Жанр: Триллер
Кровавый удар
...син -
заболоченный четырехугольник в несколько ярдов, забранный в гранит. Трудно было
себе представить, что когда-то он служил причалом для непобедимой флотилии.
От былой роскоши здесь остались несколько сараев и мельница. В сараях когда-то
солили мясо, а на мельнице мололи муку для бисквитов. С тех же давних времен
существовала таверна лорда Родни, получившая по непонятным причинам название
"Дыра".
В двадцатых годах рядом с бухтой построили элеватор. В конце тридцатых годов
проложили вполне сносную дорогу до Пултни, по обочинам которой, как грибы,
выросли мелкие фабрики и мастерские. Сейчас они в основном занимались
техническим обслуживанием ближайших ферм и ремонтом яхт.
Со времен Второй мировой войны Бейсин оказался совсем заброшенным. Лишь
изредка суда добирались до его причалов, доставляя товары с восточного побережья.
Потеряв всякую привлекательность для современных большегрузных судов,
Бейсин стал идеальным прибежищем для яхт. Но не тех пластиковых игрушек, что
бороздят ныне прибрежные воды всех морей, беззаботно прыгая с волны на волну.
Бейсин обрел благородную репутацию родного дома старых, видавших виды
настоящих парусников. Некоторые из них, подобно "Лисице", имели славное прошлое,
связывавшее их даже с коронованными особами Европы. Другие были просто
реликтами.
"Лисица" медленно двигалась вдоль набережной. Экипаж глазел по сторонам. В
утренней дымке вырисовывались неясные очертания причала. Затем мы увидели
женщину в пижамных брюках и голубой вязаной кофте. Она приняла переброшенные
нами концы и закрепила их за кольца на причале. Грузно ступая в тяжелых кожаных
морских ботинках, хозяйка причала взошла на борт "Лисицы", и мы пригласили ее
выпить с нами чашечку кофе.
Мои ребята, усталые и притихшие, в последний раз завтракали на "Лисице". Через
час за ними приедет микроавтобус, и каждый возвратится в свою прежнюю жизнь.
Продавец молока Эд принес нам вчерашние газеты.
- Там написано про вас, - с радостью объявил он.
- Черт побери! - пробормотал Пит, раскрывая "Сан".
ДИКИЙ БИЛЛ ЗАБИВАЕТ КРАСНОГО РЕБЕНКА
Я добавил в кофе молока и развернул "Миррор". Снейпу отвели целую полосу. Он
писал, что, в то время как всеми кораблями, участвующими в благотворительном
плавании, управляют профессионалы, я - всего лишь любитель, слишком поздно
включившийся в игру. К концу статьи у читателя не должно было остаться никаких
сомнений в том, что Билл Тиррелл - никчемный моряк, которому ни в коем случае
нельзя было доверять детей. Первоисточник всех этих сведений, конечно, указан не
был, но я сразу узнал тяжелую лапу Дикки Уилсона.
Статья Снейпа завершалась кратким резюме всей моей деятельности, в котором
"enfant terrible"* было самым мягким выражением. Указывалось также, что ужасные
события разворачивались в двадцати пяти ярдах от местонахождения министра
Невилла Глейзбрука, секретарем-помощником которого был мой брат, женатый на
дочери вышеупомянутого министра.
* Ужасный ребенок; человек, смущающий общество своим поведением (фр).
Единственное утешение состояло в том, что нигде не упоминалось о пьяных
подростках. Впрочем, и об этом, без сомнения, Снейп еще напишет.
Кофе был выпит. Завтрак съеден. Мои подопечные навели порядок в каютах и
упаковали свои вещи. Прибыл микроавтобус, чтобы отвезти их в Лондон. Они
прощались со мной по-мужски, без сантиментов. Я смотрел, как они один за другим
влезали в микроавтобус, смеясь и переговариваясь. Вместе с ними должны были быть
Дин и Мэри. Двое, которые мне ближе и дороже других. Где они сейчас? Что делают?
Пит тоже уезжал. Он отвязал свой велосипед от швартовых, приладил к багажнику
видавший виды рюкзак. Я смотрел ему вслед, пока Пит не скрылся за углом элеватора.
К причалу лихо подкатил "форд", из него выскочила пара репортеров. Я был
счастлив, что они опоздали к отъезду моего экипажа. Я даже позволил им себя
сфотографировать.
Потом я вернулся в кают-компанию и включил телефон. Ребята вымыли все, кроме
кофейных чашек. Я выстроил их рядком у мойки - десяток чашек, покрытых изнутри
плотным кофейным налетом. Отмыв чашки, я сварил себе кофе. И тут зазвонил
телефон.
Высокий, вежливый и бесстрастный голос, так хорошо знакомый мне, произнес
неторопливо:
- Билл, старина...
- Кристофер! - откликнулся я, хотя мог бы сказать "Крис". Мой младший брат
любил, чтобы к нему относились как положено, с уважением.
- Почему бы тебе не заглянуть ко мне сегодня? - предложил он.
- Это было бы неплохо, - сказал я, заполняя паузу, чтобы найти предлог для
отказа.
- Я хочу поговорить с тобой о "Лисице"! - властно перебил меня Кристофер. -
Встретимся вечером?
Одна из причин, по которой я порвал с журналистикой, заключалась в том, что я не
хотел больше иметь дела с людьми, подобными Кристоферу. Но по воле нашего отца
он был совладельцем моей любимой "Лисицы".
- Я пробыл в море десять дней, - снова завел я, чтобы сослаться на жуткую
усталость.
- Надеюсь, прекрасно отдохнул! - В голосе брата послышалось раздражение. -
Я в Лидьятсе с мамой. У меня свободный день. Думаю, ты не откажешься от встречи.
- Его раздражение утихло, и это значило, что он взял себя в руки. - Жду тебя в
шесть.
В трубке послышались гудки. Разговор был окончен.
Я достал смазанный жиром револьвер и коробку с патронами и уставился на курок.
Не пора ли... Снаружи доносились звуки Бейсина: визг электропил, крики чаек.
Никому не было дела до матроса Ребейна. Дикки заботился о добром имени
"Молодежной компании" и о собственной выгоде. Кристофер стремился
урегулировать отношения с Глейзбруком. А Невилл Глейзбрук хотел, чтобы не
пострадал его имидж благодетеля. Все искали козла отпущения.
Мэри была бы для этого самой подходящей кандидатурой. Следующим шел я.
"Лисица", не раз сталкивалась с различными предметами. Когда корабль врезается
во что-то вроде лодки, ощущается достаточно сильный удар. Кроме того, тот, кто
находится в лодке, не сидит молча при виде надвигающейся опасности. Тот парень
должен был кричать.
Я отдал команду: "Пошел!" - и в следующую секунду услышал какой-то
непривычный звук. Как будто мы ударились о плывущее бревно. Или о шлюпку. Но в
тот момент Ребейн только-только покидал "Вильму". Как он мог оказаться возле нас?
Конечно, лучше всего было бы поговорить об этом с Мэри. Мэри и Дин - давние
друзья. Он наверняка знает, где ее найти. Но Дин исчез, так же как и Мэри, и найти их
нет никакой возможности.
Медленно и тщательно я проверил, в порядке ли револьвер. Взошло солнце. Стало
жарко - как и положено в июле. Я уселся поудобнее, положив ноги на стул. Я устал, и
мне все надоело.
Три с половиной года назад я приехал в Уэльс, чтобы выведать у Отто Кэмпбелла
информацию о поставках вертолетов в Ирак. Отто нравилось быть на короткой ноге с
теми, кого он называл представителями средств массовой информации. Помнится, мы
сидели в его офисе, и Отто, порядком перебрав виски, делился грязными
подробностями, связанными с иракскими событиями. Под конец он вдруг сказал:
"Почему бы тебе не заняться своим старым парусником?"
Соблазн заняться чем-то конкретным всегда заманчив для журналиста. И как
только мне удалось освободиться от всех своих обязательств перед многочисленными
редакторами, я зафрахтовался в "Молодежной компании".
Мне понравилось плавать с подростками. Они приходили на "Лисицу"
неорганизованной толпой, но быстро всему учились. И среди них встречались такие
яркие личности, как Дин и Мэри. Я настолько полюбил это дело, что три месяца назад
написал прощальное письмо своему последнему редактору Мартину Карру в
"Трибьюн". Я сообщил ему, что навсегда ухожу из журналистики, так как чем больше
мой опыт, тем меньше смысла я нахожу в этом ремесле. В течение этих трех месяцев я
жил в ритме приливов и штормов. Вокруг меня была моя юная команда.
Что-то с грохотом упало. Я открыл глаза. Оказывается, незаметно для себя я
задремал. Грохот, разбудивший меня, донесся с палубы. Я услышал насмешливый
женский голос:
- Есть тут кто-нибудь?
Сверху кто-то заглядывал в мою каюту, блеснула золотистая копна волос. Я с
трудом разлепил губы:
- Клодия.
- Отшельник из Черной Лагуны, - съязвила она. - Что ты делаешь в Бейсине?
Я встал и водрузил кофейник на плиту. Клодия работала на фирму, торгующую
яхтами. Ее собственная восьмиметровая гоночная яхта стояла у причала Бейсина. Она
купила этот дорогой корабль, чтобы удачно вложить капитал. Вложение капитала было
основным двигателем всех начинаний Клодии. Я познакомился с ней месяца два назад
в "Дыре", где она о чем-то спорила с человеком, занимавшимся починкой ее яхты. Мы
быстро сблизились. Через неделю она делила со мной большую кровать на "Лисице".
Клодия не отличалась ни умом, ни мягкостью характера, но у нее были большие серые
глаза и длинные ноги, как у танцовщицы. Часто, лежа рядом с ней, я размышлял о том,
чему обязан своим успехом: собственной привлекательности или непригодной для
обитания Клодии яхте.
Когда я принес кофе на палубу, Клодия полулежала на стуле, подставив солнцу
лицо. Ее ноги покоились на соседнем стуле, смущая рабочего, который неподалеку от
причала махал лопатой над грудой песка, в то время как его взгляд пытался
проскользнуть в тень ее бледно-зеленых шорт от Сен-Лорана.
Я протянул чашку Клодии. Она взяла ее и, поджав ноги, пристроила на колене.
- Какого черта тебе надо? - в упор спросила она.
Я почувствовал, как усталость снова тяжело и неотвратимо наваливается на меня.
- Что ты имеешь в виду? - отбрыкнулся я, хотя прекрасно понимал, о чем она
говорит.
- У тебя премия лучшего журналиста. Ты работал в самых престижных газетах.
Потом все бросил, стал рулевым, связался с "Молодежной компанией" и в конце
концов оказался в Бейсине. Так и собираешься торчать тут всю жизнь? Ни работы, ни
дома и, я думаю, не слишком много денег.
- Но и ты тоже здесь! - Я начинал заводиться.
- На уик-энд, - отрезала Клодия.
- Ну и прекрасно.
- Мог бы придумать что-нибудь получше, чем плавать вокруг Европы с бандами
молокососов. Если уж тебе так приспичило плавать, мог бы делать это по-человечески.
То, что она сказала насчет премии, было чистой правдой. За десять лет
журналистской карьеры я изрядно помотался по свету, добывая ценную информацию и
делая толковые репортажи. За это время мне досталось несколько престижных премий.
Но для меня они ничего не значили. Гораздо важнее были те события, те люди, с
которыми я сталкивался в самых разных ситуациях.
Я вспомнил деревню у подножия гор, бедные домишки, жару и пыль. Это было
арабское поселение, окруженное цепью израильских солдат. Деревенские мальчишки
изводили их, час за часом атакуя израильтян камнями. Солдаты, сжимая стволы
автоматов, злобно глядели на детей. Офицер был молод и неопытен. Ему вовсе не
хотелось торчать тут под лучами палящего солнца и под градом камней. Но рядом
были я и фотограф, и офицер знал, что весь мир будет смотреть на него.
Я спросил:
- Что вы собираетесь делать?
Офицер взглянул на большое фиговое дерево, в тени которого прятались
ребятишки. Он колебался.
Я узнал одного из мальчишек, бросавших камни. Его звали Хасан. Я разговаривал
с ним прошлой ночью. У него не было дома, потому что дом сожгли израильские
солдаты. Хасан с родителями и братьями жил на пепелище в палатке. Бросать камни в
солдат - это единственное, чем он мог отплатить израильтянам за свою покалеченную
жизнь. Дин был чем-то похож на этого арабского мальчишку.
Солнце пекло невыносимо, но мы с Джеком не уходили. И причиной была вовсе не
потребность сделать репортаж. Просто мы знали, что, пока я и Джек с его камерой
здесь, ничего плохого с этими ребятишками не случится.
Я посмотрел на часы. Большая и малая стрелки сошлись на цифре "З". За тысячи
миль отсюда читатели "Трибьюн" ждали информации. А я еще ничего не написал.
Я сказал офицеру:
- Пора уходить.
Он ответил:
- Следуйте за нами.
Пот выступил у меня на лбу, холодный пот облегчения. Мы отправились в
обратный путь. На прощание я помахал Хасану. Он помахал мне в ответ. Последовал
последний шквал камней, и ребята, покинув тень фигового дерева, направились в
деревню. Наш автомобиль медленно полз следом за грязно-зеленым армейским
грузовиком, подпрыгивая на ухабах. Пыль и песок лезли в рот.
- Слава Богу, - сказал Джек.
Я молчал, задумавшись. Когда мы выехали на шоссе, грузовик увеличил скорость,
и скоро на горизонте показался Иерусалим. Я вздохнул с облегчением.
На следующее утро меня разбудил телефон. Голос на другом конце провода
срывался и дрожал - голос Хасана.
- Они вернулись, - выговорил он, - они сожгли деревню. Мой брат ранен в
голову.
Я попытался что-то сказать.
- Свиньи! - выкрикнул Хасан. - Ненавижу вас всех!
Раздались прерывистые гудки. Я стоял босиком на холодном полу, испытывая
тошнотворное чувство вины и стыда. Офицер хорошо знал свое дело. Он знал, что все,
что случится после шести часов, не новость. Он убедил меня в том, в чем я сам хотел
быть убежденным. Во всем был виноват только я.
Снова затрещал телефон. В Иерусалиме меня разыскал Маркин Карр:
- Нужны подробности кровавой драмы...
Я бросил трубку. Вся Англия, все эти почтенные буржуа сейчас жевали тосты с
джемом и между делом готовы были проглотить печальную историю о Хасане. Черт
возьми! Как будто специально, чтобы не особенно повредить их пищеварению, я
согласился уйти слишком рано, и теперь брат Хасана умирал с пулей в черепе.
...Я не хотел сердиться на Клодию. Она прекрасно знала мои больные места, а я так
устал, что был не в состоянии притворяться.
- Какого черта ты сюда пришла, если я тебе так надоел?
- На уик-энд, - повторила Клодия. - Отремонтирую яхту, продам, и больше ты
меня здесь не увидишь.
Она повернулась. Ее серые глаза были холодны и расчетливы.
- Ах так! - сказал я.
- Да, так, - ответила она.
Последовало напряженное молчание. Я всегда знал, что дело для Клодии прежде
всего.
- Может, ты хочешь выпить? - предложила она.
Мне не хотелось спорить. В сущности, она права. Почему бы не выпить?
Мы пошли в "Дыру". Кирк - нынешний хозяин бара - с равнодушной
небрежностью обслужил нас и еще каких-то двух бродяг. Потом мы вернулись на
"Лисицу" и занялись любовью. В сексе, как, впрочем, и во всем остальном, Клодия
стремилась к стопроцентной эффективности. Она была подобна хорошо отлаженному
компьютеру и успокаивалась, лишь выполнив всю программу.
Наконец насытившись, Клодия откинулась на подушку и закурила сигарету.
Секунд пять я сбоку смотрел на ее четкий красивый профиль.
Клодия любила сильных, тех, кто не уступает места на беговой дорожке. Тиррелл
сошел с дистанции, поэтому Тиррелл годился всего лишь для развлечения.
Сектор Газа был для меня шоком, от которого я так и не смог оправиться. Меня
словно подбили на лету. Я был уничтожен морально.
Клодия и я - мы оба были своего рода нравственными уродами. Может быть,
поэтому мы и сблизились.
Я заснул, а когда очнулся, Клодии уже не было.
Я принялся звонить по телефону. Инспектор по делам несовершеннолетних,
наблюдавший за Мэри, не знал, где она находится. Родители тоже не знали и не хотели
знать. Полиция Медуэя, напротив, очень этого желала, но не могла найти ее. Ни один
из номеров, оставленных мне Дином, не отвечал.
В пятом часу я бросил это бесполезное занятие, побрился - впервые со дня прессконференции
в Чатеме, - плеснул себе в лицо пригоршню ледяной воды, надел
кремовую рубашку и темно-синий костюм. В этом костюме я брал мое последнее
интервью у панамского экс-генерала Норьеги. Потом я взял с книжной полки ключ от
своего старого фургона, напялил неизменные рыбацкие ботинки и сошел на берег.
Моя машина стояла на автостоянке. Стартер зачихал и закашлял. Машина была
старая - большой фургон с ржавыми заплатками. Я продал свой "БМВ", когда
покончил с журналистикой. Для перевозки якорных цепей и прочих необходимых на
"Лисице" вещей "БМВ" был слишком мал. Мотор наконец взревел, и фургон, подняв
облако пыли, тронулся с места. Я выехал со стоянки и покатил по шоссе.
Глава 4
Пултни когда-то был маленьким, аккуратным рыбачьим поселком из тех, где
любят проводить время туристы и рыболовы. Пятнадцать лет назад сообразительные
торговцы недвижимостью поняли, чего стоит эта гавань в форме подковы,
спасательная станция и высокие каменные коттеджи. Сейчас дома сменили владельцев
и стоили столько, сколько рыбаки зарабатывали за всю жизнь. Сегодня в гавани
Пултни пара рыбачьих лодок соседствует с десятком пластиковых яхт. Ухоженную,
обсаженную цветами набережную города облюбовали торговцы моделями яхт и
картинами, на которых местные живописцы запечатлели море во всех вариантах.
Среди немногочисленных достопримечательностей Пултни можно назвать магазин
модных интерьеров и рынок. Супермаркет, открывшийся несколько лет назад,
окончательно вытеснил с улиц мелкие бакалейные лавки. В общем, Пултни -
обычный уютный английский приморский городок.
Поместье Лидьятс расположено в нескольких милях от Пултни. В прежние времена
- роскошное частное владение. Но несколько лет назад его последний хозяин,
утомленный борьбой с растущими налогами и ценами на топливо, продал поместье,
уехал в Шотландию и основал там агентство по международному туризму. Теперь
Лидьятс населяют богатые дачники. Центральный дом усадьбы - большой,
элегантный, выстроенный из крашеного кирпича - стоит в конце тихой густой аллеи.
Рядом располагаются капитальные хозяйственные постройки, ныне превращенные в
фешенебельные дачи.
Моя мать и ее муж живут в западном крыле центральной постройки, известной под
названием "Лаун-Хаус". Подъехав к дому, я увидел сразу всех Тирреллов. Милое
семейство в полном сборе. Они стояли на террасе возле французского окна, напоминая
персонажей какой-нибудь сентиментальной комедии. На первом плане Кристофер -
режиссер спектакля, - в элегантных французских брюках и светло-коричневой
рубашке. Рядом с ним его жена Рут, дочь Невилла Глейзбрука, в полосатой блузке и
короткой юбке, обнажающей каприйский загар ее ног. Приятное личико Рут с
полными губками, придающими ей вечно изумленный вид, обращено к Кристоферу,
пепельные волосы откинуты назад и сколоты бархатной заколкой. По другую сторону
стояла моя мать - полная женщина маленького роста с несколько стеклянным
взглядом и неизменным сухим мартини в руке. Рядом с ней я увидел Джорджа -
моего отчима, - волосатого, как тролль. В руках он держал бутылку. Он всегда чтонибудь
вертит в руках, это помогает ему соображать.
Итак, все семейство приготовилось изобразить радость встречи.
Неожиданно я поймал себя на мысли, что отец, увидев этот спектакль, посмеялся
бы от души. Я вспомнил нашу последнюю встречу с ним. Он ждал такси, которое
должно было увезти его из дому и из нашей жизни. Его шкиперская борода торчала
вызывающе, руки были глубоко засунуты в карманы синей морской робы. Я еще
ребенком понял, что мой отец - человек незаурядный, он смотрит на вещи по-своему.
Это было неудобно для многих людей. Но не для меня. Я догадывался, что круг
интересов моего отца - это и есть то, что можно назвать единственно стоящим в
жизни. Но у меня не было возможности узнать его по-настоящему. В те времена, когда
отец был с нами, я еще не дорос, чтобы задавать серьезные вопросы.
Я поцеловал мать и Рут, пожал руку Джорджу, который ощетинил мне в ответ свои
жесткие усы. Мы завели светскую беседу. Наконец Кристофер увел меня от компании.
Мы прошлись по аллее и остановились около клумбы розовых флоксов и поздних
дельфиниумов. Кристофер строго произнес:
- Я очень обеспокоен.
На его лице при этом не было заметно и тени беспокойства.
Когда-то журналистка, бравшая у нас с Кристофером интервью для "Братьев",
традиционной воскресной рубрики "Трибьюн", высказала мысль, что лицо моего
младшего брата - рациональный вариант моего облика. Не такое просторное, как у
меня. Волосы приглажены, тогда как у меня торчат во все стороны. Нос прямой,
подбородок - аккуратный. И все это расположено компактно, а не вразброс.
Кристофер смотрел на меня изучающе.
Я выжидал. Журналисты и рулевые знают, что всегда надо быть настороже и
ждать, пока другие первыми откроют свои карты.
- По поводу "Лисицы", - продолжал брат. - Меня очень встревожил этот
ужасный случай в Чатеме. Журналисты не дают мне проходу.
Я сочувственно кивнул.
- Между прочим, - его начинало раздражать мое благодушие, - я не думаю, что
в случившемся виноват ты или кто-нибудь из твоих юных головорезов.
Мое молчание выражало полное согласие.
Кристофер был политик. Политики не выносят молчания.
- Ходят разговоры о пьянке на корабле. Множество всяких слухов. Пресса,
конечно, все подхватывает и раздувает. Это очень скверно... У меня есть обязательства
как у опекуна, - закончил он после секундной заминки.
Я смотрел на сияющие огнями уютные домишки, бывшие некогда конюшнями. На
ярко-желтом гравии дорожек распластались похожие на огромных причудливых рыб
длинные серебристые машины. Кристофер стоял рядом со мной в своих дорогих
французских брюках и натужно улыбался.
С юных лет мы с ним жили в состоянии холодной войны, прерывающейся
хрупкими кратковременными перемириями. С появлением "Лисицы" наши отношения
обострились еще больше. Отец сделал нас совладельцами корабля, главным образом
для того, чтоб я не продал корабль и не истратил деньги на мотоциклы. Моя доля была
в три раза больше доли Кристофера, но без его разрешения я не имел права
распоряжаться "Лисицей". Правда, я мог выкупить у брата его долю. Двадцать лет
назад это было вполне осуществимо. Тогда "Лисица" была симпатичным, но весьма
устаревшим парусником. Сегодня наш корабль стал раритетом, и цена его равнялась,
может быть, полумиллиону фунтов. Мой отец был помешан на море и знал, что другие
члены семьи не страдают его болезнью. Замысел отцовского завещания "Лисицы"
состоял в том, чтобы парусник навсегда остался у Тирреллов. Однако он, кажется,
плохо знал своих сыновей. Кристофер не любил "Лисицу". Совместное владение
устраивало его лишь как прекрасный способ в нужный момент досадить брату.
- Что ты предлагаешь? - спросил я, стараясь скрыть тревогу.
- Я предлагаю продать "Лисицу", - ответил он, - если, конечно, ты не
намереваешься выкупить мою долю.
Кристофер самодовольно усмехнулся. Он хорошо знал, сколько статей нужно мне
написать, чтобы оплатить четверть такого корабля, как "Лисица".
- Продать? - Во рту у меня стало сухо, сердце гулко застучало.
- Я полагаю, что мы имеем на это полное моральное право.
Я посмотрел, где сейчас Рут. Все там же, на террасе. Она о чем-то беседовала с
Джорджем. Он самодовольно улыбался в свои жесткие усы:
Самое лучшее, что получил Джордж, женившись на моей матери, - это
возможность лебезить перед дочерью министра.
Я снова почувствовал усталость.
- Послушай, если мы продадим "Лисицу", ее купит какой-нибудь богатый идиот.
И все пойдет насмарку: чартерные рейсы в Индийский океан и дети из "Молодежной
компании", которых мы вытаскиваем из тюрем. Если Рут не хватает денег, почему бы
тебе не войти в руководство какой-нибудь компании?
Едва закончив, я понял, что мне не следовало этого говорить.
- Тебе не в чем меня упрекнуть, - заявил Кристофер. - Ты ведешь себя
импульсивно и незрело. Как всегда.
- Если ты решишься нарушить завещание, не забудь, что есть суд и пресса. Ты
готов к этому?
- Суд и пресса и так слишком хорошо знакомы с "Лисицей".
Я спросил в упор:
- Чья это идея?
- Что ты имеешь в виду?
- То, что ты не сам придумал продать "Лисицу".
Глаза Кристофера забегали.
Черт возьми, думал я, что за наказание! Что за несчастье с этим завещанием!
Но Кристофер был Кристофером.
- Как доверенное лицо министра Великобритании, я обязан иметь незапятнанную
репутацию. Как в личной жизни, так и в общественной. - Произнеся это, он чопорно
взглянул на меня.
- Ты всегда выходишь из затруднительного положения за мой счет, - сказал я.
Он криво усмехнулся. Точно такое же выражение лица бывало у него в детстве,
когда ему удавалось схватить последний бисквит.
Продолжать разговор было бессмысленно, и братья Тиррелл направились от
клумбы флоксов и дельфиниумов к поджидавшему их семейству.
С тех пор как я стал рулевым, мне не раз удавалось побеждать в гонках. Если вы
рулевой, вы знаете, что надо сдерживать эмоции и концентрировать всю силу воли на
том, чтобы вырвать победу. Кроме того, я был журналистом, а журналисту необходимо
умение владеть собой. Сколько раз мне приходилось брать интервью у самых
отвратительных людей планеты, и выдержка ни разу не изменила мне. Сейчас этот
опыт оказался очень кстати.
Рут встретила нас улыбкой с изрядной примесью уксуса. Мать оглянулась на
Джорджа и нервно спросила:
- Все в порядке?
Они были женаты пятнадцать лет. За это время он целиком завладел ее телом и ее
мыслями.
- Ну что, мой дорогой? - ласково заговорил Джордж. - Что-то ты совсем нас
забыл.
Вообще-то он считал меня исчадием ада и с удовольствием сплясал бы на моей
могиле.
- Очень много дел, - сказал я.
- Ясно. Читал информацию в "Телеграф". Неприятный случай. Мертвый русский,
да? Ужасно. А главное - все произошло почти на глазах Невилла Глейзбрука. -
Джордж произнес это имя с нескрываемым подобострастием - старый ничтожный
сноб!
Я кивнул ему и повернулся к матери. Она вся напряглась. Уж она-то знала, как
Джордж ненавидит меня.
- Останешься пообедать? - спросила она.
- Я должен встретиться с одним человеком.
Напряжение исчезло с ее лица. Она сказала:
- В этом месяце Джордж едет играть в гольф. Я буду тут одна скучать. Приезжай
меня навестить.
- Постараюсь, - ответил я.
Приличия были соблюдены. Она с облегчением вздохнула. Джордж тоже. Да и я
сам, признаться, тоже. Проговорив еще несколько минут о погоде и о летних отпусках,
мы распрощались. Я поцеловал тех, кого следовало целовать, и направился к машине.
Меня нагнал Кристофер. Я его спросил:
- Какие у тебя планы?
- Я должен подготовить необходимые документы.
- А все-таки, признайся, это идея Рут?
Кристофер вспыхнул.
- Не будь реб
...Поділитися у соцмережах
