Жанр: Триллер
Кровавый удар
... Почему? - спросил я.
- Из любопытства.
- А на чем оно основывалось?
- На любопытстве.
Этот разговор ни к чему не вел. Но мне не хотелось отступать.
- Я не говорил вам, как найти "Лисицу".
- Правда? - удивилась она. - По-моему, говорили. А теперь я искупаюсь, такая
чудная погода. - Ее лицо снова стало оживленным. - Можно мне еще здесь побыть?
- Конечно, - сказал я. Мне хотелось, чтобы она оставалась там, где я могу
задавать ей вопросы снова и снова, по-разному их формулируя, пока не получу ответ.
И еще мне хотелось смотреть на ее восторженное лицо, потому что оно было
прекрасно.
Надя вернулась через минуту. На ней был цельный купальник из какой-то
блестящей ткани. Под золотистой кожей перекатывались мышцы. Тело ее было
крепким и гибким, как у спортсменки. Я смотрел, как она поднимается по трапу,
услышал всплеск, когда она прыгнула в воду. Мне тоже хотелось выйти на солнышко,
поплавать с этой красавицей в прохладном черном Бейсине.
Вместо этого я снял трубку и позвонил Отто Кэмпбеллу.
Пронзительный женский голос, напоминающий лошадиное ржание, ответил:
- Он ушел в горы с командой "Сейлс Апрокемикал". Ах нет, вот он идет.
- Где тебя черти носили? - спросил он. - Я пытался тебе дозвониться.
- Потом скажу, - ответил я. - Мы можем сейчас поговорить?
- А то! - сказал он. - О чем конкретно?
- О "Молодежной компании". О Дикки Уилсоне.
- Дикки совсем свихнулся, - буркнул он.
- Он уволил меня, - сообщил я. - Политики оказали на него давление, и я хочу
знать почему. Кажется, мне придется продать яхту.
- Я смогу тебя просветить. - Он доверительно понизил голос. - Только не по
телефону. Ты можешь приехать?
- Завтра вечером, - предложил я. - Идет?
- Отлично, - сказал он. - Я запишу тебя, а ты за это денек поработаешь со
мной. У меня один парень заболел гриппом.
Я положил трубку. Вытащил бухгалтерские книги и логарифмическую линейку,
сделал кое-какие расчеты по ремонтной смете, пытаясь изображать, будто ничего
особенного не случилось.
Я услышал скрип: это Надя вскарабкалась на балансир*, потом двинулась вниз,
хлопнула крышка люка. Дверь открылась. На Наде поверх купальника было
наброшено махровое полотенце. Она сказала:
* Балансир - двуплечий рычаг в машине для передачи звеньям механизма
возвратных движений.
- Я слышала ваш разговор по телефону. Вы должны продать эту яхту?
Я совсем не знал ее. Вполне возможно, что это она убила Мэри.
- Нет, - ответил я. - Не собираюсь продавать.
Крышка люка задребезжала. Послышался голос:
- Еще чего! Продашь как миленький! - На трапе показалась пара загорелых ног.
Ноги Клодии. - Господи, тут запах, как в будуаре у шлюхи. - Ее серые глаза с
темной каймой окинули каюту взглядом оценщика. Оглядели розы, полированный
стол в поисках недостатков. Наконец остановились на Наде. Нижняя губа Клодии
выпятилась. В кают-компании запахло не только розами. Клодия явно выпила. Она
повысила голос: - А это, насколько я понимаю, сама шлюха.
- Что значит "шлюха"? - спросила Надя.
Клодия пропустила этот вопрос мимо ушей.
- Я была в баре, - сказала она, хотя это было и так ясно. - И оттуда смотрела.
Она загорала на палубе. Голяком. Красивые сиськи, чес-слово. - Глаза Клодии
сузились от ярости. - И ножки что надо. Потрясающая бабец, я уверена. Не хуже
меня.
Я поймал себя на том, что смотрю на нее, разинув рот.
- Скотина! - продолжала она. - Стоит мне на минуту отвернуться, и тут уже от
потаскух нет прохода. А ты не собираешься продавать яхту! Сволочь ты, вот кто!
Я с трудом овладел собой. Чувствительная Клодия - это было неубедительно.
Ревнивая Клодия - более чем убедительно. Значит, она сидела и пила, пока не
озверела от праведного негодования. Теперь ее губа выпятилась до отказа.
- Что такое "потаскуха"? - снова спросила Надя.
Клодия развернула воинственную губу в ее сторону.
- Кто ты такая, дьявол побери?
- Гостья, - ответила Надя. Она по-прежнему улыбалась, но взгляд у нее был
отрешенный, как будто все это не имело к ней никакого отношения.
- Гостья с чемоданом. - Я никогда не видел Клодию такой злой. - Бог мой, -
сказала она. - Розы! - Не успел я пошевелиться, как она схватила вазу со стола и
вышвырнула цветы в мусорный ящик в камбузе.
Надя встала. Я тоже поднялся и сказал:
- Веди себя прилично.
Клодия цеплялась за плиту в камбузе, чтобы удержаться на ногах, от ярости она
чуть не плакала.
- На всех снастях сушатся трусы, на палубе валяются голые шалавы. А она еще
вытирает пыль и подметает. Не иначе как это - чертова любовь. - Клодия открыла
ящик, сунула туда руку и вытряхнула его содержимое, которое со звоном посыпалось
на пол.
Банка с мукой взорвалась как бомба, осыпав все вокруг. Коробка поменьше,
вероятно с перцем, завалилась в ящик со щетками под плитой.
- Прекратите немедленно! - потребовала Надя.
- Никто не смеет со мной так обращаться, - заявила Клодия.
- Выйдем на палубу, - предложил я.
Она уселась и сложила руки.
- И не подумаю.
- Хорошо, - согласился я. - Тогда обсудим все здесь. Твой мистер Пинсли
вовсе не осматривал яхту, а устроил тут обыск. Я хочу знать, зачем и почему?
- Бред, - запротестовала Клодия.
- Я пойду к нему сам, - сказал я. - И спрошу у него.
Она успокаивалась. Понимала, что выглядела идиоткой. Теперь она не знала, что
делать дальше, и решила вести себя как упрямая ослица.
- Я бы на твоем месте пошел в свою контору и принял холодный душ, -
предложил я. - А потом я снова буду задавать тебе вопросы.
- Ты говно, - сказала она.
- Советую тебе уйти.
Она не двинулась с места.
- Ну ладно, - объявила Надя. - Сейчас вы все-таки уйдете.
Может быть, Клодия и собиралась что-то сказать, но вместо этого взвыла от
удивления и боли. Надя схватила ее правой рукой за шиворот и потащила к сходному
трапу. Клодия вопила, Надя действовала молча.
Когда я поднялся наверх, Клодия лежала на набережной, растопырив ноги, а Надя
стояла у перил "Лисицы", посасывая царапину на левой руке. Клодия подняла голову и
пронзила меня убийственным взглядом. Потом она кое-как поднялась на ноги,
стряхнула пыль с юбки и медленно поплелась вдоль берега Бейсина.
Вдруг мне стало ужасно ее жаль. Я-то думал, что служил для нее не более чем
грелкой, отличающейся повышенной активностью. Может быть, это и не так?
Я перепрыгнул через борт и побежал за ней.
Она сказала:
- Что касается меня, то я в порядке, а ты паршивый подонок!
Лицо ее от ярости стало белым как мрамор, и на нем особенно ярко выделялись
алые губы и красные пятна на скулах.
На автостоянке послышался рев мотора. Это был красный "кавалье". За рулем
сидела Надя. Она повернулась и взглянула на меня. Ее лицо ничего не выражало. На
синем жакете было белое пятно. Она подняла правую ладонь, чуть заметно махнула
мне. Потом из-под колес вырвался клуб пыли - и вот она уже отчаянно набирает
скорость по грунтовой дороге.
Фургон был в гараже, а ключ - на "Лисице". Мне сроду ее не догнать.
- Одолжи мне свою машину, - попросил я Клодию.
- Еще чего! - ответила она.
Ключ был у нее в руке. Она спрятала руку за спину. Мы стояли и в бешенстве
смотрели друг на друга.
- Ну пожалуйста! - просил я.
- Сломай мне руку, - оскалила она зубы. Я чувствовал жар ее дыхания на своем
лице. - Возьми пример со своей подружки.
Вздохи ветра в болотных травах заглушил удаляющийся рокот мотора "кавалье".
Клодия улыбнулась - вернее, злобно скривила губы.
- Ты, кажется, остался с носом, - сказала она. - Посмотрите на нашего Билли,
он совсем один. - Покачивая бедрами, она прошествовала к своей "альфе".
Я отвернулся от этой мерзавки и поплелся к "Лисице".
Черепки разбитой посуды я сложил в мусорную корзину. Все какие-то случайные
вещицы. Не так-то легко наладить оседлую домашнюю жизнь, когда в любую минуту
тебе могут позвонить и отправить на другой конец планеты. Но я уже давно упростил
свою жизнь. Бросил работу. Теперь я потерял "Молодежную компанию", Клодию и,
похоже, скоро потеряю "Лисицу".
Ковыряясь на палубе с совком и щеткой, я ощущал острое чувство утраты. Не из-за
Клодии или "Молодежной компании", даже не из-за "Лисицы". Перед глазами у меня
стояла улыбка, озарявшая лицо Нади.
Я дважды подмел пол, чтобы не осталось осколков: на море ведь все время ходишь
босиком по кораблю. Кровь стучала в висках. Наконец я улегся плашмя и начал
нашаривать перечницу под плитой.
Ящик для щеток под плитой - один из многочисленных несусветных прибамбасов
на "Лисице". Это щель чуть шире щели почтового ящика и примерно втрое длиннее. Я
выудил все щетки и принес фонарик со штурманского стола. Его луч осветил
внутренность ящика. Никакой коробочки там не было.
Я в последний раз прошелся лучом по ящику. В угол закатился маленький
цилиндрик. Я выцарапал его пальцами. Это был футляр для фотопленки, весь в белом
порошке. В муке. Внезапно во рту у меня пересохло. Я прислонился спиной к плите и
принялся разглядывать футляр - в надежде, что он расскажет мне свою историю.
На "Лисице" ни перец, ни что-либо иное из специй не хранилось в футлярах из-под
пленки. Джордж Крукас, который делал в Камбодже фотографии к моим репортажам,
много чего таскал в старых футлярах из-под пленки. Я не фотограф, и футлярам у меня
делать нечего. Но именно футляр выпал из ящика, когда Клодия вытряхнула его
содержимое.
За последние часы я несколько раз перебрал ящик. Там не было футляра из-под
пленки.
Если только он не был в банке с мукой. А если он был в банке с мукой, значит, ктото
его туда спрятал.
Я вспомнил постукивания и побрякивания Пинсли, который обыскивал яхту. Я
перехватил его в камбузе. Он не добрался до банки с мукой.
Коробочка, сказала Мэри. Меньше сигаретной пачки.
Примерно с футляр от пленки?
Леннарт Ребейн дал ее Мэри на хранение. Мэри дала ее Дину. Ребейн погиб. Дин
явился на "Лисицу", попав в историю со службой безопасности. Он обещал остаться,
потом успешно удрал. Футляр он оставил. Вскоре после этого "кто-то" разнес в щепки
его берлогу в поисках чего-то. Потом этот кто-то убил Мэри. И пытался убить меня.
Служба безопасности.
Надя Вуорайнен подобрала меня на набережной в Пауни. Она привезла меня
домой. Она пролезла в мою жизнь. Я вспомнил белое пятно у нее на жакете. Очевидно,
она нашла футляр раньше меня и теперь смылась с тем, что в нем лежало. Я не хотел
думать, что меня предали. И тем не менее именно это я и думал.
Я перекатывал в пальцах футляр. Серая пластмасса с легким запахом химикалий.
Дин и ему подобные хранят в таких футлярчиках наркотики. Но в этом были не
наркотики. Он пах пленкой. Внезапно я почувствовал острую потребность поговорить
с Дином, пока он еще жив.
И пока я еще жив.
Глава 9
Мой "Нортон" прибыл из Медуэя на грузовике. Возни с ним предстояло не
меньше, чем на месяц, так что я поехал к Отто в фургоне. Приятно было оказаться в
движении, на открытой дороге. Тому, кто в Пауни швырнул меня в ил, очевидно, было
наплевать, убил он меня или нет. Но глупо думать, что он не попытается еще раз.
В четыре часа дня слева от меня появились черные утесы Кейдер-Идрис, на
которых висели обрывки облаков. В половине пятого я завернул под изогнутый
указатель, золотящийся на фоне зелени леса: "Школа лидеров". Дорога была не столь
изысканна, как знак: судя по ее отшлифованным водой камням, зимой она служила
еще и речкой. Она, извиваясь, карабкалась между хмурыми соснами, а заканчивалась
плоской поляной, усыпанной гравием, с трех сторон которой стояли здания, а
посредине - маленькая серая ферма с длинным дощатым крылом казенного вида.
Небо было цвета цемента. По двору бегали трусцой несколько мужчин в серых
спортивных костюмах. Все толстые, запаренные, такие же мрачные, как небо. За ними
следом трусил Отто Кэмпбелл, одетый в синюю шерстяную фуфайку с холщовыми
нашлепками на плечах и локтях, защитные брюки и альпинистские ботинки.
Вид у него был обычный - будто он сплетен из сухожилий, как хлыст.
- В душевую, - приказал он мужчинам. - Увидимся в маленькой гостиной
через десять минут.
Они поплелись к двери в крыле.
- Первый день, - сказал он. - Кросс три мили. Ничего, молодцы.
Сам он даже не запыхался.
- Кто такие? - спросил я.
- Коммерческий директор и районные управляющие "Глоуб индастриал", -
ответил он. - Пойдем выпьем чаю.
Он жил в сером каменном здании фермы. Внутренние перегородки первого этажа
были снесены. Там стоял длинный стол со стульями, как в трапезной, дровяная печь и
в самом конце - пара кухонных агрегатов. Много лет назад, когда Отто был военным,
а я журналистом, выуживающим из него информацию, он говорил мне, что самым
счастливым временем его жизни были три месяца, которые он прожил на Юконе в
шалаше из соснового лапника. В древней Спарте он бы чувствовал себя как дома. В то
же время его совершенно не волновало, что он фактически лишен уединения. Ему не
приходило в голову, что обитание в одном доме с пятком бизнесменов, постоянно
переругивающихся от усталости и напряжения, может показаться кому-то неприятным.
У печки сидели здоровенный темноволосый мужчина и круглолицая широкоплечая
девица, оба в джинсах, куртках и тяжелых ботинках. Это были инструкторы.
Единственным личным владением Отто была крохотная спальня, она же кабинет, на
втором этаже. Спальня выходила окнами на Кейдер-Идрис, а уюта в ней было не
больше, чем в барсучьей норе.
Мы пошли к нему наверх. Там стоял маленький, аккуратный письменный стол,
железная койка, два кресла и дровяная печь. На стенах были развешаны черно-белые
групповые фотографии: Отто в своем полку, Отто на борту "Вильмы" с кучкой
матросов-стажеров, Отто в школе, с мячом для игры в регби, на лице легкая
самоуверенная улыбка. Была там и фотография женщины: скромное, типично
британское лицо с длинным носом, светлые волосы подвязаны черной бархатной
лентой. Мелисса. Любой, кроме Отто, сразу видел, что скромность ее чисто показная.
Два года назад она истратила его деньги и сбежала в Вентворт с управляющим
бензоколонок Дубаи. Если бы не фотография Мелиссы, все говорило бы, что это
комната либо школьника, либо школьного учителя. Там, снаружи, кто-то поджигает
корабли и тыкает людей мордой в ил. Здесь, у Отто, спокойно и безопасно. С Отто
всегда чувствуешь себя безопасно. Поэтому все, чем он занимался, получалось у него
так хорошо. Он заварил темный, крепкий чай. До семи часов виски здесь не
полагалось. "Это лучше", - сказал он. Он качнул свой жесткий стул назад и закрыл
глаза. Лицо у него было худое, ястребиное, изрезанное глубокими морщинами. За те
десять лет, что я его знал, он почта не изменился. Он был младшим сыном
эйрширского фермера, и в роду у него были сплошь эйрширские фермеры. В отличие
от большинства фермеров, он сразу заговорил о деле:
- Что тебя грызет?
- "Молодежная компания" разорвала со мной контракт.
- О-о! - Он ощупал пальцами свой подбородок. - Это плохо?
- Ни ребятишек. Ни денег. Ни яхты.
- Гнусно, - сказал он.
- Ты хотел что-то мне сообщить, - напомнил я.
Отто - не просто отставной вояка со всеми фокусами крутых парней. Он служил у
султана Омана, а также охранял шкуры других, менее заметных шишек: политиков,
дельцов, торговцев. Он провел немало времени в разных темных местечках, где боевые
ребята делают грязную работу для демократически избранных правительств. Когда я
познакомился с ним, он как раз заправлял одним делом, благодаря которому
"Молодежная компания" заполучила из гваделупской гавани "Вильму" - так
французский генерал поблагодарил за оказанные услуги.
Что это были за услуги, я толком не знал, потому что Отто патологически скрытен.
Почти сразу мы сделались добрыми приятелями, и он уговорил меня взять "Лисицу" и
работать в "Молодежной компании". Мы плавали вместе, работали вместе. Несмотря
на свою скрытность, он мне нравился. Теперь он уже много лет занимался другим
делом, но связи с теневыми кругами у него сохранились. Очень редко он намекал на
информацию, полученную по этим каналам.
Он спросил:
- Билл, ты точно ушел оттуда?
- Точно, - ответил я.
Он отхлебнул чая, скорчил рожу.
- Ну так вот, - сказал он. - Ты совершил промашку. Несколько промашек.
- Так мне все говорят.
- Ты должен понять Дикки, - продолжал он. - Он столько усилий положил на
создание "Молодежной компании", после той истории с "Арпеджио". Он не хочет,
чтобы газетчики растерзали ее на куски.
Я кивнул. Пять лет назад "Арпеджио", корабль "Молодежной компании", затонул
неподалеку от Ньюфаундленда. Было множество жертв. Вскоре после этого
предшественник Дикки, сэр Клемент Джоунз, утонул во время кругосветных гонок.
Были сильные подозрения, что "Арпеджио" затонул по вине Джоунза.
- Организация только начала становиться на ноги, - говорил Отто. - Вот он и
взъярился. Но дело не только в "Молодежной компании".
Мою яхту обыскали. Мэри Кларк погибла во время подозрительного пожара. Дина
Элиота и меня избила служба безопасности. Я сказал:
- Понимаю.
Он не обратил внимания на иронию.
- Позавчера я завтракал в Гвардейском клубе с Джонни Даймоком, - продолжал
он. - Это мой бывший полковник. Он перешел... на другую работу. Ты ведь знаешь.
Я знал. Это значило: он стал человеком-призраком.
- Об этом парнишке Леннарте... Джонни сказал, что он немножко
неуравновешенный, ты, наверное, уже слышал это. Он также сказал мне, что парнишка
вынырнул подышать свежим воздухом.
- Это как понимать? - спросил я.
- Это значит, что он не всегда катался на парусниках, - сказал Отто. - Он
плавал на подводных лодках. На атомных подводных лодках.
- Ну и что? - не понял я. - Всем известно, что советский парусный флот битком
набит подводниками.
Отто прикрыл глаза.
- Сейчас у нас модно думать, что все советские такие милые и очаровательные,
только немного странные. Но у них отличный военно-морской флот. И в частности,
потрясные подводные лодки. А не знаем мы о них, в сущности, ни шиша и хотели бы
узнать. Твой Леннарт только что научился управлять подводной лодкой, он как раз
собирался явиться и кое-что нам рассказать. Собственно, есть все основания полагать,
что он как раз к нам и направлялся, но кончил тем, что закрутился вокруг твоего винта.
В горле у меня стоял ком.
- О-о, - протянул я.
Отто продолжал:
- Так что, может быть, теперь тебе понятно, почему кое-кто не в восторге от тебя.
Насколько я слышал, репутация некоторых людей зависела именно от того, явится ли
Ребейн. Теперь нужно устроить шухер, чтобы свалить на кого-нибудь вину.
Я спросил:
- И о чем шухер? О пьянке на борту?
Он погладил свой твердый красный подбородок.
- Кое-что похуже, - сказал он. - Ходят тихие слушки, будто... ну, в общем,
будто ты сослужил советскому ВМФ небольшую службу. Речь о том, что ты эдак
внештатно работаешь на них. Вероятно, Ребейн проболтался, что собирался
встретиться с тобой. Твой брат, насколько мне известно, тоже не в восторге.
- Так значит, я велел ему выплыть в Медуэй и нарочно переехал его?
Отто кивнул.
- Дурдом, - согласился он. - Полный идиотизм. Но они хотят проучить тебя.
Почва у меня под ногами обратилась в зыбучий песок. Я сказал спокойно, как
только мог:
- Я не прочь встретиться с этими людьми. Кто они такие?
- Не будь идиотом, - буркнул он. - С пьянкой просто не повезло. Небрежность,
не более того. Все те, чье мнение тебе важно, думают именно так. Поэтому сиди тихо
на своей яхте, а язык держи за зубами. Все скоро уляжется.
На улице стемнело. Его лицо плавало в желтом озерце света от лампы.
- Дикки хороший союзник. Не порть с ним отношений. Дикки вернет тебе твой
контракт. - Отто зевнул. - Пора ужинать, - сказал он. - Завтра рано вставать.
Договорились?
Я поднялся.
- Конечно.
Мне не хотелось торчать в Уэльсе. Но он не обязан был рассказывать мне то, что
рассказал. Выложить так много - это было высшим проявлением дружбы.
Мы поужинали с бизнесменами за длинным столом. После этого они начали
строить подвесной мост из картонных трубок, чтобы команда еще больше сплотилась.
На небе сиял Млечный Путь. Я вышел к своему фургону, забрался в спальный
мешок и лежал с открытыми глазами при сероватом свете звезд.
По словам Отто, выходило, что причина моих бед - кучка людей-призраков,
обозлившихся оттого, что потеряли подводника-отщепенца. Я не сказал ему, что Мэри
погибла, потому что эту часть истории ему было не обязательно знать. Ему также не
обязательно знать, что кто-то пытался меня убить. Со своей колокольни он прав: если я
не буду высовываться, все уляжется. Так всегда бывало в бытность мою журналистом:
гоняйся за репортажем, пока он горяченький, и сразу бросай, как только события
начнут блекнуть.
Но я уже не журналист. Я видел, как блестели глаза Мэри, буквально за полчаса до
того, как кто-то напичкал ее героином и сжег заживо.
Дождь тихонько застучал по крыше фургона. Я, конечно, очень благодарен Отто.
Но при таких обстоятельствах я вовсе не собираюсь сидеть тихо.
Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза. Было еще темно. - Пора выходить, -
произнес голос Отто.
Я сунул ноги в джинсы, натянул три фуфайки и вывалился из фургона во двор.
Шел дождь, серый и противный, вершин гор не было видно в тумане. Подопечные
Отто выстроились парами и бегали на месте. Отто делал круги, то и дело облаивая их,
как хорошая овчарка. Наконец они трусцой пустились в гору.
Я не последовал за ними. Пусть Отто бегает кроссы до завтрака, если ему нравится.
Лично я предпочитаю прямые, разумные пути.
Так что я пошел на кухню и позавтракал бутербродом с джемом и крепким чаем.
Потом я принялся бродить во тьме, под соснами, наткнулся на ручей, журчавший на
дне долины, и пошел по течению. На берегу, вдалеке от воды, был лодочный сарай и
тропинка к огромному, похожему на лагуну устью, которое образовала река перед тем,
как влиться сразу за песчаной отмелью в серый залив Кардиган.
Дождь здесь, внизу, был слабее, зато ветер сильнее.
Через пять минут заявились бегуны.
Отто отпер дверь лодочной станции. Пыхтя, бизнесмены вытянули
двадцатишестифутовые гички из сарая на дорожку и поставили мачты: суеты было
много, а умения почти никакого.
- Гонки начинаются, - сказал Отто. - Когда я скажу: "Марш", вы спускаете
лодки на воду. Потом огибаете волнорезы, обходите желтый буй с отметкой "258
градусов" и возвращаетесь к бую со стороны берега. Десять миль. Потом небольшой
подъем.
Гички были деревянные, весила каждая не меньше полутонны. Ветра почти не
было. Они гребли, пока мы не достигли буев фарватера.
Буи были выкрашены в красный цвет. Их линия загибалась впереди по
направлению к порту, делая сложную петлю вдоль отмели.
Вверх взвился люггерный парус - продолговатый кусок холста защитного цвета.
Он со стуком мотался на гафеле*. Впереди порыв ветра гнал с моря белых барашков.
* Гафель - рей, прикрепленный одним концом к верхней части мачты сзади нее, а
другим подвешенный под углом к ней, служит для крепления верхней кромки паруса.
За отмелью поднялся ветер. Вода переливалась через борт.
Экипажу стало холодно.
Это была неинтересная гонка. Мы выскочили в море, подгоняемые ветром. Гичка
кренилась и вихляла на крутых холодных волнах. Экипаж, посиневший и дрожащий,
по очереди становился к рулю. Все они, конечно, шли к победе, но все равно их
тошнило.
Буй был в пяти милях. Мы обогнули его, зайдя вперед на семь или восемь
корпусов. Когда мы плыли обратно, выглянуло солнце. На берегу вздымались горы,
словно огромные пурпурно-зеленые столбы в пятнах от проплывающих облаков. Полэкипажа
лежало на дне с закрытыми глазами. Я спросил ближайшего ко мне
бизнесмена:
- Зачем вам это нужно?
- Учимся действовать в команде, - сказал он. - И лидерству. - Он умолк, его
зубы стучали.
Горы приближались. Мы обогнули береговой буй. Все жиденько прокричали "ура".
Вместо того чтобы отправиться назад, в лагуну, мы повернули на север, к уступу горы
высотой в тысячу футов, выходившему на каменистый берег. У одного из
бизнесменов, толстого и черноволосого, был обеспокоенный вид. И не напрасно.
Отто повел нас на песчаную площадку у подножия утеса. Мы оставили гички на
приколе.
- Так, - сказал он. - Ленч на утесе. - Они быстро взглянули на него. Все были
голодны.
- На утесе?
- На уступе. - Отто улыбнулся: улыбка мальчишеская и немного волчья. - На
высоте двести пятьдесят футов. Идем парами. - Из вещевого мешка, который он
притащил с гички, Отто выудил целое змеиное гнездо веревок. - На старт. Внимание.
Марш!
Минуту все ошарашенно молчали. Черноволосый сказал:
- Я боюсь высоты. - Его звали Гвин.
- Кто не лазает, тот не ест, - сказал другой. Его звали Том.
- Вот именно, - подтвердил Отто.
Пять минут ушло на то, чтобы распутать веревки. Отто тихо сказал мне:
- Там, наверху, есть щели.
Я оказался в связке с Томом.
- Часто этим занимались? - спросил я.
- Приходилось, - ответил он, избегая моего взгляда.
Мы сгрудились вокруг Отто. Он объяснял нам, как цепляться за щели в утесе.
Я не ахти какой альпинист, но и этот утес - не ахти какая гора, особенно если
думать головой. Поначалу нужно было выкарабкаться из валунов. На высоте в сотню
футов пошли горизонтальные плиты, наклоненные градусов на шесть - десять, за них
было удобно цепляться руками и ногами. Я полз вверх по всем правилам, держа
туловище подальше от скалы, таща позади веревку. Через тридцать или сорок футов
отчаянно колотящееся сердце разогнало кровь по всему телу, и холод десятимильной
лодочной прогулки сменился потом. Через пятьдесят футов я сделал остановку,
закрепился и позвал Тома. Он пустился вверх. На фоне узкой полоски песка он казался
совсем маленьким. Он не солгал, сказав, что ему приходилось лазать по горам. Он
держал тело достаточно далеко от скалы, а веревка, привязанная к его альпинистскому
поясу, казалось, ничуть его не стесняла. Когда он второй раз проходил мимо меня, я
стал ощущать что-то вроде уверенности. Справа от меня полз толстый Гвин в связке с
управляющим торговлей, который немного умел лазать, дело у него шло туго. Я
окликнул Гвина, велел наклониться назад, не цепляться руками за скалу, перенести вес
тела с живота на ноги. Он повернулся
...Поділитися у соцмережах
