разрывы между ними, испещренные
зазубринами небольших, едва торчавших из воды скал, с подчеркнутыми показаниями
эхолота, чтобы указать возвышения над наиболее низкими астрономическими
течениями.
Я посмотрел на стену позади столика с картами. У неуправляемого "Мариуса Б"
было почти столько же шансов выбраться из этой передряги целым, как продрейфовать
со вздыбленным носом через игольное ушко.
Ударил порыв ветра. Он налетел на капитанскую рубку со стороны правого борта,
и судно круто накренилось на левый борт, отклоняясь от курса. Я, шатаясь, побрел к
штурвалу. Он был заперт. Индикатор указывал, что руль направления стоял продольно.
Я сбросил запор. Бледное лезвие палубы поднялось, когда волна прокатилась под
судном, и корма ушла во впадину. Штурвал завертелся. Поскольку не было тока для
контроля за гидравликой, управление сделалось исключительно ручным, и
понадобится, возможно, поворотов пятьдесят, чтобы заставить гидравлические помпы
выполнить то, для чего при токе хватило бы и одного оборота. Палуба отклонялась от
курса по мере того, как приподнималась корма - это действовала сила давления воды.
Я прокрутил руль обратно, к середине судна. В зеленоватых отблесках бета-лучей
стрелка компаса откачнулась, пока не показала 275 градусов. Еще одна волна прошла
под судном. Я наблюдал за тем, как нос бочком отклоняется от курса.
Судно не двигалось вперед.
Мышцы моих щек болели от того, что я все время стискивал зубы. "Чтоб тебя! -
думал я. - Чтоб тебя, ублюдок!" Ветер заревел во всю мощь своего горла
девятибалльным ревом. Это прозвучало музыкой для моих ушей, потому что мы
наконец двинулись. Ветер подхватил "Мариуса Б" и погнал его кормой вперед. Судно
было достаточно глубоко загружено, чтобы не буксовать по поверхности воды.
Пришла третья волна. Она была высоченной. Этакая стена кромешной мглы,
заслонившая треть неба. Верхушка этой стены стала серой, и послышался бушующий
рев. "Мариус Б" принял эту волну на Нос со стороны правого борта. Стена воды
изогнулась и с грохотом обрушилась на переднюю часть палубы. Судно повернулось
на левый борт и круто перекатилось. Мое радостное возбуждение исчезло. Внизу, на
палубе, крышки люков открыты, и, должно быть, туда попала уйма воды.
Я крутил рулевое колесо, даже не делая пауз, чтобы подышать, пока индикатор не
показал 45 градусов по левому борту от руля направления. А когда по диагонали
поднялась из впадины следующая волна, я почувствовал одновременный толчок ветра
в надводную часть судна и его крен. Стрелка компаса снова сдвинулась, показывая по
окружности 255, 260, 275 градусов. Я бешено крутил штурвал, пытаясь вернуть судну
центровку. Новая волна ударила по "Мариусу Б" прямо, и следом - еще одна. А с
третьей волной судно снова стало отклоняться от курса. Я подправил курс. Судно
выровнялось.
И я снова смог вернуться к карте. По моему "Роллексу", все это заняло двадцать
минут. Мы шли прямо по ветру, по показаниям "Декки". Милю прошли со скоростью
три узла. Значит, оставалось пройти две мили до пятнадцатиметрового контура. Я
стащил с полки над столиком справочник и занялся страницей, где обозначено время
прилива и отлива. Сейчас был прилив. Он нес нас на север, возможно, со скоростью в
три четверти узла.
Килевая качка сменилась перекатыванием. Судно барахталось на месте. Я бросился
к штурвалу, подождал, пока рев ветра накатится на капитанскую рубку, и положил
штурвал право руля на 45 градусов по правому борту. Судно выровнялось. Я вернулся
обратно к столику.
Ну, это чепуха для морской школы. Прилив, идущий в северном направлении со
скоростью в три четверти узла. Нормальная скорость судна, предположим, три узла
Надо проложить курс. Освободиться от прилива, построив на приборе
соответствующие кривые, три маленьких стрелки-указателя. Другой конец кривых
должен выйти на разрыв между островами. Проложить векторы. Измерить угол. Точно
идти по курсу...
Ветер и дождь вдруг ворвались внутрь. Кажется, не выдержало сверхпрочное
стекло. Мой желудок подскочил от страха к горлу. А потом я увидел, что окна целы, а
сорвало дверь в капитанскую рубку, ту самую, в которую били кувалдой. Я захохотал,
я хохотал так громко, чтобы слышать себя сквозь грохот ветра и моря. При своих трех
узлах, при носе, прыгающем к черному небу, при ветре, хлещущем по ржавой белой
башне надводных построек, "Мариус Б" дрейфовал и барахтался, продолжая идти в
направлении скал.
Я старался держать компас между 280 и 300 градусами, что соответствовало тому
курсу, который был мне нужен, чтобы уклониться от прилива. Еще десяток градусов в
каждую из сторон было бы лучше, чем мне удавалось сделать, поскольку курс судна
отклонялся градусов по тридцать в каждую сторону. Когда судно перекатывалось, его
возвращение в нормальное положение происходило с угрожающей медлительностью.
Я никогда прежде не управлял большим судном, не говоря уже о сухогрузе, битком
набитом ядом и плывущем кормой к подветренной стороне берега при штормовом
девятибалльном ветре. И мне казалось, что судно ведет себя так, как будто в трюме у
него уже полно воды.
А я знал, что происходит, когда в трюм попадает вода. Это было в точности то же
самое, что происходило с яликами на водохранилищах в годы моей молодости. Пара
дюймов воды - это не проблема, когда судно находится на ровном киле. Но когда оно
кренится на один борт, уступая колыханию трюмной воды, вы хлебаете здоровенный
глоток этого дерьма и переворачиваетесь.
Возможно, дно и было самым лучшим местом для "Мариуса Б": глубокая вода, вне
досягаемости сокрушительных ударов и натиска волн. Осталось только дождаться
водолазов.
За кормой с грохотом взлетел фонтан воды. Теперь уже было слишком поздно.
Слишком мелко. Если судно затонет здесь, волны разотрут его на дне в металлические
опилки и распространят тонны грязных отходов по берегам Ская и дальше. Я стиснул
зубы и прижал плечо к штурвалу.
Дождь, кажется, ослабевал. В направлении открытого моря черная крыша туч
поднялась и раскололась, открывая продолговатые полосы более светлого неба. Но
волны теперь сделались крутыми, пустотелыми, их верхушки завивались, готовые
разбиться вдребезги.
Я выровнял судно и решился высунуть голову из капитанской рубки, благо дверь
зияла пустотой. Сорванную дверцу давно куда-то унесло. Ветер попытался сорвать
мою голову. Я уперся плечами в косяк.
В четырехстах ярдах от кормы, по правому борту, море превратилось в котел
кипящей белизны. Там виднелся какой-то темный горб, который, возможно, был
островом. Потоки белой воды бились о него, откатывались назад, снова взлетали вверх
и разбивались вдребезги. Прямо за кормой, по линии нашего дрейфа, море было
темнее. Из открытого моря всегда трудно различить, как разбивается волна. В более
темном месте они, кажется, и разбиваются меньше. Конечно, никакого острова там не
было. Надежда растеклась по моим жилам, словно виски. Судно стало отклоняться от
курса. Я поплелся обратно, к своему рабству у штурвала.
Мы теперь проходили над первой из этих отмелей, под нами было футов двадцать
воды, плюс еще прилив, возможно, футов шесть. Днище "Мариуса Б" должно было
касаться грунта. И все, что мне оставалось сделать, - это держать судно прямо. И оно
проскочило.
Все, что мне оставалось сделать...
А впереди начала вздыбливаться большая волна. Необычно большая волна. Она
была вдвое больше, чем все остальные, так что даже ветер присмирел. Ее гребень
вздымался и трепетал. Нос судна начал приподниматься на волне. Он задирался все
выше и выше. Где-то внизу что-то вырывалось на свободу, скользя и круша. На волне
вырос серый гребень, он торчал на ее верхушке, словно карниз. Нос судна напрягся,
чтобы встретить волну. На какой-то промежуток времени мир перестал двигаться и как
бы повис на волоске.
И волна разбилась.
Что-то ударило меня в предплечье, словно кувалдой. Меня бросило на пол
капитанской рубки, который внезапно превратился в пропасть. Моя голова глухо
ударилась обо что-то. Неуклюже растянувшись на полу, я наблюдал, как нос "Мариуса
Б" встал вертикально, а волна завилась и этак небрежно обрушила вниз с верхушки
своего серого склона водяной занавес весом в миллион тонн. Палуба исчезла под
бурлящим белым потоком. А волна поволокла судно вверх, развернула и швырнула
носом вперед.
В капитанскую рубку отовсюду вливалась вода. Потоки воды. Я в капитанской
рубке поистине оказался под водой.
Судно застряло. Оно как бы споткнулось обо что-то. Спереди донесся скрип, а
потом и тяжелое, отвратительное "трах!". Через правый борт хлынула вода. "Скала, -
подумал я. - Налетели на скалу".
...Поділитися у соцмережах
