Жанр: Триллер
Кровавый удар
... Амиас Теркель, - повторил он названное мной имя и указал грязным пальцем
на другую тропинку, которой я не заметил: - Туда. Туда.
Тропа была узкой. Она вилась по сосновому лесу, достаточно густому, чтобы не
пропускать солнечного света. Земля была покрыта мхом и сухими ветками, по
которым не ступала нога человека. В тени звенели комары. Наверное, годами здесь
никто не ходил.
Через полмили деревья начали редеть. Сосны сменились серебристыми березами,
вокруг стволов росли маслята с коричневыми скользкими шляпками. Сквозь березовые
стволы виднелось что-то зеленое и прямоугольное. Я минут пять брел по направлению
к этому предмету, прежде чем понял, что это крыша из деревянной дранки, густо
поросшая лишайником. Затем я вышел к бревенчатой хижине на берегу крохотной
бухточки с деревянным причалом. К причалу была привязана видавшая виды
алюминиевая лодка с наружным мотором. Около лодки сидел на корточках загорелый
жилистый человек в шортах и чинил сеть. Я вышел из-за деревьев. Было жарко.
Липкий пот струился у меня по лицу и по груди под рубашкой. Я сказал:
- Амиас Теркель?
Человек поднял голову резко и быстро, как дикое животное. Я был в тридцати
ярдах от него, но увидел, что его глаза необычно яркого голубого цвета. Он ничего не
сказал. Он забрался в лодку и дернул приводной ремень мотора. Я бросился к лодке.
Мотор не завелся с первого раза. К тому времени, как он дернул его во второй, я
уже поставил ногу на фалинь.
- Я проплыл тысячу миль, чтобы поговорить с вами, - сказал я. Нос у него был
сплющенный, как у боксера. Губы такие тонкие, что их почти не было видно, зрачки
сужены. Признак безумия, подумал я.
Как у Муссолини.
Он уронил руку.
- Боже всемогущий, - сказал он. Голос старика, казалось, заржавел от долгого
бездействия. - Вы же его сын.
Глава 24
Он медленно выбрался из лодки, словно мое появление так потрясло его, что он
лишился сил. Мы направились к хижине. Из печной трубы шел дым. На солнцепеке
тянулись аккуратные поленницы. Перед фасадом стоял самодельный стол с
единственным стулом. Он сказал:
- Садитесь, - и вошел в хижину. На бревенчатой стене я увидел распятие с
навесом, защищающим от снега. Он принес кофе в эмалированном кофейнике. Вкус у
него был такой, будто гущу заварили не в первый раз. Он сел на камень и сказал:
- Теперь я мало с кем вижусь. Совсем мало.
- Да, - сказал я. Я достал Надину фотографию и подтолкнул к нему через стол.
Он держал ее на расстоянии, как будто был дальнозорок.
- Ага, старый "Аланд". - Он замолчал. Я не торопил его. Если он собирается мне
что-то рассказать, он это сделает в свое время.
Молчание длилось минуты две. Во рту у меня пересохло, и не только от дрянного
кофе. Когда он наконец заговорил, казалось, что он поднялся со дна морского.
- Я помню. Мы были на Готланде. Красили. - Он произнес "квасили", акцент, у
него был такой же заржавелый, как голос. - Плохое было плавание. Они тогда
утонули.
У меня в груди что-то оборвалось.
- Кто?
- Свен и Андре. - Мое сердце снова начало биться.
Он постучал искривленным пальцем по изображению людей в фуфайках и
шерстяных шапках, потом указал на фигуру, размахивающую кистью. - А это я.
Тогда я был счастлив. Дикое было времечко. До того, как Господь наш Иисус сказал
мне, что я должен удалиться от мира и думать о грядущих карах.
Я не смог сдержать нетерпения.
- А мой отец? - спросил я. - Где мой отец?
Он пожал плечами.
- Ваш отец? - сказал он. - Безумец. Он появился с этим кораблем, шхуной, не
знаю откуда, году в 1967-м. Он хотел заработать торговлей. Но, конечно, это было
время дизельных кораблей - времена парусников прошли, и никто в них не видел
произведений искусства, не то что сейчас. - Его голос набирал звучность, как будто с
него постепенно стирали ржавчину. - Так что он не мог зарабатывать перевозками
зерна или леса, как раньше. Ему пришлось зарабатывать перевозками... кое-чего
другого. - Он искоса посмотрел на меня. - Вы сын, - произнес он с нажимом. -
Вы на него похожи. Вам я могу сказать правду.
У меня волосы встали дыбом. Я спросил:
- Что - другое?
Он бросил крошку хлеба зяблику и вперился в меня своими странными глазами.
- Людей, - сказал он.
- Людей?
Он опустил глаза.
- На юго-востоке лежат страны, которые раньше были свободными.
- Литва, Латвия, Эстония, - сказал я. - Там теперь все меняется.
- Может быть, - проговорил он. Голос звучал недоверчиво. - Ваш отец
перевозил шпионов. Он знал людей в Англии, в Америке. Я работал на англичан, за
жалованье. Он был вроде вольнонаемного. Никто ни в чем не подозревал его старую
посудину. Он ловил рыбу, плавал туда-сюда. Радару трудно обнаружить деревянное
судно. Все думали, что он чокнутый. Но он был молодец. Он всегда знал, где он
находится и в туман, и в шторм. Курсировал по самому краю территориальных вод. У
него была на палубе пара шлюпок, с парусами и веслами. Он спускал людей за борт, и
они добирались до берега.
Я заметил, что старик говорит в прошедшем времени.
- Его поймали? - спросил я.
Лицо Теркеля скривилось.
- Русские? Как бы не так! Лентяи паршивые. Они бы и улитку не поймали.
Просто плохая погода и корабль.
- Что же случилось?
Он взял фотографию, вгляделся в нее, как в окно.
- Мы забирали на Готланде эстонца. Все были пьяные, кроме вашего отца. Он не
пил. У него ведь был корабль, понимаете? Мы красили весь день. Была весна, но
плохая ночь, ветер и снег. Ваш отец был без ума от своего корабля. Вечно его красили,
чинили старые, сломанные части. Но денег у него было мало. Некоторые части корабля
- мачты, киль - он не мог починить. И вот мы отплыли в буран. Весенний буран, в
море уже не было льдин. Эстонец, тот, которого мы должны были высадить, - ну,
шпион - испугался. Ваш отец сказал: "Все в порядке, снег - хорошее прикрытие от
русских". Мы отплыли. - Теркель умолк. Он уперся локтями в колени и уставился
вниз, на камни.
Вспухшие черно-желтые облака навалились на черное море, западный ветер выл в
снастях, когда старый бушприт, поднимая брызги, одолевал прибрежные волны. Лед
сковал паруса и канаты. Льдинки смерзлись на густой черной бороде и бровях моего
отца.
Я не хотел слушать, что было дальше. Но все равно услышал.
- У Свена была бутылка, - продолжал Теркель. - Чем больше он пил, тем
страшнее ему становилось. - Теркель поднял глаза. Они были затуманены
воспоминанием, но вовсе не безумны. Глаза моряка. - Да, был буран. Но это не была
такая уж жуткая ночь. Просто ненастная и ужасно холодная. На палубе были две
шлюпки. Вроде плоскодонок, больших плоскодонок, как у рыбаков Ньюфаундленда,
ваш отец брал их на борт, когда нужно было кого-то высадить. Свен и Андре
потребовали, чтобы ваш отец поворачивал назад, к Готланду. Он отказался. Так вот,
они взяли одну из шлюпок на палубе, спустили ее на воду у борта и забрались в нее.
Кричали. И тут волна. На них наскочил корабль. Им пришел конец.
Низкий черный остров то появляется, то исчезает между горизонтальными плетьми
снега. Мачты торгового судна выписывают в небе огромные кривые буквы. Двое
мужчин борются с замерзшим фалом, спускают шлюпку, забираются в нее через борт,
вопят что-то, заглушая вой ветра, дрожат от страха. Человек с черной бородой,
которую рвет ветер, поднимает румпель, он зол, но все же дает им дорогу, гладкую
площадку воды, они могут по крайней мере отплыть. Потом горизонт на западе встает
горбом - это значит, что идет большая волна, вот она приближается, черная и гладкая,
корпус торгового судна взлетает. Человек у руля судорожно крутит штурвал. Поздно.
Мощный борт судна падает в бездну, огромный белый цветок брызг смешивается со
снегом, в реве и грохоте падающего корпуса слышится удар дерева о дерево.
- Мы так и не нашли их, - говорил Теркель. - Потом поднялся ветер. Главная
топ-мачта рухнула, она была вся гнилая. Мы не могли плыть в наветренную сторону.
Нас гнало на восток. Там было рыбачье судно. Ваш отец заметил его огни. Он
отправил нас на борт, меня и эстонца. Две секунды мы стояли борт о борт. Мы просто
спрыгнули. А он остался на своем любимом корабле.
Мой отец, нагнув голову, один на большом деревянном корабле во тьме. Он не
может управлять кораблем в одиночку, ветер воет в снастях, вырывает куски ледяной
воды, швыряет их в него, он весь промок и замерз. Звуки деревянного корабля, стоны
мачт под порывами ветра, глухой зловещий гул воды в глубине корпуса. А посреди
всего этого огромное молчание его мыслей. О чем он думал?
- Это было в пятидесяти милях от Хийумаа, - сказал Теркель. - Эстония. Когда
судно подплывает к этому берегу при большом ветре, от него мало что остается. Даже
если русские не стреляют.
Я попытался представить себе, как судно ударяется о берег, как его тащат волны
прибоя и оно разлетается на куски. Но не видел ничего, кроме темноты.
- Хороший был человек ваш отец, - сказал Амиас Теркель. - Но любил он
только корабли и море. Он любил их так сильно, что перестал видеть Господа. - Он
пронизывающе посмотрел на меня своими яркими голубыми глазами. - Правда... -
Он замолчал, как будто в нерешительности.
- Да?
- Я слышал, что "Аланд" все-таки пристал к берегу. И слышал, что он не погиб.
Внезапно наступила тишина. Я спросил:
- Правда?
- Человек, которого я знал, видел его после этого. В Западной Эстонии.
- Когда?..
Он пожал плечами.
- Пять лет назад или десять. Кто знает? Того уже человека нет в живых. Он умер
от рака в Упсале.
- Что за человек? - Мое сердце отчаянно колотилось.
- Один из наших... бывших коллег. Кто знает, правду ли он говорил...
- Было письмо, - сказал я. - От какой-то эстонки. Она писала, что мой отец
болен и она ухаживает за ним.
Он пожал плечами.
- Воля Божья.
- Я хочу узнать об отце, - взмолился я.
- Мне больше нечего вам рассказать, - ответил он. - Теперь я хочу все забыть.
Если хотите знать больше, отправляйтесь в Эстонию.
- Вы хотите забыть, - возразил я, - а я хочу выяснить.
Он не ответил. Он смотрел на распятие.
- Мой отец жив? - спросил я.
Он не шевельнулся и промолчал.
- Мой отец, - повторил я.
- Я не слышал, что он умер. Прошу вас. Я устал.
- Он жив?
- Вы упрямы, - сказал он. - Как и ваш отец.
- В Эстонии? - спросил я.
- Очень хорошо, - сказал Теркель. - Отправляйтесь в Эстонию.
Он жив, подумал я. Ты говоришь, что он жив.
Я поднялся и зашагал через темнеющий лес. На прощание я оглянулся. Он снова
присел на корточки у причала и стал чинить сеть. Как будто не двигался с места.
В тот вечер мы плыли на юго-восток от архипелага, в Хельсинки. По борту
расстилался мрачный, величественный пейзаж: острова, заросшие соснами, ястребы
над головой, низкие, гладкие от льда скалы.
Значит, мой отец, рулевой торгового судна, у которого были жена и двое сыновей,
попал в шторм. Когда он выплыл, у него уже не было семьи, а был парусник,
бороздящий Балтику со шпионами на борту.
Я сидел в кают-компании "Лисицы" и трижды ошибся, чертя карандашом линии на
карте - такого со мной не случалось пятнадцать лет.
Пришла обида, пусть запоздалая, но обида. Злость застилала передо мной карту и
путала цифры у меня в голове. Как мог человек в своем уме отправиться играть в
пиратов на Балтике, заставив детей, которые его любили, считать отца умершим? С
матерью у него было мало общего. Но я не мог простить его из-за Кристофера и из-за
себя.
Я услышал голос Клодии: "Мог бы найти занятие получше, чем плавать вокруг
Европы с компанией малолетних преступников".
Но мне нравились малолетние преступники. Может быть, много лет назад моему
отцу так же нравились шпионы, которых он возил.
От этой мысли я успокоился настолько, что сумел выровнять курс.
Я случайно увидел свое лицо, которое отражалось в блестящей пластмассе
портлендского плоттера, который лежал на карте. Я не брился с того дня, как покинул
Англию. Борода была черная и густая. Я вспомнил первые слова, произнесенные
Теркелем: "Боже милостивый, вы же его сын".
Сын... Теркель знал о моем существовании. Никто, кроме отца, не мог рассказать
ему обо мне. Отец меня помнил. Но не возвращался.
Этого я не понимал.
Злость улеглась, но не проходила. Я хотел знать, почему он так поступил, и знал,
как я это выясню. Я заметил неловкие, косые взгляды Теркеля.
Я его найду.
Я отложил плоттер, повесил на шею компас и взбежал по трапу.
К северу от нас расстилался низкий серо-зеленый берег. К югу под горячими
бликами солнца сверкало море. Там, за горизонтом, была Эстония. В Хельсинки я
познакомлю Дина с Дикки Уилсоном, то бишь мистером Джонсоном. Из Хельсинки
парусники поплывут в Таллинн, столицу Эстонии.
В Хельсинки приятно приплывать. Только что ты прокладывал себе путь между
серыми скалами к явно необитаемому скалистому берегу, поросшему деревьями. Через
минуту ты видишь большие черно-белые главные буи, качающиеся впереди, как
рыбачья флотилия, а из леса тебе навстречу выступают городские здания.
Мы двигались к порту, кишащему кораблями. Там была вымощенная
булыжниками площадь, ее окружали выкрашенные охрой здания с белыми колоннами.
Перед зданиями виднелись рыночные ряды и стояла толпа. Три или четыре
первоклассных крейсера вышли нам навстречу.
- Народу-то! - удивился Дин. У него был возбужденный вид. Города - его
стихия.
Вдоль набережной располагались парусники. В кубрике квакала рация: слышались
инструкции, как причаливать, и официальные приветствия. Я ощутил минутную
дрожь: в прошлый раз, накануне парадной встречи парусных судов, мы нашли на винте
Леннарта Ребейна.
Я стоял у руля, ощущая сквозь спицы тяжесть штурвала, и смотрел вдоль
бушприта на норвежскую барку, рядом с которой нам велено было причалить.
- Все уже здесь, - заметил Пит.
Два боевых флага "Молодежной компании" развевались среди леса кормовых
подзоров. Одно судно, конечно "Вильма", под водительством Отто Кэмпбелла. Второе
- "Ксеркс". На борту "Ксеркса" плывет Дикки Уилсон.
- Семейная встреча, - сказал я.
- Мотор? - спросил Пит. От солнца нос у него облупился, борода пожелтела, а
брови выгорели так, что их не было видно.
- Нет, - сказал я. - Паруса.
- Есть! - ответил Пит с несвойственной ему официальностью. Я подумал:
интересно, сколько раз мой отец причаливал здесь на "Аланде"?
Борт норвежца вырос перед бушпритом. Дин стоял у нактоуза, косица развевалась
на ветру, вечернее солнце отсвечивало на его начищенной серьге.
- Швартовы готовы?
- Готовы, - сказал он.
Экипаж стоял на палубе с таким видом, как будто делал это каждый день, не
обращая внимания на толпу на берегу. Толпа видела, как пятьдесят пять футов
сверкающего дерева прокладывают в море белую борозду, кренясь под надутым
парусом от восточного ветра, дующего вдоль набережной. Господи, думают они, зачем
паруса, такая скорость?! Он переборщил. Они с нетерпением ожидают треска, с
которым бушприт врежется в полированный борт норвежца.
- Ослабить все паруса! - скомандовал я и повернул штурвал на две спицы в
наветренную сторону.
Паруса "Лисицы" загремели. Теряя движущую силу, она заскользила к норвежцу.
Дин подбросил кормовой швартов, вернул его на эллинг, вздернул на крепительную
планку, чтобы остановить судно. "Лисица" пришвартовалась.
- Спустить паруса, - сказал я.
Не зря я их учил! Паруса со свистом и стуком опустились.
Толпа на набережной зааплодировала.
Мы сложили паруса и прибрали судно. На борт поднялся финский гардемарин,
отдал честь и вручил мне приглашение с позолоченными уголками.
В шесть часов прием в городской ратуше. По этому случаю там будет большой
британский контингент, причем одна из звезд - Дикки Уилсон.
Я вышел в город, отыскал библиотеку и набрался кое-каких сведений о топографии
Таллинна. Когда я вернулся на "Лисицу", Дин смывал соль с палубы из шланга с
пресной водой.
- Мы идем на вечеринку, - объявил я.
Он подозрительно посмотрел на меня. На загорелом лице выделялись зеленоватожелтые
зубы.
- Что еще за вечеринка?
- Там будет мистер Джонсон.
- Елки-палки! - изумился он.
- Принарядись, - сказал я. - Покажешь мне его.
Дин немного подумал, трогая пальцем пятнышко на подбородке. Потом
согласился.
- Ага. Почему бы нет?
Я спустился вниз, облачился в блейзер, повязал галстук "Молодежной компании".
Без пяти минут шесть мы с Дином шагали по вымощенной булыжником финской
территории к ступеням ратуши.
Огромная толпа гудела в просторном зале с лепным потолком, похожем на
свадебный пирог.
- Господи, - сказал Дин. - Ты ж говорил, вечеринка.
- Так и есть, - ответил я.
Он с ужасом вытаращил глаза при виде испанского адмирала с целым иконостасом
на кителе, а потом цапнул два стакана водки с подноса, который проносили мимо. Мне
тоже не нравились такие вечеринки.
Вокруг мелькали знакомые лица. Я поговорил с Отто Кэмпбеллом.
- Рад, что у тебя вышло, - сказал он.
- Еле-еле, - ответил я.
- Я ж тебе говорил. Только и надо было сидеть тихо и ни во что не лезть. Все
улеглось, верно?
- Разве?
- На той неделе я видел моего полковника. Его ребята решили, что от Ребейна все
равно не было никакого толку. А тебя сняли с крючка.
- Очень мило с их стороны.
Интересно, подумал я, какова во всем этом роль Невилла Глейзбрука?
- Завтра гонки, - сообщил он.
- Ну, молись.
- На сей раз не ты рулишь у старика Невилла, - сказал он.
Я не ответил. Я искал в толпе голову со стальными волосами, ниже уровня моих
глаз, и не находил ее.
Толстяк с белым как бумага лицом в синей форме с медными пуговицами
взобрался на эстраду в конце зала и принялся стучать по столу молотком. Наступила
мгновенная тишина, прерываемая только звяканьем стаканов о зубы. Дин обнаружил
бутерброды с копченой кетой. Он загреб пять штук. Человек в синей форме завел
речугу о братстве.
- А теперь, - говорил он, - я хочу представить вам друзей парусного спорта,
которые прибыли к нам издалека.
По эстраде промаршировали знаменитости. Дин оторвался от кеты и проговорил:
- Прямо конкурс "Мисс Вселенная", елки-палки!
И он тоже появился - этакий щеголь в блейзере, во фланелевых брюках с острой
стрелкой, глаза поблескивали, как твердые маленькие сапфиры под широкими
бровями. Дикки Уилсон.
- Ну? - сказал я Дину.
- Что - ну? - удивился Дин.
- Кто это?
- Хрен его знает, - сказал Дин.
Я быстро повернулся к нему и спросил:
- Ты что, никогда его не видел?
Дикки заговорил - такой добродушный, открытый, обаятельный. Дин смотрел на
него без интереса. В аккуратной конструкции, выстроенной в моем мозгу, подломилась
подпорка, потом еще одна. Все здание накренилось. Земля задрожала.
- Не-а, - сказал Дин.
- Это Дикки Уилсон, - объяснил я. - Разве это не твой мистер Джонсон? -
Конструкция зашаталась: вот-вот развалится.
Дин сказал:
- Если это Дикки Уилсон, значит, тот был не Дикки Уилсон. А этого я в жизни не
видал.
И стены рухнули.
Вернувшись на "Лисицу", я стал подъезжать к нему и так, и этак. Но, наверное
впервые в жизни. Дин был непоколебим. Тогда, в Чатеме, он не видел Дикки на борту,
он ведь был внизу, собирался спасаться бегством.
- Слушай, - сказал Дин. - Он был в Чатеме на набережной, этот мистер
Джонсон. Большая шишка, вместе с остальными, понял?
- И он был похож на Дикки?
- Ага, - сказал Дин. - Ну, понимаешь, богатый и старый.
Я начал что-то понимать. Для Дина каждый человек старше двадцати пяти лет,
который обычно носил пиджак, был старым и богатым. В Чатеме таких была сотня.
Если Дикки нечего бояться пленки, значит, кто-то другой велел "Противовесу"
заставить меня замолчать.
Дин, думал я. Сейчас он вахтенный с львиным сердцем. Но вруном родился,
вруном и помрет.
Сколько же в его словах вранья?
Я налил себе виски, плеснул немного воды и выпил залпом. Дин просунул голову в
люк.
- Пошел в город, - доложился он.
Я кивнул, с каменной от злости физиономией.
- Осторожней там, - напомнил я по привычке. На фестивале международного
братства в спокойном городе Хельсинки остерегаться нечего.
Дверь каюты открылась. Вошел Пит. В бороде у него были опилки.
- Пить хочу, умираю, - сказал он. - Ребятишки двинули в город выпить. Пойдука
я за ними, на всякий случай.
У него был слегка встревоженный вид. История в Чатеме не прошла для него
бесследно.
- Я тоже иду.
Между высокими зданиями, тесно прижатыми друг к другу, еще было светло.
- "Водитель Свенсон", - сказал Пит. Так назывался бар.
Мы свернули под неоновую вывеску. Ребята сидели в углу. Я помахал им, сделав
вид, что удивился. Дин навязал на запястье одной из девушек бант из корабельного
каната. Они болтали. Точнее, болтал Дин. Он все время держался компании. С того
мига, как я подобрал его на Аллертонском кладбище, он ни минуты не оставался в
одиночестве. Боялся. На "Лисице" он был в безопасности. Так же как и я.
В дальнем углу бара за стойкой сидел какой-то человек. Когда я взглянул на него,
он быстро отвернулся и стал смотреть в зеркало за бутылками.
- Подожди-ка, - сказал я Питу.
Я подошел к стойке. Тот человек продолжал смотреть в зеркало. У него был
темный острый профиль. Волосы как черная замша. Я сказал легким, спокойным
тоном:
- Давно мы с вами не виделись.
Он обернулся. Скулы у него казались сплющенными, будто он когда-то был
боксером. Жесткие усы, крючковатый нос. Глаза-щелочки смотрели враждебно.
- Вам что-нибудь надо? - спросил он.
- Нет, - ответил я. - Извините. Я вас принял за другого.
Он улыбнулся: быстро, бессмысленно растянул губы. Потом бросил на стойку
деньги и вышел из бара.
- Очень любезный тип, - заметил Пит.
Я допил пиво.
- Пошли, - сказал я. - Завтра рано вставать.
Как бы поймать Дина, чтобы он не врал? Рано утром, подумал я. Когда человек
спит, он не в состоянии врать.
Мы погнали команду обратно в гавань. Вечер был теплый. Они пели "Малл из
Кинтайра".
Человека из бара я видел раньше, в сторожке у ворот замка Варли Фицджеральда в
Хэмпшире.
Этой ночью мы выставили еще одну вахту. Формально это была не моя вахта. Но я
все равно не спал и волновался. В четыре утра я оделся и вышел на палубу. Луна
зашла. Море плескалось о борта. Занимался грязно-розовый рассвет. Это мне
напомнило ночь гибели Мэри.
Коробочка, сказала она. Меньше сигаретной пачки. Разве так говорят о пленке?
Дин, врун поганый.
Я сорвал с люка крышку, спустился вниз. В мужской каюте пахло носками и
сонным дыханием. Дин спал на верхней койке со стороны правого борта. Я схватил его
за плечо, потряс как следует.
- Чего? - сказал он.
- На палубу.
Он поднялся: за недели, проведенные на море, у него выработался рефлекс. На нем
были джинсы и футболка.
- Что ты спрятал в муке? - спросил я.
- Пленку, - ответил он.
- Сколько пленок?
- Чего? - Лицо у него было бледное, волосы торчали, как у огородного пугала.
- Одну пленку?
- Я ж тебе говорил.
Я схватил его за горло, пихнул на ванты. Его дыхание было затхлым со сна.
- Правду! - потребовал я. - А то выставлю за борт. И тебя убьют.
- Господи, - произнес Дин. Он окончательно проснулся.
- Пять секунд, - сказал я. - Четыре...
- Две, - буркнул Дин. - Две пленки.
Я отпустил его шею.
- Почему ты мне не сообщил об этом?
- Черт его знает! - сказал Дин.
Врет, как дышит, подумал я. Так же естественно.
- Из-за тебя погибла Мэри. Ты пытался что-то поправить, явившись на похороны.
Потом отправился в Саутгемптон, на вечеринку к твоему приятелю Дмитрию, чтобы
сделать кому-то предложение, хотя у тебя не было пленки. Хотел, чтобы я поехал с
тобой - присмотрел за тобой, водил за ручку. Значит, ты сказал половину правды.
Если тебя наполовину пристукнут, помалкивай и надейся, что другая половина сумеет
удрать.
- Она была в кармане у мужика с камерой, - сказал Дин. - Лен-нарт ее стибрил.
Не важно, как это случилось. Существовала вторая пленка. Надя нашла обе. Одну
она всучила мне, чтобы я от нее отстал. Другую увезла в Эстонию. Ей-богу, она знает,
кто такой мистер Джонсон. Не повезло мистеру Джонсону.
Я спустился вниз и пил кофе, пока у меня не зазвенело в ушах. Она мне сказала,
что пленка ей нужна для того, чтобы уничтожить ее, чтобы она нигде не выплыла и не
причинила неприятностей госпоже Ребейн. Я ей не поверил.
Я и сейчас ей не верил.
На следующее утро мы вышли из гавани на парад парусников. Торговые суда на
рейде включили сирены. На берегах толпились тысячи людей. Корабли с прямым
парусным вооружением, вроде "Вильмы", выслали команды наверх. Когда каждый
корабль достигал буйков в конце канала, на рее взвивалось облако парусины. Паруса
кренились от западного ветра и скользили в синеву, к югу, к невидимым берегам
Эстонии.
Это, наверное, было впечатляющее зрелище, но зрелища меня не интересовали. Я
думал только о Таллинне.
Парад парусников закончился между двумя канонерками в пяти милях от берега.
От канонерок начинались гонки в Таллинн. Береговая полиция сдерживала флотилию
зрителей, где, казалось, собралось пол-Финляндии.
Контингент "Молодежной компании" двигался впереди, друг за другом в одну
линию: первым - Дикки на борту трехмачтовой шхуны "Ксеркс", затем "Вильма" с
прямым марселем, за рулем Отто Кэмпбелл в шапке, надвинутой почти до длинного
подбородка, а где-то посредине торчит Невилл Глейзбрук.
- Это что, блин, процессия? - сказал Пит.
Но процессия вот-вот распадется. Пройдя канонерки, она должна превратиться в
гонки. Нам нужно было обезветрить парус, чтобы удержаться на линии.
- Ну что, устроим им? - спросил я.
Пит кивнул.
Тихо и мило я сказал:
- Кливер.
Команде уже осточертело шататься без дела под восхищенными взглядами. Кливер
выскочил с такой скоростью, как будто весил два фунта, а не двести. Он взлетел на
наружный фока-штаг, трое парней легли на шпигаты* с подветренной стороны, чтобы
закрепить его. Бомкливер мы тоже подняли.
* Шпигат - отверстие в борте или палубном настиле судна для удаления с
палубы воды.
На минном тральщике справа раздался пушечный выстрел.
- Десять минут, - сказал Дин.
Я заворчал на него. Разговаривать с ним я не желал.
Ветер дул прямо на нас с другой стороны стартовой линии. "Лисица" круто
накренилась, когда я повернул ее на правый галс, носом к площадке воды, которая
открывалась пр
...Поділитися у соцмережах
