Жанр: Триллер
Кровавый удар
...ятки, двигаясь впереди эшелоном.
Никто не уклонялся от курса, не толкался. Рулевой судна с наветренной стороны был,
наверное, в двадцати футах от меня. Я слышал бульканье и бурление воды в
промежутке между корпусами.
- Слишком далеко, - хмурясь, произнес Глейзбрук.
Я едва слышал его. Мое волнение прошло. Теперь в моей голове как бы
расстилалась большая движущаяся карта. Впереди - маленькие суда, толкающиеся и
мешающие друг другу двигаться. За ними - линия больших судов, все в один ряд. А в
отдалении справа, позади флангов на фале судейской яхты, почти неуловимая тень
воды, которая сулит уже не прибой, а ветер.
- "Громовик" догоняет нас, - заметил Чарли.
"Громовик" шел в двух корпусах за кормой с наветренной стороны. Это была
гладкая яхта красного цвета, тоже пятидесятипятка, наследница того "Громовика", на
котором мы с Чарли плавали на Клир-Айленд. Она была построена Эрнестом
Слевином из Хэмбла, главным соперником Чарли. У штурвала стоял Джеймс Диксон,
еще один сорвиголова из Пултни.
- Обгоним его, - пробормотал Чарли. - А то чертов министр следующую свою
яхту купит у Слевина.
Синий корпус судейской яхты остался позади. Человек с белой бородой и в синей
шапке помахал нам. В ответ помахал только Чарли - у него отменные манеры. Потом
мы вырвались в открытое море, и крен стал круче, когда паруса почувствовали ветер, а
лишние пол-узла прилива оказались с подветренной стороны. Это позволило нам
слегка опередить "Громовика". Его паруса задрожали, когда в них попал наш выхлоп.
Теперь мы шли в приливной волне, впереди почти на три корпуса, но нас отнесло
сильно вправо от курса. Я продолжал рулить в том же направлении, пока расстояние не
достигло двухсот ярдов.
- Ну-ка, взяли, - скомандовал я.
Брови Чарли высоко поднялись, образовав две полукруглые арки на лбу, под
торчащими волосами.
- Поворачиваем на другой галс, - сказал я. - Руль под ветер.
Рулевое колесо резко повернулось. Гик звякнул. Мы были на правом борту. За
кормой экипаж "Ущелья" вопил, что мы влезли в их фарватер. Но мы не задели его, и
они это прекрасно знали. Теперь у нас было право идти правым галсом, и один за
другим соперники вынуждены были уступать нам. К тому моменту, как из воды
выступил мыс Те-Нидлз, похожий на сломанный зуб, мы были впереди на четыре
корпуса.
- Зря я заговорил, - посетовал Глейзбрук.
Мы проскочили бурное течение, которое омывает Те-Нидлз. Яхта прошла его с
долгим, низким урчанием, нос подпрыгивал на коротких волнах.
Экипаж "Громовика" постарался на славу. Судно прокладывало себе путь в двух
корпусах от нашей кормы. Оно скользнуло в подветренную сторону, ища
дополнительной скорости, чтобы обогнать нас, но все напрасно. К востоку от маяка,
похожего на красный с белым леденец, мы повернули на юг, к Шербуру, и ветер
перестал быть попутным. "Громовик" сохранял свои позиции.
За нами летели чайки. И флотилия. Через час чайки отстали. Флотилия осталась,
она вытянулась в струнку, напоминая белые клочки, льнущие к голубому морю.
Теперь, когда мы легли на галс, Чарли взял у меня руль. Я пошел наверх и сел на
перекладину рядом со Скотто, который почтительно подвинулся. Прошлой ночью я
почти не спал. Рев и урчание гладкого корпуса в воде действовали убаюкивающе. Я
сложил руки на верхнем спасательном тросе, положил на них голову. Экипаж коротал
время, разглядывая узломер на мачте. Они были не слишком высокого мнения о Чарли
как рулевом. Я думал о Наде. И об ушедшем отце. Они недосягаемы. Боль в ногах
поднималась все выше, пока не превратилась в душевную боль. Я задремал.
Мне снова десять лет. Мы в доках Феликстоу. Отец взял меня с собой - чтобы я
его проводил. Мне не терпелось увидеть корабли. До меня как-то не доходило, что он
уплывет на одном из них, а я останусь. Отец возвышается высоко надо мной на
капитанском мостике. Я машу ему. Он меня не видит. Во сне он выглядел точно так,
как на фотографии, - в застегнутом бушлате, с бородой патриарха. Он смотрел прямо
перед собой, в будущее, где для меня не было места.
Корабль отплыл. Я знал, что больше никогда не увижу его.
Горячая влага давила мне на глаза изнутри. Я плакал.
Что-то разбудило меня. Сновидение исчезло. Я сидел на перекладине яхты
Глейзбрука с экипажем из дюжины громил, и у меня по лицу текли слезы.
Ветер мне помог. Он сорвал гребень с волны и подбросил его большим комком -
внезапно горячая соленая вода на моих щеках сменилась холодной соленой водой.
Ветер переменился на западный и посвежел. Он стал иным, прохладным. Море
тоже переменилось. Синева исчезла. Теперь оно было тускло-серым, как бетон под
низким небом, закрытым свинцовыми тучами.
- Хреновое дело, - сказал Скотто. - "Громовик" прорвался.
Я посмотрел на него, пытаясь понять, заметил ли он что-нибудь. Его широкое
загорелое лицо было, как всегда, невозмутимо.
- А прогноз? - спросил я.
- Шесть-семь баллов, - ответил он. - Может быть, восемь.
Я повернул голову, чтобы взглянуть на шпангоут четырехраспорочной мачты, где
крепился огромный полупрозрачный фок. Я бывал в сильных штормах на маленьких
судах. Но после мощного деревянного рангоута и ременных снастей "Лисицы" эта
паутина из стали и сплавов казалась очень ненадежной.
Скотто пробормотал:
- Министр не в восторге от "Громовика".
Позади меня кто-то произнес:
- Если вы хорошо поспали, может быть, вернетесь к рулю? - Глейзбрук был на
своем месте - лучшем месте на яхте, голова и плечи торчали из люка каюты. Он
жевал толстую сигару, протягивая мне в белой лапище чашку кофе.
В кофе был бренди. Он ударил мне в кровь, как напалмовая бомба, и прогнал
тоску. Кожаная обивка руля так и прыгала под руками, яхта казалась полудиким
животным, которое вот-вот выйдет из-под контроля. Или будто "Ураган" - вишневая
косточка, а ветер и сопротивление моря - два гигантских пальца, которые сдавливают
ее и выстреливают ею вперед. Почти все паруса были подняты.
Солнце стояло низко над горизонтом. Чарли с левого борта вперил свой бинокль в
"Громовика". Он резко выделялся на бирюзовом пространстве воды. Парус был
охряным треугольником величиной с почтовую марку. По мере того как я на него
смотрел, он, казалось, рос.
- Они теряют силы, - заметил Чарли. Даже невооруженным глазом я видел рябь
на парусах. - Зарифляют.
Все молчали. Последний луч солнца погас. Море было такого же цвета, как
Аллертонское кладбище, где среди полинявших пластмассовых венков лежит Мэри.
- Догоним, - сказал Невилл Глейзбрук.
- Можно угробить яхту, - предупредил Чарли. Ветер трепал его жесткие черные
волосы так, что они лезли в глаза.
- Бог с ней, с яхтой, - махнул рукой Глейзбрук. - Как насчет спинакера?
Чарли пожал плечами:
- Это ваша мачта.
- Она сломается?
- Зависит от рулевого.
Глейзбрук перевел взгляд на меня.
- Я привык к строптивым судам, - произнес он. - Ну, давайте.
Погода была неподходящая для спинакера. Но Чарли прав: это мачта Глейзбрука.
Мачтовый и палубный матросы засуетились вокруг ускользающего треугольника
на переднем конце. Хотя ветер дул с траверза, воды там хватало.
- Чушь собачья, - сказал я Чарли.
- По просьбе владельца, - отозвался он с непроницаемым лицом.
С резким треском ветер наполнил полотнище паруса. Пятидесятипятифутовый
корпус "Урагана" сильно накренился на подветренный бок, судно пыталось выпрямить
нос по ветру. Я навалился на штурвал, борясь с тоннами воды, бьющимися о руль. Изпод
киля набежала волна, выпрямила судно, вернула его в фарватер. Я удержал его
там.
Это было захватывающее плавание. Судно рвалось вперед, скользя на жестких
крыльях белых брызг, которые с ревом и грохотом отскакивали от его гулких высоких
бортов. Я чувствовал гигантский напор ветра в парусах. Его было даже слишком
много. Все, что я мог делать, - это следить за темной волной, предвидеть ее и
отпускать руль на миллиметр, чтобы удерживать судно в фарватере. Рули понемногу,
говорил мой отец тогда, в Норфолке. Сейчас он гордился бы мной. Только попробуй
налечь на руль, и эти гигантские молоты ветра, бьющие с северо-запада, выдернут из
судна оснастку, как бутербродную палочку.
Мы обогнали "Громовика" с такой легкостью, словно бы он стоял на месте. И тут
начались неприятности.
Лицо у меня болело оттого, что я все время косился по сторонам, пытаясь угадать,
какую еще каверзу затевает море. Некоторые догадки приходили чудом, через
подошвы ног и коленные суставы. Кое-что мне удавалось увидеть. Но ветер крепчал, а
темнота сгущалась. И глаза больше ничего не различали. К десяти часам сила ветра
достигла семи баллов, а волны превратились в горные массивы с острыми гребнями,
которые швыряли к подножию белые водяные лавины. Мы два часа плыли со
скоростью больше тринадцати узлов, что сильно превышало корпусную скорость, и
это было великолепно. Но наверху у перил было темно и сыро, и отменным был только
холод.
Впереди и по правому борту в небе виднелось легкое сияние. Кто-то обратил на
него внимание. Еще кто-то заворчал. Может быть, заворчал от облегчения, потому что
светилась атомная станция за мысом Аг, а это значило, что мы приближаемся к бую
Ш-1, то есть к месту поворота. Полпути пройдено.
Невилл Глейзбрук появился снизу. Он сказал:
- Почти приехали.
Его сигара потухла на свистящем ветру. В кромешной тьме на миг сверкнул огонек
зажигалки.
Нет, не совсем на миг.
Пламя вспыхнуло у меня перед глазами ярким кроваво-красным пятном. Вокруг
пятна была черная, непроницаемая ночь. Следующая волна, поднимаясь, не блеснула
передо мной. "Ураган" мчался по морю со слепым рулевым.
Руль вильнул, и яхта не попала в волну. Она споткнулась. Нос повернулся.
Штурвал отчаянно завертелся, спицы заколотили меня по пальцам. Разворачивается,
подумал я. Судно разворачивается. Ветер сбоку врезался в большой спинакер. Я вопил:
- Грот!
Палуба ходуном ходила под ногами. Внизу слышался грохот, громкий и гулкий,
как от обвала. Люди что-то ревели. Палуба сделалась вертикальной, грот - большим
белым треугольником, прижатым к черной воде.
- Спинакер! - орал кто-то.
Грот бессильно трепыхался. Спинакер, наполненный водой, удерживал судно в
лежачем положении. Когда зрение вернулось ко мне, я увидел, что мачта облеплена
людьми.
Ворот спинакера накренился на подветренную сторону и был на шесть футов в
воде, море там бурлило, как вода в стиральной машине. Люди и мачты тянули фалы,
пытаясь опустить парус.
Я обнаружил, что стою на покатой стене кубрика, которая приняла горизонтальное
положение. Рядом со мной голос Чарли прокричал:
- Берегись!
В кубрике была вода. Должно быть, она льется в люк. Поэтому темная крупная
фигура пытается отбросить крышку люка. Невилл Глейзбрук. Кто-то у мачты отчаянно
завопил. Послышался тупой, тяжелый грохот, от которого весь корпус завибрировал,
как басовая струна. Мачта быстро выпрямилась. Я обнаружил, что лежу на спине.
Невилл Глейзбрук не слышал предупреждающего крика. Когда палуба приняла
горизонтальное положение, он как раз нагнулся. Я увидел, как его туловище бросило
вниз, а ноги - вверх. Кое-как поднявшись на ноги, я ждал, что спасательный ремень
удержит его.
Но на нем не было этого ремня.
Он покатился по палубе и сорвался прямо в ревущее море.
У меня сработал инстинкт. Я прокричал:
- Человек за бортом! - сорвал спасательный буй и швырнул в воду. Ветер выл,
море ревело, но голоса смолкли. Внезапно все забыли о гонках. В темноте мерцал
огонек буйка. Ветер пытался потопить его, относил в подветренную сторону, несмотря
на его плавучий якорь. В животе у меня похолодело.
- У него есть спасательный жилет, - сказал Чарли.
Это он думал вслух. Когда такой ветер швыряет тебе в лицо такие волны, утонешь
за десять минут, и никакой самый замечательный жилет не поможет.
- А траловые канаты? - спросил я.
- Спинакер еще за бортом.
- Блядство, - сказал кто-то. Не так просто вытащить спинакер на борт. Пока
парус и все переплетение шкотов, вантов и фалов не будет на борту, нет смысла
заводить двигатель, если только мы не хотим сломать винт.
Что-то ударилось о палубу у меня под ногами. Я посмотрел вниз.
У "Урагана" был открытый транец, так что при необходимости вода из кубрика
стекала быстро. Там внизу что-то было, торчало в открытом конце кормы,
вырисовываясь на фоне белой пластмассовой палубы. Я тупо уставился вниз, голова у
меня была как будто набита цементом. Оттуда появился какой-то моллюск: щупальца,
длинное темное тело. Оно начало скользить за борт, обратно в море.
Наконец в моих мозгах что-то сдвинулось. Я понял, что это такое. Я нагнулся и
ухватился за этот предмет.
Что-то холодное и мокрое. Но все же это человеческая рука. Набежала волна,
подбросила корму высоко в воздух. Рука была невыносимо тяжелой. Но я не выпускал
ее. Теперь рядом был Чарли, он ухватился за предплечье. В транце появилась голова.
Кто-то зажег большой фонарь. Мы увидели Невилла Глейзбрука, при внезапно
загоревшемся свете его лицо было цвета гипса. Он был жив.
Я обнаружил, что снова действую как на автопилоте. Мы стянули с него одежду,
оттащили вниз его дородное белое тело, укутали в хрустящие серебристые
спасательные одеяла и влили в рот горячий чай.
- Дайте сигару, - сказал он. Кто-то протянул ему сигару. - Он взглянул на
меня. - Хорошо, черт возьми, хоть у кого-то на этом судне есть глаза. У нас что,
гонки или прогулка? - Он откинулся на койку. Его лицо сразу осунулось.
Повезло тебе, подумал я. Дьявольски повезло.
Я снова поднялся по трапу. После этого мы взяли три рифа на гроте, натянули
кливер номер пять на фока-штаг и двинулись на мерцание буя Ш-1.
Мы обогнули его. Мы шли против ветра, в ревущей тьме по направлению к
Бембридж-Ледж, следующей отметке, в шестидесяти с чем-то милях пути. Плечи у
меня болели от штурвала, колени, казалось, вот-вот подломятся. Это от шока.
Спинакер вывел нас вперед, а весь эпизод "министр за бортом" занял не более пяти
минут. Чарли взял у меня руль.
- Пойди приляг на часок, - сказал он.
И действительно, больше я ни на что не годился. Я спотыкаясь пошел вниз.
Там все было белое и пластмассовое, мокрое от конденсации, ревущее, когда
большой корпус подпрыгивал на волнах.
Я проглотил несколько таблеток глюкозы, забрался с кучей одеял на одну из
верхних коек и натянул защитное полотенце, чтобы не скатываться на палубу.
Министр лежал на нижней койке, спеленутый, как мумия. Мои веки начали
медленно и тяжело опускаться.
- Спасибо вам, - произнес голос внизу. Голос Невилла Глейзбрука. - Я бы не
удержался. Я тонул. - Он засмеялся. - Ваш брат помогает мне в парламенте, а вы
спасаете на водах. Ваш отец был бы доволен.
Судно было наполнено ревом моря, шумом ветра. Завеса сна мигом отдернулась.
- Мой отец?
- Я с ним работал, - сказал он. - После войны.
- Он не интересовался политикой.
- Нет. - Он замолчал, слышен был только дикий рев моря и ритмичный звон
посуды в ящике. - Во всяком случае, парламентской политикой. Но Европа после
войны... знаете ли, это было довольно странное место.
Я подумал о фотографии.
- Особенно страны Балтии.
Он усмехнулся иронично.
- Журналист, - сказал он.
Я спросил:
- Вы когда-нибудь говорили Кристоферу, что знали нашего отца?
- Он об атом не спрашивал.
- Каким он был?
- Я его толком не знал. Никто его не знал. Уж об этом он позаботился.
Я был разочарован. "Ураган" прокладывал себе дорогу в волнах.
- Он как-то сказал мне одну вещь, - продолжал Глейзбурк. - Он говорил о вас и
о Кристофере. Он сказал, что вашему брату нужно столько помощи, сколько ему
окажут, а вам - столько, сколько вы примете.
- И вы стали помогать брату.
- Он сам себе помог. Женился на моей дочери. - Голос его звучал не поминистерски.
В нем была откровенность, которую я слышал у людей раньше в дурных,
опасных местах - у мужчин и женщин, которые отчаянно напуганы. Они в таких
случаях не считают нужным притворяться дальше, чтобы скрыть от себя правду. - Он
был очень... полезен.
Я почувствовал, что мне хочется вступиться за Кристофера. Это было очень
странное чувство.
- А какой именно работой вы занимались вместе с моим отцом?
- Этого я не могу сказать.
- А вы что-нибудь знали... о том, как он умер?
- Нет. Мы перестали общаться в середине шестидесятых.
- У меня есть фотография. Взгляните на нее. Может быть, вы кого-нибудь
узнаете?
- Я - нет... - ответил он. Его голос стал невнятным. - Но, может быть, кое-кто
из моих знакомых сможет.
- Я пришлю ее вам.
Через несколько секунд он захрапел.
Я лежал, глядя на крышу палубы; мне казалось, что вместо глаз у меня
раскаленные докрасна мячи для гольфа. Насколько мне было известно, в 1950-е и 1960е
годы в Восточной Балтии действовало очень мало разновидностей политиков. Там
были сталинисты. Были разрозненные группки балтийских национальных движений.
И еще были люди-призраки.
Глава 21
Мы выиграли гонки, обогнав остальных на пять миль. Кто-то по радио сообщил об
этом газетчикам. Они ждали на краю пристани в Бертоне. Глейзбрук тряс мне руку и
рассказывал им, что я не только выиграл для него гонки, но и спас ему жизнь. Когда
мы подходили к берегу, его рвало, но когда он усаживался в черный "даймлер", его
можно было принять за футболиста, отбывающего на очередную тренировку. Он
подмигнул мне, позируя перед фотографами, и сказал:
- Будем держать связь!
Я видел, как его лысая голова поникла, когда машина отъезжала. Майк Снейп из
"Миррор" был тут как тут. Его длинный любопытный нос покраснел то ли от солнца,
то ли от выпивки, которой от него разило.
- После Чатема кое-что изменилось, верно? - спросил он. - Теперь вы лучший
дружок министра. А на следующей неделе дознание по поводу русского мальчишки. -
Его маленькие глазки злобно поблескивали. - Есть связь?
Я хотел от него уйти. Но в таком случае он напишет то, что ему заблагорассудится.
- Конечно нет, - возразил я.
- Ох! - сказал он. - Боже ты мой! А я вот что решил. Вы переехали этого
мальчишку, и министр при сем присутствовал. А ваш брат - его личный
парламентский секретарь. И к тому же ваш экипаж был пьян. Вот я и подумал: что,
если важные шишки, как всегда, будут заодно и прикажут всем на дознании вести себя
спокойно и не наступать ни на чьи важные мозоли?
- Гениально, - подивился я. - Да будет вам известно, на дознаниях имеются
присяжные. Когда вы узнаете, как можно обработать присяжных, расскажите мне, я
напишу об этом статью!
- Очень остроумно, - скривился он.
- Таковы законы страны, - сказал я и прошел мимо него, туда, где министр
оставил свой "зодиак".
На следующее утро стояла погода, подходящая для путешествия: область высокого
давления над Францией, ветер слабый, южный. "Лисица" отдыхала на якоре в реке
Болье, гордая, как лебедь, ее высокая мачта слегка покачивалась на фоне зеленых
отражений деревьев.
Дин успел подружиться с полицейским сержантом Эллертоном.
- Ваш боцман здорово играет в пульку, - похвалил Дина детектив-сержант
Эллертон.
- Обставил его всухую в пабе, - сказал Дин. У него было обалделое выражение
лица, как у людоеда, который вдруг подружился с миссионером.
Я проводил Эллертона на берег и оставил копию Надиной фотографии у
филиппинца, дворецкого Невилла. Когда я вернулся на яхту. Дин сказал:
- Ах да! Звонил этот адмирал Уилсон.
- Когда?
- Позавчера вечером.
Мы с Дином пустили судно вниз по реке и вошли в Те-Солент. Там было полно яхт
с белыми парусами, которые собирались провести еще одно воскресенье, перекликаясь
по рациям и претендуя на страховку. Затем мы двинулись на восток. Когда мы
выбрались из толпы судов, я позвонил по телефону.
Дикки был в Саутгемптоне. Когда телефон зазвонит, он, конечно, будет сидеть у
себя на балконе, складывая "Санди телеграф" и вытирая с губ полотняной салфеткой
следы вареного яйца. И его будут точить червячки страха.
- Дикки, - спросил я. - Вы мне звонили?
- Билл, - сказал он. - Послушай, старик, у нас, конечно, есть разногласия. Но я
буду говорить по существу. Я бы хотел, чтобы "Лисица" совершила рейс
"Молодежной компании" в Балтийское море.
Его голос так и лучился доброжелательностью. Я оторопел. Я ожидал, что
недовольства будет гораздо больше.
- Господи, - отреагировал я спокойно. - Как это все неожиданно.
- Кое-что изменилось. У меня... в общем, я получил гарантию. Ну так вот. Какие у
вас планы?
Он хотел, чтобы я заглотил наживку.
- Я поплыву в Рамсгейт, - сказал я. - Договорюсь, чтобы экипаж собрался там в
полдень. Мы будем на месте завтра утром. В одиннадцать самое позднее.
- Превосходно, - одобрил он. - Просто превосходно. На Балтику поплывут еще
два судна. "Вильма" и "Ксеркс". Я буду там. Невилл Глейзбрук приедет на неделю.
Да неужели?! - подумал я. Гнусный старый лицемер.
- Условия фрахта как обычно, - продолжал он.
- Вы можете сделать мне одолжение? - спросил я. - Позвоните моему брату
Кристоферу и скажите ему то, что сейчас сказали мне.
Дело сделано, подумал я. Я позвонил Питу и велел ему собирать экипаж.
В восемь часов на следующее утро мы были в Рамсгейте и встали на якорь рядом с
судном, полным шумных поляков из Гданьска. В девять на набережной появился
голубой микроавтобус. Дверь открылась, и из него высыпали мои ребята, а за ними -
Пит.
Он вскочил на палубу.
- Привез твою команду, - сообщил он. - Славные ребятишки.
Я наблюдал за Дином: расхаживая слегка вразвалку, он показывал им "Лисицу".
Они смотрели сначала с подозрением, потом его сменил восторг.
Все было прекрасно. Мы с Дикки снова стали друзьями. И он, и Невилл Глейзбрук
указали моему милому братцу Кристоферу на преимущества персонального владения
своей частью "Лисицы". Клодия будет ужасно разочарована. Дознание - простая
формальность. Все улеглось.
Или так я должен был думать.
Но все это не отменяло наличия двух трупов. И это значило, что Билл Тиррелл,
который знает слишком много, окажется в определенном месте в определенное время,
и это будет известно Дикки Уилсону.
- Пусть поплавают, - сказал я. - Поговорим потом.
Я сунул в карман портативную рацию, забрался в фургон и поехал на станцию.
Я припарковался посреди стоянки и долго расспрашивал кассира в билетной кассе
о всех возможных изменениях в обратных билетах на Лондон. Он меня запомнит.
Поезд оказался древней развалюхой с юго-восточной железной дороги. Вагон
первого класса был пуст. Я вошел в него и плюхнулся на сиденье с противоположной
от платформы стороны. На соседнем перроне никого не было. Очень осторожно я
открыл окно, выскользнул из вагона, соскочил на рельсы и быстро пошел вдоль поезда,
пока не оказался в конце платформы. Потом я поднялся по откосу, вернулся на
автостоянку и взял такси.
Водитель машины, которая везла меня по запущенным улицам, слушал первую
программу радио. В переулке с булыжной мостовой я попросил остановиться. Направо
на ржавеющей белой доске краснели буквы: "КАФЕ". Я как-то завтракал здесь, когда
меня застиг шторм в Рамсгейте. На поверхности чая плавал тончайший слой жира. Я
взял стакан и уселся за столик у окна.
Окно состояло из кусочков стекла. За окном суша резко обрывалась. Чайки
крикливо ссорились в пустоте. Внизу была пристань, а за пристанью - гавань, где
шесть или семь яхт были привязаны к понтону. Там была и "Лисица", она маячила у
входа в гавань, ожидая парома через Ла-Манш.
Я выпил четыре чашки терпкого чая, съел пару черствых бубликов. Официантка
была крашеная блондинка, приверженная к поеданию собственных бубликов и с
руками, как подушки. Ей явно нравились высокие смуглые незнакомцы. Я сказал ей,
что на улице жарко, и согласился, что стоит прекрасное лето. Парус "Лисицы" был
похож на белый скошенный дурацкий колпак, выделяющийся на синей прорези
пролива. К воротам дока подкатил красный "ровер" и остановился на двойной желтой
линии. Оттуда вышли двое людей и двинулись по набережной.
У меня поторчало во рту, и вовсе не от скверного чая. Официантка продолжала
болтать. Я не отвечал. Она обиженно отошла.
Мужчины шли к понтону. Я навел на них бинокль. Оба коренастые, коротко
стриженные. Они начали расспрашивать о чем-то экипажи яхт. Когда тот, что повыше,
заговорил с поляками, я всмотрелся в его лицо.
У него были широкие плоские щеки, левое ухо забинтовано. О том, что я
остановлюсь в Рамсгейте, я сказал только Дикки. Мерзавец бессовестный! Я вытащил
из кармана портативную рацию, включил канал 72, корабль.
- Пит, - сказал я. - Флис. Прием.
- Флис, - проквакала рация. - Отбой.
Паруса "Лисицы" двинулись вдоль горизонта, сужаясь по мере того, как ее нос
поворачивал на северо-восток.
- О-о... - произнесла официантка, не сводя глаз с рации. - Так вы полицейский?
Я улыбнулся ей так, как полицейские по телевизору улыбаются официанткам.
Затем я пошел на стоянку "Эйвис"*, взял напрокат машину и выехал из города.
"Лисица" плывет к Флиссингену, где "Противовесу" будет трудно ее найти. А я
еду на дознание по делу о гибели Леннарта Ребейна, где "Противовесу" будет очень
легко найти меня, если они меня еще ищут.
А они, насколько я понял, меня ищут.
* "Эйвис" - компания по прокату и аренде автомобилей.
Я провел ночь в гостинице "Капристано" в Уитстебле, где до утра прокрутился на
нейлоновых простынях в душном, как банковский сейф, номере. Утром я кое-что
набросал для будущей статьи, облачился в синий костюм и отправился на дознание.
Оно проходило в суде магистратуры Чатема, в сером, мрачном здании, полном
серых, мрачных полицейских. Журналисты были тут как тут. Ребята из "Противовеса",
насколько я понимал, тоже. Мне не хотелось их видеть, поэтому я держался в куче
кентских полицейских.
Уоллес Холт, мой адвокат, нашел меня, когда я вел неловкую беседу с дамой из
центрального следственного управления. Маленькие красные глаза Уоллеса были
мрачны, как у ищейки.
- Журналисты недовольны, - сказал он. - Коронер выступает от имени Совета
графства, красуется. Это уж слишком!
Я улыбнулся ему. У меня вовсе не было настроения улыбаться. Если тебя хотят
убить, судебный процесс в сравнении с этим - просто мелкая неприятность. Когда мы
прошествовали в зал суда и коронер уселся под Львом и Един
...Поділитися у соцмережах
