Жанр: Триллер
Кровавый удар
..."Лисице". Теперь у меня
хватало времени подумать. Я даже не знал, по-прежнему ли "Лисица" на воде. Я
поглядел через плечо. Мачта на месте. От радости мне стало теплей. Потом я вспомнил
треск ялика, который я сделал когда-то вместе с отцом, страшный скрежет, когда
баржа давила на корпус "Лисицы".
И снова разозлился.
Разозлился, что агрессивные невежды всегда стараются разрушать прекрасное,
чтобы достичь своих грязных целей. Меня приводило в ярость это тупое стремление
стереть с лица земли мое прошлое и моих друзей только потому, что мы им мешали.
Там, у Госпорта, баржа вдруг развернулась на 180 градусов. На длинном носу
загорелись два глаза-прожектора, красный и зеленый, они рыскали по воде, искали
меня.
Из дока вышел паром. Ярко освещенный городок скользил по стеклянистым
волнам прибоя. Когда он удалился, баржа подплыла ближе. Глаза-прожекторы увидели
меня. Баржа приближалась.
В лодке было на шесть дюймов воды. Я промок насквозь. Вообще-то, я должен был
дрожать и от страха, и от холода. Но я не чувствовал ни того, ни другого. Давайтедавайте,
сволочи, думал я. Погоняйтесь за мной.
Теперь мы вышли в открытый фарватер. Я развернул ялик и, отчаянно брызгаясь и
загребая веслами, двинул на северо-запад со всей возможной скоростью, какую мне
позволял отлив. Пугайте меня, думал я. Приводите в ужас. За транцем ялика
приближались два глаза, красный и зеленый. Подходя ближе, они захватывали все
большее пространство.
У меня болели плечи, руки, порезанные осколками, горели. Слишком поздно,
думал я. Ты оторвался слишком поздно. Сейчас железный таран ударит в транец
лодки, перевернет ее и искорежит крутящимися бронзовыми лопастями. Отлив был
слишком силен. Я не продвигался вперед. Я ошибся в расчетах.
Двигатель стучал все оглушительней. Прожекторы исчезли, теперь надо мной
угрожающе навис тупой нос баржи. Я слышал плеск и урчание носовой волны.
И вдруг вода изменилась.
Только что она была живая и бурная, цепляла весла своими завихрениями. А стала
плоской, неподвижной, мертвой. По правому борту горел огонек, зеленый, как
кошачий глаз.
Маркер фарватера.
Я улыбнулся. Наверное, не столько улыбнулся, сколько оскалился, отчего стало
еще больше саднить разбитое лицо. Десять больших гребков... Баржа была в каких-то
двадцати футах, носовая волна так и ревела и длинными белыми гребнями вскипала по
обе стороны ее тупого носа. Но вдруг баржа начала отставать, носовая волна стихла и
исчезла. Я, задыхаясь, налег на весла. Двигатель баржи взвыл и задребезжал. Вода
вспенилась. Баржа не двигалась с места. Я опустил весло вертикально. Дно оказалось
на глубине двух футов: черный, вязкий ил. Я повернул ялик и медленно проплыл мимо
баржи.
Она прочно застряла на мели, винт гнал по воде черный ил. В пятидесяти ярдах от
ее кормы над водой наклонился буй фарватера. Баржа прогнала меня мимо него с
глубины на илистую мель. Через час она окажется вообще на суше. Медленно, как
древний старик, я погреб в сторону огней в торговом доке и высокой черной мачты
"Лисицы". Сил у мне больше не было. Все болело. Баржа застряла на мели часов на
десять, и экипаж не сможет оттуда выбраться, разве что пойдет пешком по илу.
Передышка в десять часов - лучше, чем ничего.
На белом борту "Лисицы" виднелись длинные царапины. Я ощупал их - глубокие.
- Дин! - позвал я.
Над бортом появилась голова. В глаза мне ударил свет фонарика. Голос Дина
произнес:
- Шкипер?
- Помоги мне подняться, - сказал я.
Он протянул руку. Мои мышцы протестующе завопили, когда я стал карабкаться
по спасательным тросам.
- Господи, как я ненавижу этого подонка! - воскликнул он.
Снизу появилась Надя. Она молча смотрела, как мы втаскивали на борт останки
ялика.
- Все, - сказал я. Я трясся как осиновый лист, не в состоянии больше ничего
сказать.
Дин отвязал швартовы, работая с удвоенным рвением, чтобы искупить свой
недавний испуг. "Лисица" направила свой длинный элегантный нос навстречу волнам
отлива и устремилась в бело-желтый туман, где на воде плавали отраженные огни
Госпорта.
Надя стояла рядом со мной. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать. Я слишком
устал, чтобы ей помочь. Она протянула руку и коснулась моего плеча. Этого было
достаточно.
Огни города остались по правому борту. Красное мигание буйков фарватера
заворачивало в темный Те-Солент. С юго-запада дул легкий ветерок. Я поставил судно
на автопилот, мы с Дином убрали грот и стаксель.
Надя сказала:
- Они хотели уничтожить твое судно, убить тебя. Разве ты не пойдешь в
полицию?
- Нет.
- Но ты должен.
Было слишком темно, и я не видел ее лица.
- Может быть, в Эстонии должен. Но не здесь.
- Что же ты будешь делать?
- Узнаю правду, - ответил я. - Напишу о ней. А потом пойду в полицию.
После этого она умолкла. Меня это вполне устраивало. Мы плыли на юг и чутьчуть
на восток, пока не увидели огни порта Сент-Элен недалеко от Бембриджа.
- Якорь, - сказал я Дину.
Мы бросили якорь. Повесили фонарь на снасти, свернули стаксель и разложили
грот вдоль гика. Потом я сделал то, чего мне не хотелось делать. Под моей каютой -
самое глубокое место трюма "Лисицы". Когда или четыре длинные царапины с
острыми краями. Все они не более четверти дюйма глубиной. Обшивка "Лисицы"
имеет дюйм толщины. Прочие мои потери - грязь и ржавчина, размазанные по борту,
да еще с корнем вырваны из палубы две подпорки, на которых крепятся спасательные
тросы. Могло быть гораздо хуже.
Я кое-как спустился по сходному трапу, зажег в каюте лампу. Медный хронометр
на стене показывал 10.25. Два с половиной часа назад мы сидели на солнце и слушали
стук двигателя приближающейся баржи. Казалось, это было год назад.
Надя увидела мое лицо при свете лампы и произнесла:
- Боже!
Я поглядел на свое отражение в стекле барографа*. Оба глаза распухли и
почернели. На правой скуле царапина. Кровь стекала с волос и засохла на лице.
* Барограф - самопишущий барометр - прибор, автоматически записывающий
колебания атмосферного давления.
- Сядь, - сказала она. Пальцы у нее были твердые и прохладные.
Она принесли воду и "Деттол" и удалила из ран грязь портсмутской гавани.
Я сидел в полузабытьи, закрыв глаза. Запах дезинфекции перенес меня в Норфолк:
мне десять лет, и мы только что спустили на воду ялик, который раздавила баржа.
Памятный для меня день, когда я купил на распродаже старья мотоцикл "бэнтам".
Сначала жми на передний тормоз, сказал отец. Я привык иметь дело с велосипедом и
нажал на задний тормоз. До сих пор помню ужасное скольжение, когда заднее колесо
выехало вперед, и я оказался вышвырнутым на гравий, потом боль, когда отец
доставал из моих коленок острые камешки. А потом вопли за двумя закрытыми
дверями: это моя мать сообщала ему, что она думает о папашах, у которых хватает
дурости дарить детям мотоциклы, и его голос, низкий и решительный, объясняющий, в
чем дело.
Решительный в нескольких отношениях.
Через шесть недель пришла телеграмма из Тромсё. Мать прочла ее, уронила, ушла
в свою комнату. Кристофер поднял телеграмму - уже тогда он читал чужую почту.
"СОЖАЛЕЕМ. СУДНО "ПРОТЕЙ" ЗАТОНУЛО СО ВСЕМ ЭКИПАЖЕМ".
Сначала казалось, что он просто ушел в необычно долгое плавание. Постепенно до
меня доходило, что это плавание никогда не кончится. А потом пришло одиночество.
Отец был до ненормальности молчалив. До его гибели я и не подозревал, что в его
кабинете и в сарае, возясь с веревкой или обстругивая планку, я был, собственно,
ближе к нему, чем дети, которые обычно разговаривают со своими отцами.
Моя жизнь стала скучной рутиной: занятия, книги, старание не попадаться под
руку, когда мать с Кристофером орали друг на друга - их это сближало. Все стало
совсем другим.
Руки перестали трогать мое лицо. Я открыл глаза.
Лампа освещала загорелую кожу Нади. Она сидела опершись спиной о стол и
смотрела на меня. Ее щеки поблескивали при свете лампы, как будто были влажными.
Увидев, что я открыл глаза, она улыбнулась. Эта улыбка выглядела слишком
мужественной, чтобы быть естественной. Она плакала.
Я сказал:
- Тебе, должно быть, осточертело склеивать меня.
- Мне это нравится. - Она положила руки мне на плечи, наклонилась и
поцеловала в губы, разбитые тем подонком в рубке.
Было больно. Но у нее были хорошие намерения, а это главное.
- Пойдем, - сказала она. - Тебе нужно лечь.
Я пошел. Моя голова плюхнулась на подушку со стуком не хуже, чем у двигателя
баржи. В голове у меня был сплошной туман. Но он не помешал мне заметить, что ктото
лег со мной рядом. Две руки обхватили мою шею. Я почувствовал аромат ее
"Шанели". Она прошептала мне на ухо:
- Ты должен быть поосторожнее.
Губы у нее были мягкие, словно утиный пух. Сон накрыл меня подобно крышке
люка.
На следующее утро все было по-другому. Я проснулся один, выбрался на палубу,
ноги болели. "Лисица" лежала на синем стекле моря. Остров Уайт, как большой
зеленый зверь, курился паром на западе. В трюме не было лишней воды. Мы подняли
якорь до того, как солнце вынырнуло из моря, подняли все три паруса и взяли курс на
Сен-Кэтрин-Пойнт, держась на юг. Прогноз говорил, что при курсе на юг судно будет
относить на юго-восток. Это нас устраивало.
Дин встал за руль. Я сидел внизу на скамейке, пил кофе и чувствовал себя
столетним стариком. Я слышал, как Надя гремит чем-то в душевой.
Она вышла из душевой. Полотенце вокруг головы, рубашка с короткими рукавами,
джинсы. Полотенце подчеркивало красивую лепку ее лица. Я смутно припомнил, как
она вчера скользнула ко мне на койку.
Она села рядом со мной, налила себе кофе. Я в порядке опыта обнял ее за плечи.
Она на миг окаменела. Потом она дала мне привлечь ее к себе, погладила мое колено
длинными пальцами. И ушла на палубу. Это было похоже на пикник.
Если забыть, что у меня все болит и что человек без верхнего клыка уже, наверное,
снялся с илистой мели и готов закончить то, что начал.
Я выпил кофе и с трудом взобрался на скамейку. В открытый иллюминатор я
увидел Надю. Она была на передней палубе, сняв рубашку и оставшись в лифчике от
купальника, делала гимнастику. Ее кожа сияла здоровьем, мышцы плеч
перекатывались. Она выглядела вполне счастливой. Мерзавец, сказал я себе. Нельзя
этого делать.
Но я проделывал это раньше, для вящей славы моих нанимателей. Я знал, как это
делается.
Я глотнул воздуха. Потом прошел через камбуз в каюту для женского экипажа.
Там стоял стол, по обеим стенам - койки в два этажа. Ее сумка стояла на нижней
койке справа. Сумка из черной кожи, с карманами снаружи. Она была не заперта. Я
встал на саднящие колени и расстегнул "молнию".
Там лежали платья и белье. Практичное белье, без кружавчиков. Ее косметичка
была вчетверо меньше, чем у Клодии. Хорошие туфли, расхожие, итальянские, и еще
две пары - на шпильках. Несколько книг на английском языке: "Англия, их Англия"
А.-Г. Макдонелла, "Загородные поездки" Кобетта, "Как найти идеальный паб"
Николаса и Чарли Хэртов. Книги, которые читает иностранец, желая понять, чем
дышат британцы.
Я сложил все, как было, и взялся за обследование наружных карманов. В одном
лежал блокнот в черном переплете. Записи были сделаны ее мелким аккуратным
почерком на каком-то иностранном языке. В том же кармане, что и блокнот, я увидел
телефонную книжку под одной обложкой со страничками для дневника, большую, в
кожаном переплете. Она казалась новой. Записи в дневнике состояли из сокращений на
том же языке, что в блокноте. В телефонной книжке несколько лондонских номеров, и
больше ничего.
В крышке переплета был кармашек. Там лежала пачка бумаг: отпечатанные
листки, сложенные пополам, карта лондонского метро, рекламные проспекты "Херца"
и "Холидэй Инн", которые обычно раздают в аэропортах. И фотография.
Сердце у меня в груди отчаянно подпрыгнуло. Я встал на корточки, превозмогая
боль в ногах, поудобнее устроился, чтобы не чувствовать качки, и стал рассматривать
фотографию.
Снимок размером десять на восемь. Похоже, что снимали старым аппаратом
большого формата; фактура хорошая, резкость, кажется, поправлена сепией. Пять
человек, столпившихся вокруг штурвала судна. Это было парусное судно: толстая
мачта возвышалась над рулем, парус небрежно брошен вдоль гика. По-видимому, на
корабле шел ремонт. Медный нактоуз* накрыт газетой, а у одного из мужчин в левой
руке банка с краской. В правой руке у него кисть, которую он театральным жестом
демонстрирует фотографу.
* Нактоуз - деревянный шкафчик, на верхнем основании которого
устанавливается судовой компас.
У всех мужчин бороды. Те, что стоят по краям, одеты в шерстяные шапки и
грязные фуфайки. На человеке, стоявшем посредине, кепка и темный бушлат,
застегнутый до подбородка, - очевидно, это капитан.
Мужчин в фуфайках я видел в первый раз. Но человек в кепке был мой отец.
Я поднес фотографию к желтому лучу, падавшему из иллюминатора. Руки у меня
дрожали. Не потому, что женщина, которую я едва знал, носила в чемодане
фотографию моего отца. Волосы у меня на затылке встали дыбом, как ледяные зубья
стальной расчески, и причиной этого была газета, накрывавшая нактоуз.
Чтобы не запачкать краской медь, они воспользовались первой страницей "Свенска
Дагбладет". Огромный черный заголовок. Он так и кричал мне через все эти годы:
"MARTIN LUTHER KING DOD". Мартин Лютер Кинг умер.
Мартин Лютер Кинг умер в 1969 году.
А это означало, что мой бородатый отец стоит на палубе и смотрит в упор на
фотографа через четыре года после того, как мать распечатала телеграмму,
сообщавшую о гибели судна "Протей", капитаном которого был Джошуа Тиррелл, со
всем экипажем в проливе Скагеррак.
Глава 18
Я остался в каюте, уложил на место все вещи, кроме фотографии. Потом взял
рацию, сообщил на лодочную станцию Спирмена, что мы заедем на стоянку, и сказал,
что мне срочно нужен Пит, корабельный мастер. Я записал в свой блокнот вчерашние
события. Потом почти неохотно вскарабкался наверх по сходному трапу.
Когда я пришел на свое обычное место, чтобы проверить курс, Дин сказал:
- Конфетка.
Я кивнул. Ветер посвежел, "Лисица" бороздила море, которое становилось
неспокойным и темным.
Надя лежала на спине около переднего люка. Она кончила заниматься
гимнастикой. Ее кожа слегка поблескивала от пота. Когда моя тень упала на нее, она
открыла глаза.
Я сделал глубокий вдох. Мне вовсе не хотелось ничего говорить. Лицо у нее стало
серьезным, вероятно, потому, что она заметила выражение моего лица. Я спросил:
- Что ты делаешь?
- Загораю, - сказала она.
- Нет, в Англии.
Я вытащил фотографию из кармана рубашки, щелкнул по ее краю ногтем
большого пальца.
Она быстро села. Лицо у нее было абсолютно серьезным.
- Где ты это взяла? - спросил я.
"Лисица" пробиралась по темно-синему морю.
- В Таллинне, - ответила она. - У матери Леннарта Ребейна.
Я так и уставился на нее.
- Это мой отец. - Мне с трудом удалось подавить дрожь в голосе. И совсем не
хотелось задавать следующий вопрос. - Он был жив в 1969 году. А сейчас он жив?
Она покачала головой.
- Спроси у госпожи Ребейн.
Я посмотрел на чистый голубой горизонт, как будто это могло успокоить бурю у
меня в голове.
- У матери Леннарта Ребейна? - удивился я. - Какое она имеет отношение к
фотографии?
- Не могу сказать, - заявила Надя.
- Не можешь или не хочешь?
- Ну ладно. - Она смягчилась. - Расскажу тебе, как это было. В Таллинне меня
позвали в кабинет к начальнику. Он говорит мне: молодой моряк Леннарт Ребейн
погиб, он убит. Мы хотим, чтобы вы поехали в Лондон на конференцию и узнали все,
что можно, об этом несчастном случае, если это был несчастный случай. И навестите
до отъезда его мать. Я ее давно знаю, - пояснила Надя. - У нас одинаковые
политические убеждения: мы за независимость нашей страны. Мы с ней даже дружим.
Но она не обрадовалась моему приходу. В Эстонии никто не радуется приходу
полиции. Я много говорила с ней. Она, конечно, плакала и жалела сына. Очень. И мы
сблизились. Но в Эстонии люди очень мало говорят, даже лучшим друзьям. Она
только рассказала мне, что у нее есть эта фотография. И еще сказала, что Леннарт
видел тебя по телевизору, очень заинтересовался и хотел с тобой познакомиться. Он
написал об этом в письме из Лондона две недели назад. - Надя пожала плечами. -
Вот и все.
"Лисица" вздыбилась на большой волне, набежавшей откуда-то со стороны
Франции. Ветер становился все свежее.
- Это не все, - сказал я. - Ты многое узнала обо мне.
- Меня научили многое узнавать. Эстония маленькая бедная страна, но учат у нас
превосходно.
Мне показали отца, потом опять отобрали. Все представлялось далеким, как в
кошмарном сне. Все эти годы я думал, что отца нет в живых, а он был жив. Может
быть, жив до сих пор. Меня захлестнула обида, смешанная с чувством вины и грустью.
Но я знал, как справляться со смятением и горем. Этому учишься в разных адских
дырах, иначе можно сойти с ума. Думай о репортаже. Тиррелл-журналист поставил
себя на автопилот.
- Ты знаешь чертову уйму всего, - сказал я. - Откуда ты узнала?
- Ребейн в письме написал о своих первых разговорах с Мэри.
Я взглянул на нее. Грустное лицо, глаза смотрят вниз. Интересно, правду ли она
говорит о матери Ребейна. Она могла все узнать и другим путем: даже в наши
просвещенные времена на борту русских кораблей имеется человек из КГБ, просто на
всякий случай. Этот человек мог связаться с полицией. Или со своими службами...
Я сказал:
- Ты появилась в Пауни в самый подходящий момент.
- Я там была целый день, наблюдала, кто приезжал, а кто уезжал.
Целый день, подумал я. Как раз достаточно, чтобы "Противовес" нашел Мэри,
организовал ей дозу героина и пожар.
- И кто же? - спросил я.
- Ты. - Надя улыбнулась. На этот раз улыбка была испытующей. - И я очень
этому рада. - Она опустила глаза. Румянец на ее щеках стал темнее. - Очень рада.
Я изо всех сил постарался улыбнуться.
- А теперь ты меня прогонишь, - сказала она тоненьким голоском.
Я открыл было рот, чтобы подтвердить это. Но тут же закрыл. Ее глаза были
похожи на балтийский янтарь. Они смотрели на меня без тени коварства. Я видел свое
отражение, пойманное, как муха, каждым зрачком. Держись настороже, напомнил я
себе.
Но попробуй держаться настороже, когда у тебя в голове такая каша.
- Ты пойдешь в Хельсинки с парусными судами, - сказала она. - Тебе надо
заехать в Таллинн поговорить с матерью Ребейна, и она все объяснит про фотографию.
От этого тебе станет легче жить? - Она помолчала. - Я буду рада увидеть тебя в
Таллинне.
Ну еще бы, сказал Билл Тиррелл - журналист. Ты и твои дружки из КГБ. Пусть
приедет, а мы его посадим. Пусть знает, как убивать атомных подводников за здорово
живешь.
Навести госпожу Ребейн, а мы тебя арестуем.
Но я уже давно не был журналистом. А Билл Тиррелл, сын Джошуа Тиррелла,
хотел поехать в Таллинн. И все Биллы Тирреллы заглянули глубоко в эти янтарные
глаза и сказали:
- А я буду рад приехать.
Потом я резко поднялся, пошел на корму, ухватился там за бакштаг "Лисицы",
которая маневрировала среди водосливов на южных подступах к Сен-Кэтрин-Пойнт, и
начал серьезно размышлять.
В основном я думал об отце. Худшим днем моей жизни был тот самый день, когда
пришла телеграмма из Тромсё. День, когда я узнал, что он не умер и не давал о себе
знать, должен был стать таким же дурным для меня. Я должен был чувствовать злость
и обиду.
Так оно в какой-то степени и было. Но чувствовал я прежде всего любопытство.
Где-то на задворках сознания билась мысль, которую я не мог впустить, но она все
равно протолкнулась и завладела мною целиком.
Когда пришла телеграмма, ему было сорок восемь лет. Сейчас он был бы стариком.
Что, если он еще жив?
Не будь идиотом, сказал я себе.
Но мысль не уходила. Я пошел вниз, взял телефон, набрал номер Дикки Уилсона в
Саутгемптоне. Он сразу же подошел; голос у него был теплый и поджаристый, как
тост.
- Дикки, - сказал я, - довожу до вашего сведения, что я иду в Финляндию,
понравится вам это или нет.
- Не понравится, - ответил он. Голос у него стал холодным.
Я продолжал:
- А еще скажите своим людям, чтобы перестали мне досаждать. Я сообщу в
полицию.
- О чем вы говорите? - спросил он. - И где вы находитесь?
- Посреди Ла-Манша, - сказал я. Ни в какую полицию я не собирался. У меня не
было достаточных улик, чтобы начать дело. Я надеялся, что Дикки этого не сообразит,
но уверен не был. - Повреждения небольшие, чисто внешние. Вы знаете, о чем я
говорю.
- Да вы сошли с ума! - заорал он.
Я отключил телефон и запер его обратно в ящик. Потом сменил Дина за рулем.
Прогноз погоды для кораблей обещал ветер южный, переходящий в юго-западный, от
четырех до пяти баллов, а потом до семи. Далеко на юге показался край серой тучи.
"Лисица" прошла через Крайстчерч-Бэй, оставила Сент-Олбэнз-Хед в пяти милях по
правому борту и провела прямую линию по Веймут-Бэй, где было полно парусных яхт,
команды которых спешили спрятаться от обещанной непогоды на уютных городских
мелководьях.
Под моими руками "Лисица" прямиком шла к мысу Портленд, оставляя за собой
ровную, как струнка, полосу. Над заливом Лайм низко теснились пушистые ватные
облака. Похолодало, то и дело налетал дождь. Волны стали выше. Время от времени
нос "Лисицы" задирался на крутую волну и с треском опускался, полтонны воды
обрушивалось вдоль подветренного борта, белые гребни пены завивались штопорами и
расплескивались о комингс кубрика. Трудный, суетливый день: свист водяной пыли,
поднимаемой ветром, спешащие к мелководью парусники с надутыми до отказа
парусами, подпрыгивание семидесятипятифутовой мачты "Лисицы", от которого
кружилась голова.
На полпути через залив Лайм ветер переменил направление. Мы с Дином зарифили
грот и сняли кливер. "Лисица" запрыгала дальше по пустому серому морю.
Мы прибыли в Пулт в разгар прилива. Я вырулил по полосам пены, которые ветер
оставлял на воде, и втиснул бушприт между зелеными и красными огнями входа в
парусную гавань Нового Пултни, где была станция Невилла Спирмена.
Мы отдали швартовы в заправочном доке. Было одиннадцать часов, и я
приготовился отчалить как можно раньше с утренним приливом. Я надеялся, что
Дикки поверит, будто мы в открытом море, и отзовет своих ищеек. Так что мы тихо и
спокойно поужинали мясными консервами и черствым хлебом, сидя в озерце желтого
света вокруг каютной лампы.
Надя рядом со мной. Я чувствовал, как ее колено прижималось к моему, не сильно,
но явно умышленно. Дин быстро поел и попрощался:
- Я труп. Спокойной ночи.
Он закрыл за собой дверь в каюту экипажа. Мы остались одни.
Надя сказала:
- Пойми, я вовсе не пытаюсь заманить тебя в Таллинн, чтобы тебе там пришили
дело.
- Я знаю, - сказал я. На самом деле я не знал, чему верить. Но знал, чему хотел
верить.
- Хорошо, если ты приедешь. Просто приедешь. - Она взяла мою руку. Я
поцеловал ее. Она ответила. Губы у нее были нежные.
Кто-то колотил по крышке люка.
- Мистер Тиррелл! - кричал голос. - Вас к телефону в контору!
Она прижалась ко мне, обняв меня за шею.
- Пусть подождут, - попросила она.
- Я перезвоню.
- Какой-то мистер Глейзбрук, - не унимался голос. - Срочно.
Билл Тиррелл - журналист поднялся.
Надя раскраснелась и выглядела очень соблазнительно при свете лампы. Но я уже
уходил по трапу.
Когда я в первый раз был в Пултни, убранство конторы Спирмена состояло из
электрического чайника и школьной тетрадки с несколькими записями, лежавшей на
столе в углу мастерской. Теперь она была сплошь из стекла, а на случайных участках
стены висели фотографии процветающих судов, которые он построил. Я вдохнул
аромат нового ковра и задержал взгляд на фотографии: я и Чарли Эгаттер в кубрике
"Громовика", в тот год, когда мы пришли вторыми в регате Клир-Айленд.
Потом я взял трубку.
Сочный голос Невилла Глейзбрука произнес:
- Вы отключили у себя телефон.
- Как вы меня нашли?
- Там побывала моя яхта. Спирмен мне сказал, что вы плывете к нему.
Послышался влажный звук, похожий на поцелуй, - он посасывал сигару.
- Я хотел кое-что вам предложить, - сказал он. - Вы знаете, в этом году я
приобрел новую яхту.
- Чарли мне говорил, - ответил я.
- Мы плывем без гандикапа, - продолжал Глейзбрук. - В Шербурской регате. Я
ищу рулевого. Чарли сказал, что вы будете свободны. Я буду рад, если вы примете
участие.
Он политик. А я - плохой яхтсмен, который втравил его в ужасные неприятности.
То, что он просит меня плыть, более чем странно в такой ситуации. И он это должен
знать не хуже меня.
- Чему обязан такой честью? - спросил я.
- Двум вещам, - ответил он. - Во-первых, эта история на Медуэе - ужасный
несчастный случай, но все-таки именно случай. Сплетни еще никому не приносили
пользы. Если вы справитесь с регатой, я, может быть, даже уговорю Дикки принять вас
обратно.
- Дикки? - Я ничего не понимал.
- Ну да, в "Молодежную компанию". Я могу предоставить ему кое-какие фонды.
Обскакать его. И вы увидите, что когда вы вернетесь в "Молодежную компанию", ваш
брат может изменить свое мнение к лучшему. Особенно если вы отправитесь в
Финляндию. С глаз долой - из сердца вон, верно? Так будет лучше всего. Особенно
после дознания по делу Ребейна.
- Уже назначен день?
- Говорят, в следующий вторник. Теперь слушайте. Еще одно. Я хочу, чтобы вы
участвовали в гонках, потому что желаю их выиграть, а Чарли говорит, что, если не
считать его, лучшего рулевого, чем вы, не найти.
- Ваша дочь будет недовольна, - предупредил я. - И пресса тоже. Зачем вам
это?
- Я хочу выиграть гонки, - повторил он. - А так как я министр, я могу
позаботиться о себе сам. - Чмок! - услышал я: снова он сосет сигару. - Так что
ешьте мясо, пейте водку, повышайте себе кровяное давление. Увидимся в пятницу во
время ленча.
- Есть еще кое-что, - сказал я. - Хотелось бы узнать...
- Передайте моим служащим. - Тепло улетучилось из его голоса. Он уже думал
о другом. - Они сделают все, что вы скажете. До встречи на борту.
Договоренность была достигнута. Когда он прощался со мной, трубка была уже
далеко от его рта.
Я вышел из конторы и присел на какую-то тумбу.
Значит, Глейзбрук х
...Поділитися у соцмережах
