Жанр: Триллер
Тросовый тальреп
...удует рычагами управления и рогатины с бочками поворачиваются,
настигая меня все ближе и ближе. Я почувствовал сильный удар в левое бедро, упал на
пол, перекатился и закричал от боли и страха. Рогатины снова приближались. Я
пытался отползти в сторону, но моя левая нога омертвела и не слушалась. А рогатины
сбросили на пол желтые бочки и стальные длинные острия нацелились прямо на меня.
И тут вдруг Стюарт начал во что-то вглядываться. Во что-то сбоку от меня. Лицо его
перекосилось. На полу - там, куда глядел с перекошенным лицом Стюарт, -
расплывалась какая-то лужица. Двигатель грузоподъемника взвизгнул по-кошачьи.
Вслед за визгом послышалась страшная ругань. Ругался почем зря Стюарт. Рогатины
застыли в нескольких футах от меня. Я воспользовался передышкой и начал
карабкаться на штабель каких-то ящиков. Левая нога все еще меня не слушалась, но я
чувствовал, что кости целы.
Двери барака с грохотом захлопнулись. Это ушел Курт. Я увидел, что одна из
желтых бочек, скатившихся с поддона, застряла под рогатинами. Стальное острие
пропороло металл насквозь, и жидкость текла из бочки на бетонный пол. Если такая
рогатина пронзает насквозь железную бочку, что же она проделала бы с моим
туловищем?! Потом я вспомнил, что загадочная жидкость в бочке такого же цвета
весьма жестоко обошлась с моим горлом, с кожей Джокки Салливана и с рыбой в
Дэнмерри. Я принялся вытирать руки о свой плащ, не переставая наблюдать за
Стюартом, у которого явно прибавилось причин расправиться со мной.
Но Стюарт сидел на своем грузоподъемнике бледный и неподвижный. Он был
слишком потрясен случившимся.
Двери барака с шумом распахнулись, вошли, встревоженно переговариваясь,
какие-то люди. Среди незнакомых мне голосов слышался голос Лизбет. Стюарт слез с
грузоподъемника, подошел ко мне и громко спросил:
- Сэр, вы не ушиблись?
Его глаза бегали из стороны в сторону. Он был жутко напуган. Сообразительность
вернулась ко мне слишком поздно. Стюарт наклонился надо мной, словно бы
собираясь протянуть мне руку, и вдруг резко откинул назад голову в каске, а потом
еще резче двинул ею вперед. Я отпрянул, но недостаточно быстро. Козырек его каски
долбанул мне по переносице. Стюарт злобно проскрежетал:
- Последнее предупреждение. Не суй свой нос в чужие дела, педик вонючий.
Мои глаза наполнились слезами, и я упал в это дерьмо на полу, прикрыв лицо
обеими руками. Надо мной звучал голос Стюарта. Он что-то объяснял или в чем-то
оправдывался.
Прошло, возможно, секунд двадцать, прежде чем я смог прийти в себя и выбраться
из этой лужи. Я огляделся, ощущая во рту привкус крови. Кругом стояли люди. Лизбет
и тот мужчина в серебристой каске протягивали мне свои руки. Я сказал:
- Не прикасайтесь ко мне. Я весь покрыт этим...
И двинулся к выходу, неуклюже ковыляя на своей поврежденной ноге к воде,
чтобы скорее отмыть это.
- Чем вы покрыты? - недоуменно спросил мужчина в серебристой каске.
- Дерьмом из бочки, - сказал я. - Это отравляющее вещество.
Мужчина в серебристой каске по-прежнему протягивал свою руку. Пухлую белую
руку конторского служащего. Это дерьмо прожгло бы ее до костей. Он коснулся
ладонью моего плеча.
- Расслабьтесь, - уговаривал он. Когда он убрал свою ладонь, я увидел, что она
вся вымазана этим дерьмом. - С вами все в порядке?
Я глупо таращился на него, и кровь капала с моего подбородка.
- Детергент, - пояснил он. - Моющая жидкость.
Эти бочки были того же цвета, как и та, которую я видел прошлой ночью. На них
были написаны черной краской серийные номера. Но в той бочке минувшей ночью
был не детергент. А тут, на полу барака, играли радужные пузырьки. Мужчина в
серебристой каске был прав.
Но что-то было не так.
Глава 17
Мне никогда не приходилось иметь дело с таким множеством похлопывающих
меня рук. Меня отвели в конторскую умывальню, и я смыл кровь в раковину. Лицо в
зеркале было костлявым и осунувшимся, с красным рубцом поперек переносицы. Это
было лицо абсолютного болвана. Я бы вот так прямо и сказал. Потом меня пригласили
в главную контору.
Управляющий каменоломней повесил свою серебристую каску на крючок и еще
раз выразил мне свое сочувствие:
- Я в самом деле не могу себе простить.
Через дверь мне было видно, как Лизбет разбирает бумаги в соседнем кабинете.
Она не улыбалась, управляющий, должно быть, чертовски всыпал ей за то, что она
отпустила меня блуждать здесь без присмотра.
Я улыбнулся. Это выглядело успокаивающе для него, но мне причинило боль в
переносице. Я сказал:
- Мне бы хотелось поговорить с Дональдом Стюартом и с тем мужчиной,
который был вместе с ним.
- С каким мужчиной? - спросил управляющий.
- В желтой каске, - сказал я.
- Здесь все носят желтые каски.
Боль в переносице явно повлияла на мою выдержку. Я вспылил:
- На меня только что напали двое из ваших служащих.
- О, успокойтесь, - сказал он.
- Это был мужчина, который работал там на грузоподъемнике, - заявил я. - Его
имя Дональд Стюарт.
Управляющий нахмурился.
- Говорю вам со всей искренностью, - строго произнес он. - Если что-то
подобное и случилось, то я ужасно сожалею. Но вы действительно уверены в этом? -
Он снял портативный высокочастотный радиопередатчик со своего пояса и сказал в
микрофон: - Джонса в главную контору, пожалуйста. - И снова обратился ко мне: -
Здесь опасное место. Лизбет не следовало позволять вам ходить тут в одиночку. Я в
самом деле не могу нести за это ответственность.
Прибыл Джонс, толстый и запыхавшийся. Он снял свою каску.
- Кто сегодня работает в западном хранилище? - спросил управляющий.
- Один из них мне известен - Дональд Стюарт, - сказал я.
Джонс посмотрел на меня.
- Это верно, - подтвердил он. - Стюарт привел туда какого-то парня с
"Мариуса Б". Они там укладывают кое-какой груз.
- Дональд Стюарт служит здесь? - спросил я.
- Нет, - ответил Джонс. - Он улаживает там что-то с погрузкой для "Мариуса
Б". Он приезжает сюда из Дэнмерри.
На лице управляющего застыл защитный слой чопорности. Было нападение или не
было - это не его проблема.
Толстая труба малого судна, похожего на каботажное, извергала черный дизельный
дым. Я взял бинокль, висевший на двери в кабинете Лизбет, и навел его на готовое к
отправке судно. Оно было загружено под завязку. В открытые люки можно было
разглядеть обломки гранита в трюме.
- Хотят отчалить с отливом, - сказал управляющий. - Какие-то проблемы с
двигателем. Болтаются тут уже несколько дней.
Окуляры бинокля переместились от люков к кормовой надстройке - белой, в
полосах ржавчины. Какой-то мужчина стоял на капитанском мостике, ближе к правому
борту. Он снял свою каску. Нельзя было не узнать это массивное красное лицо и
розоватое свечение черепа сквозь коротко остриженные белесые волосы.
- По каким дням приходит сюда это судно? - спросил я управляющего
каменоломней.
- Восемь дней на круговое путешествие, - ответил он. - Так что оно приходит
каждую неделю, но в разные дни.
"Дави его", - сказал тот, белесый. Я навел бинокль на нос "Мариуса Б", высокий
и заржавленный. Ржавчина выглядела старой и прочно установившейся. Никто не
использовал эту палубу, чтобы таранить Джимми Салливана.
Между "Мариусом Б" и причалом появилась полоска грязной воды. Снасти судна
дрогнули, когда его машины дали задний ход. Ржавый нос нацелился на горизонт, и
судно ушло.
Какая-то приземистая фигура направлялась по изборожденной колеями серой
равнине к причалу. Я промчался в кабинет Лизбет, схватил с ее письменного стола
ключи от "лендровера", прыгнул в машину и погнался за этим человеком. Он повернул
голову на звук двигателя и продолжал брести вдоль барака, по ту сторону, которая не
была видна из конторского разборного домика. Я свернул на машине за ним. Он
побежал, оглядываясь на меня через плечо. Я видел, какое у него было лицо -
измученное и злое, а глаза совсем заплыли.
- Стой! - кричал я сквозь рев двигателя.
Он продолжал бежать. На этот раз он явно не испытывал желания поступить со
мной по законам джунглей, потому что ими собирался воспользоваться я, и он это
чуял. Я нагнал его и стал теснить машиной к стене барака. А потом крутанул руль
вправо. Раздался глухой удар. Он упал между машиной и стеной. Я затормозил.
"Слишком сильно, - подумал я. - Так можно и до смерти". Он пошевелился и согнул
ноги в коленях, жадно глотая воздух. Я осторожно дал задний ход и слегка прижал
колесами его лодыжки.
- Ты хочешь рассказать мне то, что мне необходимо знать, или ты
предпочитаешь, чтобы я проехался по твоим ногам?
Я чуть-чуть тронул дроссель, и он взревел, как вол, валяясь там, на земле. Это был
отвратительный рев. И то, что я делал, было отвратительно. Его глаза косились вверх,
на меня. Пот огромными каплями стекал с его лба.
- Где ты был прошлой ночью? - спросил я.
- В гавани Канна, - сказал он.
- Доказательства найдутся?
- Ты можешь спросить у Майкла Маккриммона и Экки Харриса.
Я был у бакена вместе с ними.
- Спрошу. А теперь давай рассказывай, из-за чего ты подрался с Джимми
Салливаном три недели назад.
- Иди к черту! - сказал он. Я тронул дроссель. Он снова взревел. - Джимми
подобрал несколько бочек. Они упали за борт с какого-то судна. Я предложил ему за
бочки хорошие деньги. Но он не взял.
- А кому он собирался их продать?
- Никому.
- А его жена говорит другое.
- Ну, есть один человек, - нехотя сказал он. - У него плавучий контейнер
угнало в дрейф. Ему нужен был какой-нибудь парень, который знает здешние течения,
чтобы все это собрать. Босс сказал ему, чтобы он обратился ко мне. Он расплатился за
это.
- Стало быть, Джимми мог продать бочки непосредственно ему. За тридцать
фунтов стерлингов. А ты предлагал двадцать. Как звали того человека?
Его голова моталась по земле из стороны в сторону.
- Курт Мансини. Он работает на одну химическую компанию в Роттердаме.
Какая-то "Бэч АГ".
- Он был с тобой сегодня?
- Да.
- Ты ездил на прошлой неделе в Камас-Билэч и украл бочку из сарая.
- Этого я не делал.
- Там на эллинге осталась краска от твоего судна.
- Чепуха. Я был в Блэкпуле. Судном мог воспользоваться кто угодно.
В его словах была логика. Я спросил:
- Почему ты сбросил Эвана Бучэна в рыбий садок?
- Потому что я его ненавидел, - сказал Дональд. - Он был слишком
любопытным жалким ублюдком. Как и его американская баба. Да и ты тоже. - Он
ухмыльнулся. - Но ты здесь чужак, малыш. За тобой присматривают. За тобой и за
американской бабой.
Я легонько стукнул ногой по дросселю. Он завопил от боли. Я вспотел, сердце у
меня бешено колотилось.
- Кто присматривает? - спросил я.
Теперь на его лодыжку давила порядочная тяжесть "лендровера". Он огрызнулся:
Ты можешь мне все кости переломать. Но есть люди, которые делают куда
похлеще.
- Вроде мистера Мансини, да?
- Это ты сказал, а не я.
Мне бы следовало проехаться по нему. Но я не мог. Я двинул "лендровер" на три
фута вперед. Он сел, потирая свои лодыжки.
- Ты так докатишься туда, куда попал Барлини, - сказал я и погнал машину к
причальной платформе.
Это был тот тип человека, который без колебаний прибегает к насилию, и потому
насилие торжествует над ним самим. Крутой мужик.
Но испуганный крутой мужик. Не убийца, нет.
Далеко в открытом море сухогруз "Мариус Б" приближался к горизонту. День был
теплым и влажным, но меня стало знобить. Если тот, кто бросил меня в рыбий садок
прошлой ночью, был не Дональдом, то кто же тогда там был? "Глубокая вода, -
подумал я. - Полная акул. И по крайней мере одна из этих акул присматривает за
мной, и ее глаза - это холодные глаза Курта Мансини".
Я поплыл вдоль побережья, к дому Проспера. Мне нужно было на кого-то
положиться.
Его дом представлял собой Дэнмерри в миниатюре, - зубчатые стены, всяческие
башенки. И лососи в холле в стеклянных ящиках. Горло у меня болело все сильнее.
Проспер выглядел встревоженным, он дал мне выпить большой бокал солодового
виски. А потом спросил:
- Есть какие-нибудь успехи?
Я изложил ему всю ситуацию с бочками.
- Гарри, - сказал он, - почему ты не сообщаешь в полицию?
- Тогда получилось бы, что Эван умер разоренным. Если кому-нибудь захочется
доказать, что он хранил мины, страховку не выплатят.
Проспер внимательно смотрел на меня своими большими, слегка навыкате
глазами, а потом опустил их вниз.
- Это все пустой звук, - сказал он. - Позвони в полицию.
- А Фиона? - спросил я.
- Фиона? - Он жестко посмотрел на меня. - Ну и что же с Фионой?
- Если я позвоню в полицию, ей придется продать Кинлочбиэг.
- Ну и что? - спросил Проспер.
- Я должен избавить ее от этой необходимости.
- О Господи! - сказал Проспер. Его лицо расплылось в улыбке размером с
ломтик дыни, и он потянулся за бутылкой виски. - Она все-таки зацепила тебя.
Парень, ты обречен. А я-то думал, что этим летом дело для нас пахнет либо смертью,
либо славой.
- Смертью, - сказал я. - Никакой особенной славы.
- Но все-таки ты приехал сюда, - сказал он, - стало быть, мы с тобой можем
посоревноваться. До начала "Трех Бенов" осталось целых две недели. Совсем недурно
было бы позвонить в полицию, немножко подзаняться яхтным спортом, как бы не
попасть в беду. Правильно?
Я сидел с ним за столом, кивал и размышлял о крахе моих планов насчет летних
гонок.
- Правильно, - согласился я.
Он вздохнул:
- Но тебе же мешает все это.
Я еще раз кивнул и сказал:
- Мне ничто не мешает участвовать в регате. И я ее выиграю.
Он улыбнулся, этакой циничной просперовской улыбочкой. Я поднялся, чтобы
уходить. Он положил мне руку на плечо. Его лицо снова стало серьезным.
- Я тоже буду участвовать в этой регате. А ты все-таки будь поосторожнее. И
если тебе понадобится помощь, ты только дай мне знать.
Я поблагодарил его и ушел. Виски устроило у меня в горле полный разгром,
словно его атаковали пчелы-убийцы. Я нацелил бушприт "Зеленого дельфина" на
оконечность Хорнгэйта, закрепил автопилот и рухнул в угол кокпита, старательно
дыша носом, чтобы поберечь горло. Все, о чем я мог думать, исчерпывалось словами
Дональда: "За тобой присматривают, за тобой и за американской бабой".
Я бросил якорь, свернул паруса, догреб на шлюпке до берега, и у меня осталось
ровно столько сил, чтобы, спотыкаясь, доковылять до дому. Фиона в своей мастерской
трудилась за крохотным ткацким станком.
Она повернулась. И сначала словно окаменела. А потом вскочила и воскликнула:
- Гарри! - Ее голос мне показался необычайно ласковым. - Чем ты занимался?
Я тяжело опустился в кресло. За тобой присматривают. За тобой и за американской
бабой. Но я слишком плохо себя чувствовал, чтобы осознавать что-либо, кроме того
факта, что Гарри Фрэзер находится там, где о нем беспокоятся.
- Надышался медузы, - сказал я.
- Медузы?
- Да. Медузы Джокки.
У меня оставалась последняя капля сил. И этот остаток следовало дозировать. Я
сказал:
- То же самое дерьмо.
"Должно быть, я выгляжу, как подыхающая рыба, - промелькнуло в моем
сознании. - Как усталая подыхающая рыба".
А потом я заснул.
Жизнь стала смутной и туманной. Кажется, Гектор помогал мне подняться по
лестнице. Я пытался объяснить ему, что со мной все в порядке, но голос у меня
совершенно пропал и мои колени не сгибались. Потом там был какой-то доктор,
хмуривший брови над крошечным фонариком, который он совал мне в рот. И был
долгий-долгий сон: ночь, День и еще одна ночь, непрестанное жжение в горле и
непрестанная тревога, что где-то происходят какие-то вещи без моего контроля.
Все во сне перемешалось: и желтые бочки, и грузоподъемники, и Дональд Стюарт.
Но хуже всего было массивное розовое лицо Курта Мансини, уменьшившееся в
круглом окуляре бинокля. А спустя какое-то время снова возник дневной свет, и
Фиона сидела у постели, и я был в состоянии повернуться к ней с открытыми глазами.
Увидев меня, она улыбнулась. Такой радостной улыбкой, как будто кто-то отдернул
занавески и дал солнечному свету ворваться в комнату.
- Не разговаривай, - сказала она, взяла меня за руку и крепко ее стиснула.
В ответ я еле-еле сжал ее руку. Я сделался отвратительно слабым. И во рту у меня
стоял отвратительный привкус, этакий химически токсический.
- Что со мной случилось, черт подери? - прохрипел я.
- Молчи, - сказала она.
Фиона по-прежнему улыбалась. Казалось, радостная улыбка не сходила с ее лица
все эти дни.
- Так что же?
Она вздохнула:
- Доктор не знает. Он сказал, что ты ухитрился вдохнуть какие-то испарения,
которые обожгли тебе гортань и вообще загрязнили организм. Это редкий случай - за
одну неделю двое пациентов, получивших отравление неизвестным ядом. Первый
лежит у него в больнице Инвернесса.
- Джокки? - прохрипел я.
- У Джокки дела пошли на поправку, - сказала она. - А у него положение было
хуже, чем у тебя. Доктор сказал, что у него был контакт с самим этим дерьмом, а не с
испарениями.
Я кивнул. Если Джокки смог поправиться, стало быть, смогу и я.
- Лежи тихо, - сказала она. - Я заварю тебе чай.
Я лежал и смотрел на нее. Ее серо-зеленые глаза были такими же ясными, как
спокойная вода. И как будто во всем мире не было ничего более естественного, чем то,
что она ухаживала за кем-то, вторгнувшимся в ее жизнь всего пару недель назад. И с
моей стороны это тоже казалось естественным. Кинлочбиэг больше не был чем-то
временным, куда я свернул по пути к Просперу, у которого и хотел остаться. Здесь-то
как раз и было место для меня. Я вернулся сюда не только потому, что у Дональда
вырвались эти угрозы, а потому, что хотел вернуться, очень хотел.
И я сказал самым лучшим голосом, на который был способен:
- Я тебя люблю.
Ее глаза стали удивительно зелеными. Красная волна поднялась от воротника ее
фуфайки и залила лицо. Она протянула руки ко мне, а потом вскочила и выбежала из
комнаты.
Я лежал, внимательно глядя на дверь, и думал о румянце, вспыхнувшем после
моих слов, и о движении ее рук. Я чувствовал себя слабым и беспомощным, но
чрезвычайно счастливым. Я задремал и проснулся спустя не знаю сколько часов. На
этот раз я был достаточно силен, чтобы опустить ноги на пол, натянуть одежду и
отправиться вниз по лестнице. Фиона работала в своей мастерской. Она подняла на
меня глаза и начала говорить что-то. Потом остановилась. Зрачки ее стали огромными,
а лицо - молодым и беззащитным. Она прошла через всю комнату ко мне. Я крепко
обнял ее, и она тоже меня обняла. Это было прекрасно. Однако я чувствовал себя уже
достаточно хорошо, чтобы относиться к таким вещам серьезно.
За тобой присматривают. За тобой ч за американской бабой.
И тут зазвонил телефон.
- Ах, черт подери! - Она отстранилась от меня, чтобы взять трубку. - Это тебя.
Я показал на свое горло.
- Ему трудно говорить. Не могу ли я ему передать ваше сообщение? - сказала
она. Некоторое время телефон что-то бубнил ей в ухо. Когда она повесила трубку, ее
лицо было очень серьезным. - Это из твоей конторы. Им звонили из больницы в
Пултни.
- Пултни? - прохрипел я.
Счастье оборвалось. Я уже знал, что там произошло.
- Твоя сестра, - сказала она. - Она в палате интенсивного лечения. Приняла
большую дозу барбитуратов.
Я глупо таращился на Фиону.
- Они считают, что ты должен быть там, - продолжала она.
Я кивнул. Моя голова налилась свинцовой тяжестью. Вот потому-то Ви и делала
все это, чтобы я был там. Это был ее метод разыскать меня и держать возле себя,
чтобы я зажигал ей сигарету и перелистывал ее альбомы с фотографиями. Мамочка Ви.
Когда Ви выписалась из "Портвэй-Хауза" в третий раз, врачи строго-настрого
сказали ей, что она должна подумать о своей жизни в новом варианте. Ей следовало
перестать быть Ви с рюмкой в руке и с таблетками, чтобы облегчить похмелье. Ей
следовало стать новой Ви, самостоятельно стоящей на ногах, плывущей по жизни без
плотика из маленьких коричневых бутылочек. Поэтому Ви и сказала мне: "Ну
разумеется, дорогой", - и немедленно отправилась на встречу общества анонимных
алкоголиков. И снова въехала в тот дом в Пултни, который я оплачивал денежками,
текущими изо всех разрушенных браков в юго-западной Англии. А до этого она
совершала ежедневные моционы по побережью перед завтраком и отвечала людям,
которые спрашивали, не одиноко ли ей, что она, мол, привыкает к одиночеству.
Все это было в позапрошлом году. Потом она подцепила очаровательного
розовощекого молодого чемпиона по имени Джорджи в баре яхт-клуба как-то
вечерком и приволокла его домой, на свою большую мягкую постель в своем милом
маленьком побеленном домике, и показала ему такие штуки, о которых он и не мечтал
на своей трапеции. Он вернулся насладиться всем этим и в следующую ночь. И в
течение пяти ночей Ви кудахтала и ворковала и плела сети своего заржавевшего
очарования. Но единственным лицом, клюнувшим на это очарование, оказалась она
сама. И на шестую ночь она увидела Джорджи в тусклом углу бара яхт-клуба бок о бок
с очень привлекательной девушкой, которая оказалась не только рулевой известной
всей стране яхты "Хорнет", но еще и вдвое моложе Ви. И Джорджи сказал какие-то
нелюбезные слова насчет впадания в молодость, когда, мол, тебе уже за шестьдесят, и
что это не тот возраст, когда следует щеголять в мини-юбках. В итоге она отправилась
навестить свою подружку Синтию. А эта Синтия была замужем за одним агентомзастройщиком,
у которого были два "мерседеса", "томагавк", работающий на
солнечной энергии, и вилла в Тенерифе. Но при всем этом Синтия чувствовала, что в
ее жизни чего-то не хватает. И вот Синтия-то и дала Ви из своего запаса горсточку
маленьких помощников на те случаи, когда требуется как-то смягчить
сокрушительные удары утраченной любви. А спустя еще три недели Ви выписалась из
отделения интенсивного лечения главной больницы Плимута - очень бледная и
опустошенная, и я привез ее обратно в "Портвэй-Хауз". Доктора в "Портвэе" дали
понять, что этот раз - последний случай и что, если Ви снова у них появится с
барбитуратами в моче, ей придется идти на все четыре стороны и лечиться где-нибудь
в другом месте.
Но никакого другого подобного места не было.
- Могу ли я поехать с тобой? - спросила Фиона.
Я крепко обнял ее. Мы принялись упаковывать вещи.
По дороге в аэропорт мы заехали в инвернесскую больницу. Врач сказал:
- Да, разумеется, у нас есть та крышка от бочки, которую привезли вместе с
Джокки Салливаном.
Больница была рада избавиться от этой крышки и охотно отдала ее нам. Мы с
Фионой тщательно упаковали крышку в полиэтиленовый мешок, навестили Джокки,
оставили у его постели шоколадки "Марс" и кучу других лакомств и успели на
дневной авиарейс из Инвернесса. К шести часам мы уже подкатывали на взятом
напрокат автомобиле к живой изгороди из фуксий вокруг сельской больницы Пултни.
Это было невысокое белое здание.
- Ты ее навести, - сказала Фиона. - А я подожду в машине.
Врач был молодым, с темно-русыми вьющимися волосами и беспокойным
выражением лица.
- Она немножко... возбудима, - предупредил он.
Во время этого путешествия я дремал и пил минеральную воду. И голос
возвращался ко мне.
- Что случилось? - спросил я.
- Она поступила вчера вечером с острым барбитуратным отравлением, - сказал
он. - Мы откачали это из нее. - Он помолчал. - Я полагаю, у нее есть... были
проблемы такого рода и раньше?
Он, конечно, уже изучил ее медицинские карты. Обсуждать было нечего. Он
проводил меня вверх по лестнице в палату с высокими окнами-дверьми, за которыми
зеленые холмы Девона спускались к сверкающей голубой линии моря. Занавески у
кровати были задернуты.
- Я дал ей кое-что, - сказал врач. - Чтобы она была поспокойнее. Только... ну,
это все же проблема.
Он отдернул занавеску. Ви лежала в постели совершенно прямо. Ее кожа была
цвета промокательной бумаги. Волосы на подушке словно неживые черные змейки.
Да, все признаки были налицо. Кости ее маленького личика словно бы готовы
были вот-вот пронзить кожу. Они не убрали с ее лица макияж и теперь коричневые
тени вокруг глаз были вымазаны тушью для бровей, а грязновато-коричневые румяна
на щеках превратились в беспорядочные полоски. Однажды Проспер заметил, что
можно всегда определить, когда Ви сходит с рельсов, потому что ее макияж в таких
случаях на полдюйма смещается от нужных мест.
Ее веки медленно приподнялись, словно тяжелые крышки люков.
- Хэл!* - сказала она.
* Хэл - уменьшительное от имени Гарри.
В ее голосе слышался оттенок пивного бара.
- Что с тобой стряслось, Ви? - спросил я.
Она, казалось, не слышала меня. Она сказала:
- Хороший маленький Хэл прибежал навестить мамочку Ви.
И улыбнулась этакой улыбкой наркомана. Когда я был помоложе, я высоко ценил
такие улыбки. И только много позднее я обнаружил, что улыбался не человек, а
таблетки.
- Я не знаю, - сказал врач, - сколько раз она... хм... была на лечении. М-м-м...
Вы не обдумали, куда вы с ней отправитесь отсюда, раз уж все так получилось?
Он пытался мне растолковать наиболее любезным образом, что сельская больница
не предназначена для того, чтобы иметь дело с приходящими в себя наркоманами,
увлекающимися барбитуратами, и что Ви мешает им лечить переломы ребер и
варикозное расширение вен.
- Мы собираемся туда, - прохрипел я, опять почувствовав боль в горле.
- Собираемся куда? - спросил невнятный голос с постели.
У Ви был многолетний опыт борьбы с влиянием сильнодействующих наркотиков.
- Ты снова вернулась к своим таблеткам, - сказал я. - Нам надо что-то решить
насчет этого.
- Я знаю, - сказала Ви. Она начала плакать, этаким слабеньким плачем котенка.
- Это не моя вина.
Это никогда и не было ее виной. Ее жизнь была длинной вереницей враждебных
заговоров с целью лишить ее ролей, навести морщинки под ее глазами, заставить ее
проспать, добиться ее увольнения...
- Не могли бы вы поговорить со мной, когда будете уходить? - спросил доктор.
- Я долго здесь не задержусь, - сказал я.
- Уходишь! - простонала Ви. - Всегда уходишь!
- Еще нет, - ответил я. - Никуда не ухожу.
- Я-то оставалась с тобой, - сказала она. - Всегда, всегда. Она оторвала руку от
простынь. Рука была холодной и худой, как лапка ящерицы. Я подумал о мал
...Поділитися у соцмережах
