Жанр: Триллер
Кровавый удар
..., что она испугана. Ноги у меня начали замерзать. Я не обращал на
это внимания, худшее было впереди. Я сказал:
- Мы не можем подойти к берегу.
Холодный сырой свет луны сочился сквозь громады облаков. Ее лицо казалось
бледным овалом.
- Почему? - спросила она.
- Они не знают, что у нас есть эта лодка, - сказал я. - Если мы выйдем на берег,
они нас найдут. И убьют. Мы плывем в Финляндию.
Она промолчала. Сказать было нечего. Кроме того, что до Финляндии шестьдесят
миль на север, а мы плывем в открытой лодке с пробоиной в днище и со сгнившим
парусом, без воды, без еды и без компаса. И что между нами и Финляндией, невзирая
на гласность, советские пограничные суда охраняют свои территориальные воды.
Я повернул на себя румпель и приспустил шкот. Надутый парус был твердым как
железо, позади руля клокотала вода. Плыть в Финляндию, может быть, не менее
опасно, чем попасть под пулеметную очередь.
Но, по крайней мере, это займет гораздо больше времени.
У берега ветер дул с силой в пять баллов. Когда северный берег скрылся из виду,
ветер достиг шести, при порывах - семи, баллов и поднимал крутые, уродливые
волны.
- Нужно черпать, - сказал я.
- Я боюсь, - проговорила она. Рука у нее была холодная как мрамор.
Я поставил ее за румпель*, метнулся вперед и отдал последний риф. В лодке было
полно воды. Я черпал и черпал ведром, потом вернулся на корму и снова встал за
румпель. Ветер дул мне в левое ухо, с левого борта. За кормой между нами и черной
линией северного берега росла полоска воды. Может быть, нас все еще ищут с
прожектором, но нам его уже не видно. К одиночеству прибавилось ощущение широты
и пустоты открытого моря. Впереди мерцали маяки, бросая беловатый отсвет на серые
облака. Один из них был от нас по правому борту, другой, не такой яркий, впереди.
Мы почувствовали полную силу волн. Нас теперь не вертело штопором, а качало
длинными взмахами. Через десять минут после того, как я вычерпал воду, ее опять
набралось на днище по щиколотку; она плескалась там, усиливая качку. Я сказал:
* Румпель - рычаг для поворачивания руля судна.
- Черпай еще.
Надя застонала. Она медленно потянулась за ведром, наполнила его, вылила за
борт. Она проделывала это снова и снова. Пока ее не стошнило. Потом она снова
начала черпать.
Наконец на траверзе появился первый маяк. Я помнил его на большой карте, на
верхней левой оконечности Эстонии. Карта была в большой, безопасной каюткомпании
"Лисицы", где пахло лаком и ламповым маслом. Следующий маяк
находился на острове, плоской скале, не больше двух миль площадью.
Пройдя его, мы окажемся в открытом море.
Я сказал:
- Откуда этим людям стало известно, где нас искать?
- Кто знает? - Казалось, ей трудно говорить. - Может быть, они меня уже
подозревали, поставили следящее устройство в моей машине.
- Это стреляли полицейские?
- Русские полицейские всегда стреляют мимо, - сказала Надя.
Черт возьми, на сей раз они чуть не попали, подумал я. Но не сказал вслух.
- Почему они стреляли? - спросил я.
- Мы всегда стреляем в шпионов.
- Но мы же не шпионы.
- У тебя есть приятели-шпионы. И кто-то из них сказал Грузкину, что ты здесь.
- А-а... - произнес я. Мы были в открытом море. Смерть грозила со всех сторон.
Мне нужно было задать множество вопросов. Но я спросил только:
- Кто такой Грузкин?
- Человек из КГБ, - ответила она. - Русский. Человек, против которого я
борюсь, и мой народ тоже. В некотором роде он мой начальник. По мнению Грузкина,
если ты знаешься со шпионами, значит, ты и сам шпион, и я тоже шпионка.
Лодка с трудом прокладывала свой путь сквозь волны.
- А радар? - спросил я.
- Не знаю, - ответила она. Ее руки механически двигались, она продолжала
черпать. У меня от румпеля саднило плечо. Я сказал, чтобы успокоить себя и ее:
- Лодка деревянная. Радар не очень-то воспринимает дерево.
Под днище подкатилась волна. Я изо всех сил потянул на себя румпель, стараясь
выправить нос, который норовил развернуться в наветренную сторону. В последний
раз я разворачивался на яхте с Невиллом Глейзбруком. Вода брызнула мне в лицо. Я
слизнул ее языком. Она была почти несоленая.
Мой приятель Невилл Глейзбрук. Который знался со шпионами, сам был шпионом,
по крайней мере, руководил шпионами. Который дал мне адрес Амиаса Теркеля.
Который послал меня в Эстонию. Где мной уже интересовалась полиция.
Я сидел хмуро глядя в ночь и пытаясь справиться с непослушным румпелем. Мне
казалось, что мои мышцы сделаны из раскаленного железа. Я думал: Амиас Теркель,
жаль, что тебя здесь нет.
Мои ноги были по щиколотку в воде. Надя перестала черпать. Она лежала на
боковой банке. Было слишком темно, чтобы рассмотреть, спит ли она. Я окликнул ее,
но она не ответила. Тогда я стал рулить одной рукой и черпать другой. На траверзе
появился второй маяк, потом и он остался за кормой. По правому борту в
антрацитовом небе виднелось слабое свечение. Скоро рассвет.
Мне не был нужен рассвет. Мы отошли от берега незамеченными, потому что
мачта была пятнадцати футов высотой, вместо паруса - обрывок величиной с носовой
платок, а корпуса не было видно среди волн. Но в первую очередь нам удалось это
сделать благодаря ночной темноте. Теперь приближался день, ветер утихал. За
двадцать четыре часа я не сомкнул глаз.
Я думал об отце. Все пытался понять, чего же хорошего в этом грязном, сером
море, почему оно заставило его бросить семью, работу, людей и жить на болоте
жизнью зверя, на которого охотятся.
Я спросил:
- Это был дом твоей семьи?
- Очень давно. - Она отвечала невнятно и монотонно, как будто не могла
пошевелить губами. - Он сгорел в 1941-м.
- Но твои родители там жили?
- Мать долго жила там в избушке. Она была уже очень старая. Она умерла пять
лет назад.
- Как она жила?
- Госпожа Ребейн рассказала бы тебе о "лесных братьях". Она была с ними.
Может быть, она сказала бы, что они были армией. Ничего подобного. Просто старики,
полные воспоминаний о временах, когда они воевали с нацистами и с Красной
Армией. Но все это были одни разговоры. Выпускание пара.
- Кто похоронил моего отца?
Она молчала. Лодка проталкивалась между волнами, ванты стонали.
- Мои родители помогали твоему отцу, - сказала она наконец. - Когда он
появился на берегу, они отвели его к госпоже Ребейн. Потом они начали болеть, и мой
отец умер. Такая жизнь не очень подходит для старика. Мать с трудом передвигалась.
Так что когда твой отец съехал от госпожи Ребейн, он ухаживал за моей матерью два
года. А потом умер. Я не была в восторге от своих родителей, - продолжала она. - Я
была занята своей работой. Долго их не видела. Когда работаешь в полиции, то даже
себе не признаешься, что твои родители - "лесные братья". Я и имя сменила. У меня
было хорошее эстонское имя - Найма Вооре. Для работы в полиции я выбрала
русское имя Надя и финскую фамилию Вуорайнен. Жизнь, которой жили мои
родители, была плохой жизнью, может быть, немного сумасшедшей. Твой отец
сначала хотел сохранить большой корабль. Но это оказалось бессмысленно. Корабль
был слишком велик, и он сохранил только эту лодку. Он умер от пневмонии. После
этого на лодке плавали "лесные братья". Но они к тому времени уже были старые.
- Почему ты пошла работать в полицию? - спросил я.
- Я эстонка, - ответила она. - Я хочу охранять мою страну от русских
бандитов. Это лучше, чем состариться в лесу в мечтах о свободе, с плохим пистолетом.
Но госпожа Ребейн дружила с моими родителями. Когда мой начальник сообщил, что
Леннарт умер, я сказала, что поеду в Англию. Я никогда не видела твоего отца. Мне
было интересно познакомиться с тобой. - Она дотронулась до моей руки. - Я рада,
что так поступила.
Становилось все светлее. Я видел, какое у Нади бледное лицо, видел, как плещется
вода, когда корма лодки поднимается на больших волнах. Я видел и лодку. Она не
была похожа на балтийские лодки.
У корпуса твердый хребет, плоское днище - она напоминала скорее рыбачью
плоскодонку американских индейцев. Я вспомнил слова Амиаса Теркеля. На борту
"Аланда" было две шлюпки. Вроде плоскодонок. Я с новым интересом оглядел лодку.
На транце за штурвалом была привинчена деревянная дощечка. На ней еще виднелась
призрачная позолота названия лодки: "Уильям Тиррелл".
Значит, обо мне не забыли.
Глаза у меня защипало от слез. Я их сморгнул. Впереди расстилалось Балтийское
море - волна за волной металлического серого цвета. И пусто кругом.
Но нет, не совсем.
Примерно в двух милях по правому борту в тусклом рассветном свете показался
серый корабль с плоскими бортами. На корме у него были обтекатели
радиолокационных антенн и приземистая труба, изрыгающая выхлопные газы. На
палубе торчали две пушки. Корабль был слишком далеко, чтобы можно было
разглядеть флаг. Но я и без бинокля знал, что это за флаг. Красный, а в левом верхнем
углу звезда и серп и молот желтого цвета.
Вдруг мне стало совсем тошно.
- Русская канонерка, - сообщил я Наде.
Она не подняла головы, опущенной на руки. Затвердевшие от соли волосы
скрывали ее лицо. Я услышал:
- Issand Jumal!*
* Господи! (эст.)
В лодку снова набралось полно воды. Колени у меня начали дрожать. Русское
судно развернулось право руля на девяносто градусов и, пыхтя, начало отползать.
Теперь к нам была повернута его корма. Надя подняла голову, тупо посмотрела на
уходящее судно.
- Она уходит, - сказала она.
Я не ответил.
Канонерка пыхтела и пыхтела, пока не превратилась в серый спичечный коробок
далеко-далеко, у самого восточного горизонта, залитого розоватым светом. Я
продолжал смотреть вперед, мимо ветхой мачты, мимо высокого носа,
подпрыгивающего на коротких, четырехугольных волнах. Мы плывем уже шесть
часов. Двадцать миль, подумал я. Даже двадцать пять. Почти полпути. Надежда
пыталась затеплиться во мне. Я ее отмел.
Мне не хотелось оглядываться, но я все же оглянулся. На горизонте русское судно
изменило конфигурацию. Теперь оно стояло к нам боком: пушки, труба, антенны.
Какая уж там надежда! Оно повернуло на девяносто градусов лево руля. Сейчас
повернет еще на девяносто градусов влево и двинется к нам. Такая техника часто
используется в спасательных операциях и в войне против подводных лодок. Это один
из лучших способов найти маленький предмет в большом мире.
Внезапно мы перестали быть неприметными, как попавший на бильярдный-стол
светофор.
Страх, как жидкость, затопил все тело, парализовал мозг.
Страх не столько за себя, сколько за Надю. Ну, меня посадят в тюрьму. А она -
сотрудник полиции, обративший оружие против собственного государства. Ее сотрут в
порошок. По правому борту не было видно Эстонии. Впереди не было видно
Финляндии. Только бледнеющий купол неба, металлические волны и серый
пограничный корабль, приближающийся к нам со стороны восхода и глядящий на нас
во все глаза.
Оставалась тонкая ниточка надежды.
Да, канонерка нас ищет. Но в последнее десятилетие двадцатого века, если что-то
ищут всерьез, то не с помощью корабля. Для этого есть самолеты, вертолеты.
В двадцатом веке прочесывать море на корабле - все равно что рыть канаву
оленьим рогом. Для этого есть лучшие приспособления.
На суше над лесом, наверное, кишат вертолеты. Даже если бы люди, которые нас
ищут, знали о существовании лодки, они не подумали бы, что у нас хватит ума
пуститься на ней в шестидесятимильное плавание. Я ухватился за ниточку. Канонерка
не имеет к нам отношения. Она не верит, что мы существуем. А того, во что не веришь,
обычно не видишь.
Я втиснулся на нос лодки, спустил фока-штаг. Мачта опустилась быстрее, чем я
думал. Я вернулся на корму. Надя спросила:
- В чем дело?
Я пошарил в луже воды, нащупал промокшую материю моих брюк, дернул. Из
днища забил фонтан.
- Мы утонем, - сказала Надя. В ее голосе звучал ужас. - Засунь обратно.
- Нет.
Она попыталась вырвать у меня брюки. От морской болезни она стала слабой, как
птичка. Я схватил ее за руку и сказал:
- Смотри сюда.
Надя повернула голову. Канонерка подошла так близко, что видно было, как
пенится вода под ее носом. Она сказала:
- О Боже мой! - голосом, в котором не было ни тени надежды. Вода в лодке
дошла до банки. Я пошарил по дну, нашел течь. Давление воды уменьшилось, оно
уравнивалось по мере того, как лодка погружалась в воду. Я затолкал брюки обратно.
Мы сидели в лодке, полной воды. Я сказал:
- Надень фуражку.
Она надела, надвинула на мокрые, слипшиеся рыжеватые волосы.
Весла были под банкой. Я вытащил их.
- Перекатывайся за борт, - сказал я. - И плыви. Если подойдут близко, ныряй
под лодку.
Свет на восточном горизонте стал лимонно-желтым. Ветер полностью
прекратился. Будет прекрасный день - для тех, кто останется в живых и сможет
радоваться ему. Я подтолкнул к ней весло.
- Возьми, - сказал я. - Держись между кораблем и солнцем.
Вода была холодная, но не ледяная. Я оттолкнулся от лодки, держа впереди себя
весло. В море виднелась голова Нади - маленький темный предмет. Лодка выглядела
как прямая черта среди стеклянистых бугров. Не потерять ее, подумал я. Море
изменило цвет - из серого стало зеленым. Восточный горизонт сиял ярко-шафранным
цветом. Из шафрана выплыл верхний кончик солнца - добела раскаленный ломоть
света, от которого болели глаза.
Я лежал вытянувшись в воде, склонив голову набок. Канонерка была похожа на
большой серый дом, ощетинившийся антеннами. Она скользила на расстоянии
пятнадцати узлов, отгоняя от носа волну с пеной по краям.
Звук винтов был похож на громкое тиканье. Я спрятал голову в зеленую воду.
Плыви мимо, подумал я. Передай им по радио, что в море никого нет, это трата
времени, пусть ищут их в торфяных болотах, с собаками и вертолетами... Тиканье
замедлилось. Сердце у меня тоже чуть не остановилось. Я поднял голову. Мне не
хотелось смотреть, но я должен был видеть. Канонерка встала в своем кильватере. Она
была в трехстах ярдах от меня с солнечной стороны. Волна скрыла ее от меня. Когда я
снова ее увидел за гребнем, она сдвинулась с места. Острый серый нос разворачивался
в моем направлении. На миг он исчез за целой стеной воды. Когда волна прошла, он
был уже ближе.
Сначала я подумал: они засекли нас. Потом до меня дошло, что засекли они не нас.
Дело обстояло хуже.
Они увидели лодку.
Лодка покачивалась ярдах в ста с солнечной стороны. Тиканье в воде стало
быстрее. Они собирались переехать ее.
Балтийское море лежало вокруг - огромный синий диск. Мне хотелось закричать,
замахать руками - все что угодно, только не остаться без лодки посреди этой
пустыни. Но со мной Надя. Если ей захочется помахать рукой, она помашет. Решать
ей, а не мне. Я увидел, как она медленно и легко покачивается на волнах. И не машет
руками.
Под кормой канонерки вскипела белая вода. Судно прыгнуло вперед. Плоскодонка,
качаясь, лежала на воде. Я увидел, как она поднялась на волне, нос выпрыгнул из
воды. Большой серый корпус канонерки, как ножом, пропорол ее, и больше я ее не
видел.
Из-за поручней канонерки послышалось "ура", раздался взрыв хриплого смеха. Не
снижая скорости, она уплыла на юг на подушках из пены, золотясь в лучах желтого
солнца, повисшего на востоке.
Я подождал, пока она скроется из виду. Потом с гребня волны прокричал:
- Надя!
В сорока ярдах с наветренной стороны поднялась рука, потом снова опустилась.
В двадцати милях от берега, держась за свои весла, мы медленно поплыли друг к
другу.
Глава 30
Мы ничего не говорили. Только цеплялись за свои весла, ощущая, как вода
безжалостно высасывает тепло из наших тел. Это будет недолго, подумал я. По
крайней мере, лучше, чем тюрьма.
Волосы Нади облепили голову. Под глазами были жуткие черные круги, желтокоричневая
кожа обтянула кости лица.
- Извини, мне очень жаль, - выдавил я наконец.
Она покачала головой.
- Не будь идиотом. - Она смотрела куда-то мимо меня. Ее глаза стали узкими,
как у кошки. - Вон лодка.
Я резко обернулся. В двадцати ярдах от нас на стеклянистой волне покачивался
предмет, напоминающий гигантский наконечник стрелы. Я поплыл к этому предмету.
- Чертов неумеха, - сказал я.
- Кто?
- Да этот русский. Он пытался ее утопить. Но промазал. - Я радостно
ухмылялся. Значит, нам не надо плыть двадцать миль к берегу. У нас есть лодка.
Полузатонувшая лодка с пробоиной в днище. Но все равно лодка. Я перевалился через
борт и принялся отчаянно черпать, не обращая внимания на судороги в плечах и руках.
У эстонских полицейских глубокие, вместительные фуражки. Эта фуражка больше не
будет красоваться на парадах в майские праздники. Зато черпак из нее превосходный.
Я черпал фуражкой, Надя - ведром. Уровень воды быстро опускался.
Вскоре она уснула. Я перестал черпать, поднял мачту, снял с паруса риф. Снова
дул ветерок, на этот раз западный, дул поперек волн. Я установил стрелку моих часов
по солнцу, определил юг, и лодка легла на курс. В море было пустынно. Корабельная
шлюпка "Уильям Тиррелл" плыла на север, по направлению к свободному миру.
Мне хотелось пить. В последний раз я выпил стакан водки на приеме в
таллиннской ратуше двенадцать часов назад. Это было отвратительное воспоминание.
Нёбо и язык у меня были покрыты чем-то вроде засохшего клея. Я начал клевать
носом. Дважды я просыпался и обнаруживал, что лодку несет ветром, без руля и без
паруса. Я выправлял курс. Потом меня снова одолевала сонливость, и я оказывался на
своем "Нортоне" в пустыне, только, в отличие от большинства пустынь, там было
полно оазисов с широкими, сверкающими озерами чистой воды. Я проезжал на
мотоцикле прямо по озерам, и вода сверкающими веерами разбрызгивалась до неба,
играла всеми цветами радуги, падала вниз с восхитительным плеском. Беда была
только в том, что забрало моего мотоциклетного шлема было опущено, и ни капли
воды не попадало мне в рот. На заднем сиденье ехал со мной отец, он кричал, чтобы я
открыл забрало. Но это значило оторвать руки от руля, и тогда мотоцикл разобьется.
Поэтому я попросил отца помочь мне. А он сказал, что не может этого сделать, потому
что он умер...
Что-то ревело мне прямо в ухо. Я дернулся и проснулся. Передо мной скользила
огромная красная стена. Корпус корабля, грузового судна. Ревела сирена. Я отпихнул
румпель, нырнул под корму, спросонок я плохо соображал. Высоко на корме
развевалось сине-красное полотнище панамского флага. Близко, подумал я. Чуть-чуть
не погибли. Я тихонько выругался пересохшей гортанью. Корабль уплыл к западу.
Я перестал ругаться. Я закричал. Закричал от радости. Наверное, звучало это как
вопль комара. Но зато искренне.
Если оно идет на запад, значит, оно должно быть на северной стороне фарватера.
По левому борту виднелись другие корабли, которые, вытянувшись в линию, шли к
западу. Мы покинули Эстонию и входили в финские территориальные воды. Мое
воодушевление длилось, наверное, несколько секунд. После этого на меня снова
наползла дремота, а тут еще и солнце. Оно давило мне на затылок, как раскаленные
докрасна тиски. Я вцепился в румпель и рулил, ничего не соображая, реагируя только
на ветер в парусах и на угол штопора, которым мы вились по морю. Смотрел я внутрь
лодки, потому что перед глазами у меня развертывалась карта.
Это была мешанина из нескольких карт. Одна из них - морская карта на
"Лисице", на которой была изображена россыпь островов вблизи от берега. Но мешала
мне не она, а другая, из моего школьного географического атласа. Это была карта
солености. Я так и слышал голос старого полковника Максвелла по кличке Ругатель
Берти, учителя географии: "Чертова Балтика почти пресная. Идиотское море.
Недостаточно соленое для нормальной рыбной ловли и недостаточно пресное, так что
хрен напьешься".
Но вот она, Балтика, прохладная и сверкающая в солнечных лучах. Скоро полдень.
А мы не имели во рту ни капли воды уже восемнадцать часов.
Я зачерпывал воду со дна лодки, поливал себя и Надю. Сколько бы соли ни было в
Балтийском море, мне казалось, что она вся осела на мне, прилипла к коже и скрипит в
одежде. Надя лежала недвижно, как мертвая, опустив одну руку на дно. Я надеялся,
что она еще жива. Я очень сильно надеялся на это тем крошечным кусочком мозга,
который был свободен от карт, от руля и от стараний, чтобы сухой воздушный шар,
который прежде был моим языком, не вывалился изо рта и не принялся лакать соляной
раствор на дне лодки...
Поэтому легче было смотреть на лодку.
Я потерял счет времени. Часы превратились в недели. Как будто я всю жизнь стоял
у руля под палящим солнцем. Ничего не было - только багровый кошмар, волны и
рев Балтики, да неровный пульс, едва подталкивавший к голове сгустившуюся кровь.
Вдруг рев как-то изменился.
Поначалу я решил, что дело в ветре. Но звук не становился прежним. Я собрался с
силами и посмотрел за борт.
В пятидесяти ярдах от нас был остров: скалистый, заросший соснами, с причалом,
выдающимся из поросшей камышами бухты. Мы уже проплыли мимо нескольких
островов. Они лежали с наветренной стороны, как загорающие киты. Я изо всех сил
потянул румпель, подошел к набережной и кое-как пришвартовался - пальцы у меня
распухли, как сардельки.
Надя не пошевельнулась. Я потряс ее за плечо. Она пискнула, как кошка. Я сказал:
- Земля.
Она открыла глаза. Остекленевшие, ничего не понимающие. Потом она спустила
ноги на дно. И спросила:
- Какая?
- Финляндия.
- О-о! - сказала она. - А вода?
Я вытащил, ее из лодки. Ноги у нее подгибались. У причала стоял лодочный сарай,
он был заперт. В глубине острова, в рощице из сосен и кленов, поблескивала
черепичная крыша. Дачный коттедж. Наверняка владельца нет. Надя навалилась на
меня, обняв одной рукой за плечи и пользуясь мной, как костылем. У меня и у самого
подламывались колени. Казалось, до коттеджа не меньше пятнадцати миль. Мы
прошли по дерновому газону, по тропинке, обложенной камнями, к веранде, затянутой
сеткой от насекомых. Дверь была заперта. Замок был маленьким и хлипким. Я взял
один из камней, окаймлявших тропинку, и сбил его.
Большая комната была обставлена дачной мебелью. В углу - раковина, кухонная
плита. Вот и кран. Я повернул его. Надя прямиком направилась к нему. Она стала пить
из полоскательницы, шумно прихлебывая, как животное. Я наполнил водой кружку,
выпил, снова наполнил и пошел на разведку.
Я обнаружил душевую. Я чувствовал, как вода из кружки проникает через поры
наружу. Я жаждал душа всем своим существом. И я включил его. Вода была чуть
теплая, из бака на крыше. Я сходил за Надей и привел ее в душевую. Она стащила с
себя одежду, пошатываясь и падая на стены.
- Заходи, - сказала она.
Я разделся и тоже зашел под душ.
Мы стояли в чем мать родила, а на нас лилась вода. Друг друга мы воспринимали
как подпорки.
- Получше, - сказала она минут через десять.
- Да, - согласился я. Вода, барабанящая по моему черепу, успокаивала, как
ничто другое на свете. Дремота застлала мне мозг, как туман. На перилах висело
полотенце. В полуоткрытую дверь я увидел кровать. Я бросился в спальню, вытираясь
по дороге, плюхнулся на кровать, забрался под одеяло.
В голову лезли бессвязные мысли. Я не знал, какой сегодня день недели. Только
надеялся, что владельцы не приедут именно в этот день, а то придется проснуться. Но
у меня были и мысли поинтереснее. Например, по поводу намеков, оброненных
Амиасом Теркелем, и выломанной двери госпожи Ребейн, и могилы возле сгоревшей
развалины. Это был узел, огромный морской узел, туго-претуго завязанный.
Но одна ниточка в нем была послабее. И я точно знал, как за нее дернуть: для этого
нужно отправиться в Турку, город на западном берегу Финляндии, откуда должна
вновь стартовать парусная флотилия. Если, конечно, Пит прибыл туда с "Лисицей".
Добрый старый Пит.
Жужжала муха. Сквозь занавески пробивался свет. Мои веки опустились и больше
не поднялись.
Проснувшись, я не мог понять, сколько времени проспал. Свет по-прежнему
пробивался сквозь занавески. Муха все еще жужжала. В голове у меня был туман. И
рядом лежала Надя.
Ее глаза были открыты. Они казались огромными и темными, почти фиолетовыми
при тусклом освещении.
- Спасибо, - сказала она.
Ее рука под простыней нащупала мою. Взяла ее и положила себе на грудь. Кожа у
нее была шелковая, сосок затвердел от прикосновения. Я придвинулся к ней. Ее
пальцы коснулись моего затылка. Она притянула к себе мою голову и поцеловала
меня. Поцелуй был легок, как ангельское крыло, бесплотен, как облако. Я поддавался.
Это поцелуй полицейского, подумал я. Потом я потерял способность разумно мыслить,
если считать это разумной мыслью. Мои руки начали двигаться сами по себе к ее
затылку, и она вздохнула, вздрогнула и придвинулась поближе. А потом от затылка
вниз, туда, где мышцы переходили в чудесные волны, которые раздвигались легко, как
море, и зыбились, расступаясь. Она чуть слышно простонала мне в ухо. Ее ноги
раздвинулись, впуская меня. Я приподнялся над ней в полумраке. Голова Нади лежала
боком на подушке, губы приоткрылись. Какой-то миг ее раскрытые ладони упирались
мне в грудь. Потом она взглянула на меня, обхватила за плечи и сказала:
- Уже.
Мы лежали в руинах чужой постели и дышали дыханием друг друга. Наконец она
сказала:
- А что будет, когда вернутся хозяева?
Мы выбрались из постели и вместе отправились в душевую. Нам было все равно.
Часы в спальне шли. Они показывали всего шесть, но солнце было уже с другой
стороны. Мы проспали восемнадцать часов.
В кухне нашлась маринованная селедка, ржаные галеты, похожие на летающие
тарелки, и растворимый кофе. Мы сидели рядом за кухонным столом и ели, держась за
руки. Внезапно появилось чувство, что нам немного осталось, ужасное ощущение, что
мы уже провели вместе все отпущенное нам время и почти не заметили, как оно
прошло.
С полчаса мы не говорили об этом, хотя каждый из нас знал, о чем думает другой.
Потом я спросил:
- Куда ты поедешь?
- В Хельсинки, - ответила она. - У меня там живет знакомая.
Следующего вопроса я не задавал. Она сама ответила на него.
- Я обращусь к правительству, - сказала она. - Может быть, мне понадобится
новый паспорт. - Она старалась избегать моего взгляда и смотре
...Поділитися у соцмережах
