Жанр: Триллер
Кровавый удар
...очет выиграть соревнование и, кроме того, хочет, чтобы я не
путался под ногами, пока дело не замнут. Меня это устраивало.
Ночной воздух был прохладным, его согревало желтое сияние лампы в
иллюминаторе "Лисицы". Внизу была Надя, она ждала меня.
Я сидел на тумбе и размышлял. Она встала у меня на пути. Она расследует гибель
Ребейна. Она сделала все возможное, чтобы уговорить меня поехать в Таллинн на
поиски людей, о существовании которых я слышал только от нее.
Мой приятель Терри Фальконер в 1981 году переспал с девицей в Чехословакии.
Он был корреспондентом американского телевидения из Центральной Европы, пока не
получил фотографии и тщательно сформулированную просьбу отказаться от работы
над репортажем о чехословацких поставках оружия в Южную Африку. Теперь он был
редактором журнала "Домашний умелец", работа ему не нравилась, но ничего лучшего
он найти не мог.
Я сидел на тумбе и крыл на чем свет стоит газеты, телекомпании, политиков и
прочую сволочь, которая распоряжалась чужими чувствами, чтобы процветали банки и
корпорации. Билл Тиррелл - частное лицо вернулся бы в каюту и продолжил то, что
начал. Но не Билл Тиррелл - журналист.
Я встал, проверил швартовы. Все прекрасно, как я и думал. Я просто выигрывал
время, оттягивал решение. Есть одна зацепка. Это фотография"
Фотографию можно и подделать. И пока Билл Тиррелл не узнает что к чему, он
попридержит руки.
Я спустился вниз, спотыкаясь на трапе, и прислонился к дверному косяку. Надя
сидела на скамейке, улыбаясь по-новому нежной улыбкой.
- Устал, - сказал я. - Башка трещит. Спокойной ночи.
Краем глаза я увидел ее лицо: расслабленное и недоверчивое. Потом я отправился
к себе в каюту, запер дверь и попеременно то засыпал, то ругал себя, пока между
сомкнутыми мачтами не начал сочиться рассвет.
Глава 19
В семь часов я встал и отправился в город. Пит, корабельный мастер, был уже на
месте. Я объяснил ему, что от него требуется. Он подвез меня до Бейсина, я уселся в
свой фургон и направился в Плимут.
Я съел в кафе бутерброд с ветчиной, запил его чаем, припарковал машину в
многоэтажном гараже и отправился по бетонному лабиринту к дому, на фасаде
которого красовалась лиловая надпись: "Студия Мориса Поля".
Мориса Поля на самом деле звали Ден Слоггерт. У него были короткие торчащие
волосы и очки бильярдиста, которые, однако, не скрывали здоровенных мешков под
глазами - результат неумеренного потребления джина.
- Билли! - вскричал он, отбрасывая снимок, на котором девочка с пухлым, как
пончик, лицом с вожделением смотрела на белого котенка. - Тыщу лет не виделись!
Когда-то Морис делал лучшие на Флит-стрит репортажи о дорожно-транспортных
происшествиях. О фотографии он знал все, что только можно. Я пожал его маленькую
мягкую руку и вытащил из кармана Надин снимок.
- Я хотел узнать. Это подделка?
Он нахмурился, глядя на снимок. Потом достал из ящика толстую лупу, посмотрел
сквозь нее.
- Вроде нет, - сказал он.
- Точно? - У меня пересохло во рту.
- Нет. - Он закурил "Силк Кат", закашлялся, выпустил дым в физиономии
жениха и невесты в золоченой рамке. На женихе была юбка шотландского горца. Он
скорчил парочке рожу. - Я вчера вечером видел пленочку, - сказал он. - Маргарет
Тэтчер в постели с полковником Каддафи. Потрясающая штука - компьютер! - Он
снова взялся за лупу. - Но это хороший снимок. Старый аппарат с пластинкой.
Никакой ретуши. Очень хорошая фактура. Такое не подделаешь.
Я с трудом сглотнул.
- Невозможно подделать?
- Сейчас нет ничего невозможного. Но в данном случае так трудно, что почти
невозможно.
- Можешь быстро сделать мне пару копий?
Он нажал кнопку внутреннего телефона.
- Дайлис, - сказал он, - если явится миссис Роджерс со своим чертовым чадом,
пусть подождет. - Он отключил связь. - Через полчаса будет готово.
Я вышел, выпил еще чашку чаю, почитал газеты. Снимки были готовы с точностью
до секунды: что значит привычка всегда поспевать в срок. Он взял с меня пятерку. Я
воспользовался его телефоном и набрал номер Кристофера.
Подошла Рут. Я спросил Кристофера. Она сказала:
- Его нет дома. - Голос у нее был холодный и недовольный.
- Когда он придет? - спросил я.
- Когда захочет, - ответила она. - Он поехал к матери.
Кристофер был депутатом от дорсетского городка с еженедельным базаром,
населенного в основном отставными полковниками и их женами. Женам нравилось его
мальчишеское обаяние. Полковникам нравилось, что он зять Невилла Глейзбрука. В
последнее время я все больше убеждался, что на Рут ни то, ни другое не производит ни
малейшего впечатления.
Я забрался в свой фургон и поехал через холмы к Лидьятс-Мэнор, поселку из
камня цвета сливочной помадки.
Мать поправляла тяпкой цветочную клумбу. Джордж сидел на террасе и читал
третью страницу "Дэйли телеграф", его губы под жесткими усами шевелились.
Мать выпрямилась, лицо у нее было красным от напряжения.
- Дорогой! - сказала она. - Как чудесно! А Кристофер только что вышел.
Я выпил чашку кофе. У них был розовый джин. Джордж с одобрением заговорил
об успехах Кристофера на ниве сокращения финансовой помощи Вест-Индии. Матери
не пришлось долго уговаривать меня посмотреть на ее флоксы, росшие в другом конце
сада, вне пределов слышимости.
- Прелесть, - выразил я свое восхищение и вытащил фотографию. - Ты когданибудь
это видела?
- Господи! Это же твой отец. - Она с минуту неотрывно смотрела на снимок. -
Все-таки у него была ужасная борода, - наконец сказала она. - Я всегда просила его
сбрить ее.
- Ты знаешь, что это за люди с ним?
Она покачала головой, как будто ей было все равно. Любовь моего отца к морю
доходила почти до фанатизма. Мать поначалу ревновала, потом примирилась с этим,
как примирилась бы с существованием любовницы.
Я сказал:
- Он всегда говорил мне, что плавает на дизельных кораблях.
- Что такое дизельные?
- Не парусные.
- А-а... - протянула она. Джин начинал на нее действовать.
Я продолжал:
- После известия, что он погиб в море, ты ничего о нем не слышала?
- Не слышала? - Ее взгляд сделался пустым. На этот раз дело было не в джине.
Она как будто смотрела внутрь себя, на что-то, чего ей не хотелось видеть. - Нет, не
думаю.
- Но ты не уверена.
- Не дави на меня, - попросила она слабым, взволнованным голосом.
Я почувствовал себя виноватым, что от меня и требовалось.
- Извини. Просто творятся странные дела.
Джин вернул ее на ровный курс.
- Я знаю. Бедный Билл. Тебе ужасно не хватало отца. Я так и не простила ему
этого. Как и всего остального. - Она сжала мою руку. Ее кожа задубела от работы в
саду. - Было одно письмо. Вот и все.
- Письмо?
- От какой-то сумасшедшей. Из Восточной Европы. Она писала, что встретила
твоего отца и что он болен или что-то вроде того.
- Когда это было?
- Не помню. Но после его смерти, это точно. Я говорю тебе, она сумасшедшая. С
людьми такое случается после несчастных случаев. Многие ведь пишут и говорят, что
общаются с призраками и всякое такое. Очень грустно.
Мы замолчали. В ясеневой роще кричали грачи. Пчелы, жужжа, вились над
флоксами. Я спросил:
- А ты сохранила это письмо?
- О нет, - сказала она и пошла через газон к дому.
Солнце стояло в зените и жарило изо всех сил, прошедший ночью дождь
поднимался густым травяным паром от газона, окруженного черной живой изгородью.
Было нечем дышать.
- Ты его сожгла? - Мне хотелось ее встряхнуть.
- Нет-нет. - У нее был оскорбленный вид. - Когда мы переехали, я отдала все
письма Кристоферу. У него же этот огромный чердак.
Джордж дочитал статью об убийстве на сексуальной почве.
- Парень соображает, - заметил он. - Пустил корни, купил дом, получил
директорство. - Он положил руку мне на плечо. Я должен был воспринять этот жест
как покровительственный. - Когда же ты бросишь свои морские прогулки? Найдешь
хорошую девушку, остепенишься?
Рука матери крепче сжала мой локоть. Я деланно улыбнулся Джорджу, поцеловал
на прощание мать, сел в фургон и поехал в Дорсет.
Кристофер жил, выражаясь словами его агента, в скромном фермерском доме. Там
был "скромный" закрытый бассейн, а также "скромный" гараж на четыре автомобиля.
Его "скромного" "даймлера" не было дома, но "скромный" "порше" стоял на
подъездной дорожке. Фургон протарахтел по гравию мимо двух садовников,
опрыскивавших розы.
Дом был длинный и низкий, с крышей из голландской черепицы и с роскошными
травяными бордюрами. В воздухе стояло жужжание пчел. Двери на террасу были
открыты. Горячий августовский воздух наполняли мелодии из "Дон-Жуана". Я
подошел к входной двери, просунул голову и позвал:
- Есть кто живой?
Ответа не было. Статуя командора продолжала реветь. Холл был со вкусом
украшен дубовыми шкафами и портретами, которые Кристофер любезно предложил
взять на хранение у матери, поскольку они не подошли для "Лаун-Хауса" в Лидьятсе.
- Рут! - крикнул я.
В конце холла была лестница. Наверху хлопнула дверь.
- Кто там? - послышался голос. Это был голос Рут. Казалось, она запыхалась и
не вполне владеет собой. А если Рут и было чем гордиться, то лишь самообладанием.
Она появилась на верхней площадке лестницы. На ней был китайский шелковый
халат, расшитый большими пионами. Ее лицо с острыми скулами раскраснелось. Рот,
большой и пухлый, напоминал пион.
- А-а... - сказала она. Она заметно нервничала. - Это ты? Чего тебе надо?
- У вас на чердаке есть кое-какие семейные бумаги. Мне нужно их просмотреть.
- Правда? - спросила она, будто до нее не дошел смысл моих слов.
- Я тебе не помешаю, - с извинением в голосе произнес я. - И я вовсе не хотел
поднимать тебя с постели. - Было два часа дня.
- У меня грипп. Я не могу стоять тут на сквозняке. Поговори с Кристофером,
ладно?
Я стоял, смотрел на нее и думал: плохо дело, сейчас меня выставят. Она кусала
нижнюю губу. Ее голубые глаза сузились.
Ее густо накрашенные голубые глаза.
- Мне очень жаль, - сказал я. - Может быть, тебе нужен аспирин или чтонибудь
еще? - И я двинулся вверх по лестнице.
За дверью позади нее послышался глухой стук, будто кто-то уронил на пол
башмак. Она побагровела.
- Нет, - произнесла она.
Я остановился. От нее исходили облака "Жуа де Жан Пату".
- Уходи, - приказала она.
Где-то позади нее раскрылось окно. Я медленно обошел Рут и толкнул дверь.
- Убирайся, - твердила она. Голос у нее был тонкий и пронзительный. Огромная
спальня, которую она делила с Кристофером, утопала в солнечных лучах. Покрывало
было снято с кровати, простыни сильно помяты. Небрежно брошенные женские тряпки
валялись на китайском ковре. Окно было открыто. С высоты четырнадцати футов я
увидел смятый куст аканта.
Я отвернулся от окна. Странное дело, но мне было жаль Кристофера. Рут
выглядела разгоряченной и растерянной.
- Он тоже этим развлекается, - сказала она. - У него есть какая-то шлюха в
Лондоне.
- Не беспокойся, - пообещал я. - Я никому не скажу ни слова. - Я улыбнулся,
чтобы не иметь мрачного вида. Глубоко вздохнул. - Я хочу поискать кое-что. На
чердаке. Одну мамину вещь.
- Посоветуйся с Кристофером, - сказала она, едва сохраняя вежливый тон. - Ты
же видишь, его нет. - Она сильно побледнела, косметика ярко выделялась на ее лице,
как боевая раскраска.
Я начинал злиться. Раньше мне казалось, что мы с Кристофером - не ладящие
друг с другом люди, которые случайно оказались братьями.
Теперь я с удивлением обнаружил, что мы все-таки братья, которые случайно не
поладили между собой. Я сказал:
- По-моему, чем меньше шума, тем лучше. Ты не согласна?
Рут пристально смотрела на меня, кусая губы. Мои слова подействовали. Она
сказала:
- Ты негодяй.
Я вышел на площадку лестницы. Она влетела в комнату и хлопнула дверью.
Я услышал, как щелкнула задвижка. Ну да, я негодяй. По дубовой винтовой
лестнице я поднялся на чердак.
Именно такой чердак, как у Кристофера, должен быть у человека, который в
течение последних тридцати трех лет только и делал, что упаковывал свою жизнь в
аккуратные пакеты.
Совершенно сухой и без единого паука. В одном конце стояла запасная мебель,
обитая зеленым сукном. В другом - картонные ящики с черными наклейками.
Когда-то я отдал бы половину своей правой руки, чтобы взглянуть на частную
сторону политической жизни Кристофера. Но не сейчас. Три ящика справа были
помечены: "МАМИНЫ БУМАГИ". Я вытащил их на свет флуоресцентной лампы и
принялся за дело.
Там были пачки, перевязанные зеленой лентой. Первый ящик был полон
банковских счетов начиная с 1950 года, разложенных строго по порядку. Во втором -
фотографии и письма отца с почтовыми штемпелями от Аляски до Кейптауна. У него
был мелкий, аккуратный почерк с заметным наклоном влево, я помнил его с детства. В
письмах шла речь о домашних делах. Много вопросов о моих успехах, гораздо меньше
о Кристофере. Мне вдруг стало жаль Кристофера, которому предпочитали Билла.
Теплых чувств к матери там было примерно столько же, сколько у домохозяина в
отъезде к своему дворецкому.
Последнее письмо в связке было датировано 1965 годом.
Почерк тот же самый и та же самая бумага: судно "Протей". Оно было написано в
Рейкьявике. Он писал, что идет дождь, что ужасно холодно, что с Лабрадора идет
область низкого давления и не собирается останавливаться. Спрашивал о плате за
школьные занятия, о крыше дома. О Рождестве речи не было, хотя письмо писалось в
ноябре, но он никогда не обращал на такие вещи особого внимания.
Он написал это письмо, а через две недели попал в шторм в проливе Скагеррак и
не вернулся.
Я просмотрел другие пачки. Письма соболезнования после получения телеграммы,
письма из школы, мои и Кристофера, еще одна пачка, помеченная "Разное".
Оно оказалось внизу этой пачки, вместе с конвертом. На конверте русская марка:
сталевар трудится у домны. Почерк был женский, размашистый.
"Уважаемая госпожа Тиррелл!
Я должна написать вам печальное письмо. Человек, который некогда был вам
дорог, заболел. Я виделась с ним. Он не мог написать сам и жалел об этом. Он шлет
вам лучшие пожелания. Кроме того, он передает привет Кристоферу и Уильяму и
просит Уильяма приручить лису.
Ваша доброжелательница".
Подписи не было.
Я сложил письмо, засунул в конверт и убрал в нагрудный карман. Руки двигались
неуклюже, как будто я только что проснулся после долгого, глубокого сна. Я поставил
ящики на место, выключил свет и спустился по лестнице вниз, где пахло лаком для
мебели и сухими духами.
Рут была одета в джинсы, по-модному мешковатые, и в вышитую мексиканскую
сорочку. Она улыбнулась мне, показав белые зубы. Улыбка была преувеличенно
вежливая, чуть-чуть встревоженная и слегка пахнущая шерри. Она сказала:
- Понимаешь, иногда бывает одиноко.
Я был так далек от этого, что не сразу сообразил, о чем она.
Сев за руль фургона, я перечитал письмо. Ни намека на то, кто же автор. И на то,
кто именно заболел, за исключением просьбы приручить лису. Лиса - это "Лисица".
Неприручаемая "Лисица". Мне было грустно, как будто я побывал на похоронах.
Потом я снова ощутил непонятное, беспричинное возбуждение.
Похорон-то не было.
В конце переулка виднелось главное шоссе, по которому громыхали грузовики.
Надушенный садик Кристофера казался далеким сном. Я возвращался в мир, где на
меня охотился "Противовес". В мир, где имелись доказательства, что отец пережил
крушение "Протея". Доказательства, что Надя говорит правду.
Я нажал на педали, и фургон, кашляя и рыча, помчался на запад. У Эксетера меня
вдруг охватило новое опасение и вытеснило прежние. Оно засело у меня в мозгу и
пухло, как жаба, пока я съезжал с береговой дороги под указатель, гласивший
"Спирмен", и ехал по аккуратной, усыпанной гравием колее между пальмами.
"Лисица" стояла на слипе, на полуклюзах, напоминая гигантскую модель яхты,
которую вот-вот запустят. Спасательные тросы висели на высоте тринадцати футов
над бетоном. Пит стоял на лестнице, прислоненной к борту. Царапины исчезли. Он
обернулся, его борода развевалась на ветру - он узнал хриплый рев двигателя моего
фургона.
- Порядок, - сказал Пит. - Осмотрено, заправлено. До конца сезона будет
бегать.
- Кто? - спросил я.
- Судно. - Он спустился с лестницы, хмуря лоб. - У тебя были три здоровенные
царапины, помнишь? Правда, по направлению волокон. Очень удачно. И каркас не
поврежден. Повезло...
- Где Дин? - спросил я.
- На судне, - ответил он. - Хочешь спустить ее на воду?
- Да, - сказал я. Надо мной появилась голова Дина, ее силуэт выделялся на фоне
неба. - Где Надя?
- Уехала.
- Куда? - Мое опасение сменилось какой-то тупой тошнотой.
- Домой, - ответил он. - Через Хельсинки.
- Так ты не откажешь мне в помощи при спуске твоей яхты на воду? - спросил
Пит с нарочитой иронией.
Я не ответил. Я кое-как добрел до каюты и включил телефон. Человек из
авиакомпании "Финнэр" вежливым и ровным голосом сообщил мне, что самолет
только что улетел, и подтвердил, что Надя Вуорайнен была в списке пассажиров. Я
вернулся на палубу, волоча ноги, как восьмидесятилетний старик, слез по лестнице и
занялся "приручением лисы". Когда она оказалась на воде, я нажал кнопку стартера и
вывел ее мимо понтонов к якорным стоянкам, где причаливали гоночные яхты и
прочая шушера, которая, по мнению Спирмена, могла прибавить ему известности и
увеличить продажу мороженого и летних рубашек. Мы с Дином отдали швартовы, и я
спустился вниз.
На столе салона не было цветов. Вместо них была грязь с верфи:
следы ботинок на палубе, жирные отпечатки пальцев на обшивке. От Нади остался
только слабый аромат ее духов, смешанный с резким запахом свежезаправленного
двигателя. Я достал бутылку "Беллз" и влил в себя полстакана. Теперь вместо
родителей меня окружают чужие люди. Люди, которые хотели меня убить. А я
влюбился в женщину, которая служит в полиции. Вчера жизнь была просто трудной.
Сегодня она разлетелась вдребезги.
В дверь осторожно постучали. Дин спросил:
- Что-нибудь надо делать?
Я покачал головой. От виски у меня в голове стоял горячий туман. Все надо делать.
- Когда подъехало такси, она дала мне это. - Он протянул мне листок бумаги. -
Она плакала.
Это был таллиннский адрес, написанный ее аккуратным почерком. Адрес госпожи
Ребейн. Я встал.
- Спасибо, - сказал я.
Впереди гонки Невилла Глейзбрука. Впереди дознание. Впереди Финляндия,
которую отделяет от Таллинна только Финский залив.
Два дня мы заправляли баки, запасали провиант, подкручивали толстые штопоры,
на которых держалась мачта. На третий день мы с Дином отвели "Лисицу" в пролив
Те-Солент. Перед отплытием я позвонил в Вестминстер Невиллу Глейзбруку.
Дозвонился я на удивление быстро.
- Билл, - узнал он. По голосу было слышно, что он торопится. В трубку
доносился шум голосов.
- Мне придется оставить свою яхту в реке Болье, - сказал я. - Меня это
немного беспокоит. Мне нужен причал, чтобы она не болталась вдоль берега. Один из
моих парней будет на борту. Можно ли прислать туда полицейского?
- Кого?
- Хотите, чтобы я объяснил?
- Ради Бога, не надо. Я спешу на заседание кабинета. - Его голос стал
отдаляться. - Я все устрою.
Дикки и так думает, что я под охраной полиции. Но, имея дело с "Противовесом",
лучше не рисковать.
Через восемнадцать часов "Лисица" пробиралась среди дубового леса,
обступившего речку Болье. Коричневая стеклянистая волна, бурля, отбегала от
кормового подзора. Сквозь листву поблескивали чисто вымытые окна модных
коттеджей. Мы причалили к бую и спустили паруса. По дороге между деревьями к нам
вырулил "зодиак". На борт взобрался кряжистый человек в теннисных туфлях и
анораке.
- Детектив-сержант Эллертон, - представился он.
Я отрекомендовал ему Дина как моего боцмана. Дин сначала удивился, потом
задрал нос.
- Три дня, - сказал я. - Ты главный. Сумеешь приглядеть за ней?
Дин кивнул, как будто каждый-день оставался за главного. Я сел в "зодиак".
Дом Глейзбрука оказался большим бунгало из кедрового дерева, на веранде было
полно народу. Он улыбнулся мне в несколько раз шире и вульгарнее, чем обычно
улыбался публике. Некоторые приглашенные оказались соседями. Он провел меня
мимо них к компании загорелых людей с широкими плечами, квадратными
подбородками и стальными рукопожатиями. Один из моих новых знакомых участвовал
в состязаниях на Кубок Америки в качестве грота-шкотового, остальные трое были
матросами на судне, выигравшем в прошлом году Фастнетскую регату.
- Экипаж, - сказал Глейзбрук.
В меню были кетовый майонез и вино с виноградников Луары. Я не отдал
должного ни тому ни другому. Я волновался. Теперь все казалось не так просто, как
прежде, у Спирмена. Если Глейзбруку не понравится, как я проплыву на его яхте,
никакой Финляндии не будет.
После ленча мы всем экипажем отправились к причалу "Бертон" в Лимингтоне.
Яхта Глейзбрука называлась "Ураган". Это была типичная классическая шикарная
гоночная яхта. Ярко-синего цвета, с острым носом и вздернутым транцем, она
покачивалась у пристани, как гоночный автомобиль высшего класса: мачта с тремя
распорками, палуба - спортивная площадка, оснащенная лебедками ростом с
нефтяную вышку.
На борту был Чарли вместе со Скотто и еще одним верзилой, они готовили яхту к
отплытию. Я тихо поблагодарил его. Он сказал:
- Не за что. Он сам о тебе спрашивал.
Призвание Чарли - делать людям приятное. Трудно понять, говорил ли он правду,
или же выдержал бой как адвокат, чтобы меня взяли в команду. Так или иначе, но меня
взяли.
- Поехали, - сказал Глейзбрук. Двигатель заурчал. Он спрыгнул с пристани на
палубу, улыбаясь специально для фотографов на пирсе. Когда мы выплыли на
середину реки, он проревел:
- Давайте-ка водрузим паруса!
Паруса взлетели на мачту со скоростью, которая повергла бы в трепет команду
"Лисицы": огромные крылья охряного и белого цветов, с веерами тесьмы, бегущими от
галса, шкота и носа...
- Ваша очередь, - сказал Глейзбрук. Он передал мне руль.
На "Лисице" рулевой видит конуру над кубриком, ялик на распорках, крышку
люка, паутину вантов, кливеров и стакселей. На "Урагане" я видел разноцветные
"макароны" линий управления на плоской белой пластмассовой палубе. На миг судно
показалось мне неправдоподобно чистым и аккуратным. Потом руль начал подавать
сигналы, и мне стало не до сравнений.
Племя гоночных пятидесятипятифутовых яхт имеет мало фамильного сходства с
крейсерскими яхтами. Они больше напоминают гоночные шлюпки, как пятисотпятки,
на которых я носился среди буев береговой Англии, когда был подростком. Во
времена, когда создавалась "Лисица", гонки были дополнением к крейсерскому
плаванию. Когда я участвовал в гонках на "Лисице", я думал наполовину о гонках,
наполовину о судне, непрестанно возвращаясь к его слабостям - так язык постоянно
трогает больной зуб. "Ураган" же был новенькой, идеально приспособленной гоночной
машиной, и волноваться было не о чем. Руль говорил, что судно хочет идти вперед. И
мы шли вперед.
Нос поднимался, корма опускалась. Яхта подпрыгивала на волнах, кильватер бил
из-под покатого корпуса, как струя городского фонтана. Матросы у парусов творили
чудеса с лебедками, загоняя внутрь последние, неподатливые, как металл, дюймы
кливера и грота, так что паруса, натянутые до отказа, гнали лодку прямо в глаза ветру.
Полные плечи Глейзбрука появились из люка снизу. Он был штурманом и
тактиком: хорошая роль для владельца, особенно если он к тому же политический
деятель. Лицо у него раскраснелось от удовольствия и от вина и сияло как солнце над
рубашкой от Лакоста.
- Паршивый прогноз, - сказал он. - Юго-западный, шесть-семь баллов. Сильно
падает давление. Может быть, и восемь.
- Вы все еще хотите плыть? - спросил я. В Шербурской гонке нужно плыть всю
дорогу до Шербура и обратно. Пятидесятипятки обычно устраивают гонки вокруг буев
и к вечеру возвращаются в свои безопасные, уютные гавани.
- Конечно, мы плывем, - сказал он.
Я почувствовал прилив в крови адреналина, все тело приготовилось к бою. Во рту
пересохло, руки начали потеть. Через палубу я бросил взгляд на Те-Солент, где
охряные клинья парусов клонились к воде на фоне тусклой зелени острова Уайт. Яхта
была как живое существо у меня под руками. Там, в проливе, был противник,
единственный противник на ближайшие двадцать четыре часа. Под рев воды в
кильватере мы скользили по сине-серым волнам к стартовой линии.
По дороге мы немного потренировались. Экипаж был хорош, лучше не бывает.
Когда "Лисица" делает поворот, ее тридцатитонный корпус не так просто снова
привести в движение.
"Ураган" вертелся, как мустанг, на своем киле-плавнике, и тут же большие паруса
подхватывали его невесомый корпус и мчали вперед, как какую-нибудь шлюпку. -
Паруса надувались. Чарли подошел и встал рядом со мной. На нем были синие
вылинявшие шорты, на плече висел "поляроид", склеенный позеленевшей от соли
бумажной полоской.
- Глянь-ка на них, - сказал он. Катамараны и крейсерские яхты копошились на
стартовой площадке, как поросята на льду. - Прямо "семейные" гонки.
Я кивнул. Сегодня такой день, когда любые выкрутасы могут только навредить.
До старта оставалось двадцать минут. Мы разглядывали другие суда. Там было
еще три пятидесятипятки, они тоже держались особняком, изучая друг друга и нас.
- Все хотят попытать счастья на Кубок, - объяснил Чарли.
- На Кубок?
- Кубок Капитана. Идет отбор. Шербурская регата - негласные отборочные
гонки.
Гласные или негласные, это резко повышало ставки. Кто-то сунул мне в руку
чашку чая.
- Не волнуйтесь, - сказал черноволосый, коротко стриженный человек. - Я не
против того, чтобы проиграть. - Он улыбнулся. Передних зубов у него не было. -
Правда, другие ребята очень даже против.
- Спасибо за поддержку, - поблагодарил я. У него за плечом секундомер
отсчитывал секунды. На судейской лодке грянул выстрел.
Я скомандовал:
- Натянуть паруса.
Паруса перестали хлопать. Яхта так и прыгнула вперед, выдавив глыбы воды с
подветренной стороны.
- Оверштаг, - сказал я и повернул большой, обитый кожей руль.
Гик крутанулся. Вода ревела, когда мы обогнали судейское судно. С наветренной
стороны наравне с нами шли другие пятидесятип
...Поділитися у соцмережах
