Жанр: Триллер
Черный замок ольшанский
... и потому застеснялся больше всех; другие
девушки тоже залились румянцем: как "узкие" специалисты они немного знали обо мне. Надо
было их спасать.
- Ну и вы с ним познакомьтесь, девчата. Наш дуралей.
Девчата захихикали: хотя и грубостью, но напряжение было снято.
- А кто же у вас начальник?
- Ну а почему не я? - возмутился Генка.
- Таких шалопутов начальниками не назначают.
- Еще как часто, - скорчил жалостную рожу Генка. - Только тогда они сразу
перестают быть шалопутами. А мне моего шалопутства жаль.
- Тебя, конечно, со студентами работать поставили. С такими же проходимцами, как ты.
- Мы пройде-ом... "Нас двадцать будет на раскопе, да тридцать школьников наймем, -
он напевал. - Все городища всей Европы мы раскопаем... кетменем". - В частности, это
городище раннего средневековья.
- Стася Речиц у нас начальник, - едва не шепотом сообщила "толстуха" Валя Волот,
благодарная мне за помощь. - Она сейчас придет.
Речиц? Я, конечно, знал это имя по некоторым публикациям, но лично знаком не был. Ни
когда она была студенткой, потому что как раз в то время отошел от преподавательской работы,
ни в последние три года. По слухам, она была в аспирантуре в Ленинграде. А специалист, опять
же по слухам, хороший.
- Вон... поднимается, - сказала светленькая курносенькая Таня Салей. - С кем же это
она?
- Дед Мультан , - узнала Тереза, очень похожая на Таню, только темноволосая и
малость построже с виду.
По давнишнему взъезду на городище (а я, дурак, перся склоном, едва не вспахивая носом
землю) шли двое. Один лет семидесяти, но еще крепкий и узловатый, как коряга, когда-то,
видимо, высокий, а теперь немного сгорбленный, так что руки свисали. А рядом с ним шла
легкой походкой женщина в синем платье и таком же синем платочке на голове.
- День добрый, - сказал дед. - Мультан моя фамилия.
- Станислава Речиц.
- Антон Космич.
- Тот?
- Неловко, но выходит, что тот. А вы - та?
- Ну, если заметили где-то - та.
Теперь я мог рассмотреть их получше. У деда были синие, совсем не выцветшие глаза,
седая копна волос, длинные седые усы при очень плохо бритой бороде, нос толстый, рот
усмешливый и иронический.
И при этом медвежьем облике он еще и говорил то тенорком, то хрипловатым басом и все
время сбивался со старческой солидности на какую-то суматошливость, словно никак не мог
забыть, что в юности был шалопутом. Старался, и временами получалось, но до конца не мог.
Женщине, а может, девушке - впечатление было двойственное, - могло быть лет
двадцать пять. На десять с гаком моложе меня. Когда я загибался в вагоне для скота на
перегоне Барановичи - Слоним, она была еще совсем ребенком.
Тонкие руки с острыми локотками, но высокая, развитая грудь и ноги длинные,
мускулистые. Видимо, много ходила.
Движения точные, красивые. Выражение лица и голос приятные, мягкие.
И - рыжая. Но это была не та бесцветная, апельсиновая рыжина, которая встречается
чаще всего, а был этот цвет темного красного дерева, всегда отливающий глубинным золотом.
И кожа чистая, без веснушек, молочно-белая, совсем без голубого оттенка, так свойственного
рыжим. Никакой косметики, да она "в поле", под ветром и солнцем, и не нужна. И тем более
удивляли естественно темные брови и ресницы в контрасте с большими глазами зелено-голубой
глубины.
"Ну, довольно пялиться, Космич. Этот пирог не для тебя, да и не такая уже цаца стоит
перед тобой. Бывали лучшие".
- Зайдите на минутку к нам. - Она указала на палатку.
- Куда уж мне? - забасил Мультан. - Я ее завалю.
В палатке было очень чисто и уютно. Четыре застланных топчана, четыре спальных
мешка в изголовье, веточка можжевельника в вазочке, брезентовый пол посыпан молоденьким
аиром.
- Что у вас - троица?
- У нас всегда троица.
Я почти сразу заметил у нее пристрастие к порядку, а потом, по мере знакомства, и
слабость к добротным и красивым вещам. Причем - дешевым. Закажет, например, местному
гончару доподлинную копию старинного кувшина, горшка, миски, облитых похожей глазурью.
Просто, чтобы приятно стояли на столе.
- Ну, что у вас, Антон Глебович?
Я рассказал. Без подробностей, без истории расшифровки. Просто сказал, что должно
быть под знаком корабля где-то под второй от угла башней подземелье. Она не удивилась -
мало для чего какое-то там подземелье может быть нужно историку. Взяла щуп и сказала:
- Ну что же, пойдемте, посмотрим.
Вышли на площадку. Мультан - неизвестно зачем притащился сюда, делать было нечего,
что ли? - поплелся за нами. Иногда наклонялся и что-то подбирал. Заразился во время
археологической разведки человек.
- Что за щуп у вас такой интересный?
- Посмотрите.
Щуп, остроконечный прут, которым удобно щупать грунт на песках, был сделан в виде
поморской шпильки-заколки. Кованый, и один конец закручен в поперечный овал. Чтобы
пролезла рука и прочно держалась в стальной петле. Кончался овал утонченным завитком.
В другом щупе конец петли-ручки смыкался и, словно лента, трижды обвивался вокруг
штыря щупа.
- Сама заказывала. Вот берите пока этот. В обоих по метру длины. Можно мерить
глубину в раскопе. И на песках щупать удобно, - вздохнула с улыбкой. - Но, главным
образом, от собак.
Мы пошли по краю городища. В спину Генка запел прочувствованным, дурашливым
голосом на мотив "Степь да степь":
В той степи глухой
И-сто-рик у-мирал.
И после небольшой паузы (как на это отреагируют?):
Перешли жане
Вещи тощие,
Передай ключи
От жилплощади...
А другой жане
О том промолчи,
От жилплощади
Не давай ключи.
Я наклонился и поднял камень, но Генка уже скользнул за палатку.
- Что, и в самом деле другой не давать ключей? - засмеялась она.
- Слава богу, не имею такого счастья ни во второй, ни в первый раз.
- Почему же "слава богу"?
- А так.
- Почему же так?
- Спокойнее. Я уже годы за плечами имею.
- Какие там годы, - издали, услышав, сказал Мультан, - какие ваши годы? Вот я, вы
думаете, почему такой заросший? Неопрятный? Думаете, бритвы не имею? Имею, и в баню
дважды в неделю хожу. А щетина, будто у кабана, потому что жена приказала бриться раз в
месяц. Потому как еще ревнует, дура.
Он приблизился, и так мы подошли к краю городища, откуда замок смотрелся, как на
плане. Отсюда и разрушения были видны лучше.
- Разрушают, - тихо сказала она. - Постепенно.
- И доска сорвана, - сказал я. - Валяется в бурьяне.
- Куда она убежит? - буркнул Мультан.
- В какой-нибудь фундамент.
- Да кто ее украдет?
- Благодарные жители и украдут.
- Не дам, - сказал Мультан. - Я ведь сторож костела. А заодно и замка.
- Ну, дед, вы насторожите, - заметил я.
- Ого-го, еще как. А доска что? Прибьют доску и как будто все дело сделано. А доска -
сегодня она есть, завтра нету! Кр-руши, Ванюха!
- Он прав, - сказала Стася. - Была доска на Ружанах, на белорусском Парфеноне, а во
дворе валялись бочки из-под мазута. Нету ее - те же бочки. Так какая вам башня нужна?
- "Вторая от угла".
- От которого угла? Где тот угол?
- И в самом деле, угла четыре. Так что практически под каждой...
- Практически псу под хвост твоя работа, хлопец, - сказал Мультан.
- А далее
стоп под знаком корабля, - безнадежно сказал я.
- Восемь стоп под знаком корабля, - повторила она, посчитав по пальцам. - Н-да,
негусто.
Мультан ковырял носком сапога землю.
- Вот что, - проворчал он наконец. - Так ты тут ничего не найдешь. Я вот что сделаю.
Я тебе внука своего младшего, Стасика, пришлю. Он настоящий Мультан. И он с Васильком
Шубайло, другом своим, такие сорвиголовы, что весь замок с головы до пяток облазили.
Может, они тебе чем-то помогут.
- Спасибо, дед. От детей в таких случаях действительно может быть больше пользы, чем
от взрослых.
- То-то.
- Что же, - спросил я у Стаси, - вы копать начнете? Но ведь еще сыро.
- Пока будем готовиться. Настоящие работы начнем, когда учеников, у которых
экзаменов нет, отпустят и когда немного подсохнет.
- Шаблыка тут им помог, - сказал дед.
- Да. Стоит копать. В случае чего и вам поможем. Заходите к нам.
- Что же, буду рад.
Мы стояли над откосом. Ветер веял со стороны замка, от небольшой реки. Справа и слева
были видны пруды, и на одном из них игрушечная отсюда мельница. Было широко-широко.
- А городище это называется Белая Гора, - сказала она.
- Да, Белая Гора, - повторил дед.
До костела нам с дедом было по пути. Шли, болтали о том, о сем. От плебании нам под
ноги бросился рыжий пес, помесь дворняги с ирландским сеттером. Прижав уши, начал ласково
скулить.
- Кундаль, Кундаль, - трепал его дед. - Гляди ты, какой жирный. Как мешок. Ну,
скоро на охоту с тобой пойдем. Тогда сбросишь жир. Пойдем на охоту?
Собака начала прыгать от радости.
- Верите, наловчился, холера, чтоб он был здоров, рыбу ловить. Иногда такую
здоровенную принесет. И не знаю, или он ныряет за ней, как водолаз, или еще как. Зайдите ко
мне, - пригласил Мультан. - Поглядите на сторожку. Вот так здесь и ночую каждую ночь:
жена, дети и внуки в хате, а я тут. Поэтому моя баба и запретила мне часто бриться... Ревнует,
холера.
Сторожка была самой необычной из сторожек, какие мне когда-либо доводилось видеть.
Целых две комнаты. И большие.
- Здесь вход отдельный, - сказал дед. - Ни к селу, ни к городу он. Клира поубавилось,
вот и отдали мне под сторожку. А вещей разных столько: все непригодное сюда сложили да
еще из бывшего дворца собрали и принесли.
Это было в самом деле так. В первой комнате - голландка, топчан, стол и табуретки, а
кроме того, еще и поломанная фисгармония, кресло с высокой "бискупской" спинкой, старый
буфет черного дерева (стекла в нем отсутствовали, и на полках виднелись кружки, стаканы,
чайник, картофель и лук россыпью).
Во второй комнате в углу лежали доски икон и рулоны иконных полотен, стоял стол на
"орлиных" ножках (когти орлиной лапы сжимали шары, на которых стол и стоял) и пара
кресел-инвалидов.
И в обеих комнатах на стенах висели портреты. Некоторые были порваны, некоторые
потемнели до того, что на них почти невозможно было что-нибудь рассмотреть. А посредине
одного был круг расплавленной краски - видимо, ставили ведро с кипятком.
Портреты были, может, и не очень художественные, но музейные. На некоторых
виднелись латинские надписи или славянская вязь.
- Ксендз сюда перетаскал. Что в хатах купил, что на чердаках нашел.
- Дворец ведь сгорел.
- Э, не так много в том дворце и добра было. Кое-что успели вытащить.
- Куда же оно подавалось?
- А кто знает? Тут перед освобождением такое творилось... А потом, когда немцы
удрали, а наши еще не пришли, было еще хуже.
- А что?
- Бовбель-Кулеш разгулялся. И разобрать нельзя было, кто кому голову сворачивает.
- А хорошо тут у вас. Мне бы сюда перебраться.
- Что, вечеринки у Вечерки надоели?
- Да я и сам могу. Но там уже слишком.
- И вот, гляди ты, хороший человек - заведующий клубом - поискать, даром что
образования не хватает, а вот привязалась этакая чума - и ничего нельзя поделать.
Вздохнул:
- Надо поговорить с ксендзом. Глядишь, и мне ночью не так скучно будет. Не будешь же
всю ночь ходить, иногда и посидеть хочется... Поговорить. А Стасика вам завтра в помощь
пришлю. Он - Мультан, а я уже на старости лет начинаю наше уличное прозвище оправдывать
- Потеруха . Потеруха старая и есть.
Он проводил меня с костельного погоста.
- Дед, - сказал я, глядя на галерею, - а что это про женщину с монахом всякие байки
брешут?
И тут дед посерьезнел:
- Э-э, если бы это байки! Правда. Сам видел.
- И в замке видел?
- В замок ночью не хожу. Боюсь. И все боятся. Говорят, и там бывают. А я вот тут видел,
на галерее. Идет что-то светлое, как сам день, а рядом тень, будто сама ночь.
- Ой, дед!
- Брешу, думаешь? Чтоб мне со старухой и внуками дня не прожить.
- Специально приду взглянуть.
- Они не каждую ночь ходят. Я однажды набрался смелости, взобрался на галерею (в
случае чего, думаю, пальну из ружья). Исчезли. Спустился на погост - снова идут.
В доме у моего хозяина царило тихое отчаянье. В тот день Зелепущенок должен был
проводить брата, который приезжал к нему на праздник из Донбасса, и еще при мне они пошли
на автобусную остановку в Ольшаны.
Мария Семеновна, полная, добрая, синеглазая, была вся в слезах и заламывала руки; то ли
с отчаянья, то ли от того, что они у нее каждую весну и осень нестерпимо болели. Была она в
"сахарном" звене. А вы знаете, что такое сахарная свекла? Ни для сортировки семян, ни для
прореживания всходов машин пока не придумано. "Надо будет привезти ей из Минска
глицерина, - подумал я. - Это же надо, не слышать про глицерин. А ведь руки такие черные,
потрескавшиеся, страшные".
- Что, не приходил еще?
- Нет. Антоська, миленький, дорогой, встрень ты его, пожалуйста, сходи ты в Ольшаны,
поищи его.
- По какой дороге?
Ольшаны местечко длинное, и потому в Ольшанку из него ведут три дороги. Мария
Семеновна виновато смотрела на меня, и я понял, что придется перемерить ногами все три.
- Хорошо. Дайте только его резиновые сапоги и фонарик.
- Сыночек, бога молить буду. А сапоги - вот. Потому что и впрямь, может, в поле
забрел, может, в Выдрин Яр скатился, может, в канаве где лежит. А по ним же еще вода из
пущи бежит. Снег ведь еще, должно быть, в пуще.
Вздохнув, я пошел от освещенных окон во тьму.
Прыгал по дороге огонек фонарика. Я обследовал Выдрин Яр, там, где он подходил почти
к дороге, - ничего. Перед самыми Ольшанами потянулся лес с густым подлеском. На опушке
что-то темнело. Я повел фонариком в ту сторону. У деревьев стоял Гончаренок, видимо, только
что окончив справлять малую нужду, и я опустил фонарь. Малоприятно, когда на тебя светят в
такой момент.
Показалось мне или нет, но в этот момент что-то будто шевельнулось в кустах.
А бухгалтер - я слышал шаги - поспешил ко мне, легко перепрыгнул канаву и стал
рядом.
- А-а, Антон Глебович, - сказал дружелюбно, словно между нами ничего не
произошло. - А я думаю, кто это светит. Закурить не найдется?
- Есть, Тодор Игнатович. Возьмите фонарик, посветите. - Я вскрыл пачку ножничками.
- Большой ножик, - заметил он. - Все есть.
- Все. Даже, видите, приспособление для вытаскивания гильз из казенника. Охотничий
нож.
- И ногти можно постричь. Ну хорошо, пошли. До Ольшан недалеко, но все веселее
вдвоем.
"Зачем ты к лесу перся? Мало тебе было придорожного кювета, чтобы еще через него
прыгать да месить вспаханное поле? Наконец, не мое это дело. А дорога действительно будет
короче, если идти вдвоем".
- Какие дела привели вас сюда, Антон Глебович?
- Буду обследовать замок. Любопытная история связана с ним.
- Новая?
- Да нет, очень старая. Темная история тут триста с лишним лет назад произошла.
- А кому дело до трехсотлетней истории? - рассмеялся он, явно удивленный.
- Мне.
- Ну, разве что вам. А тут и недавних хватает. Вы бы Шаблыку порасспросили о
подполье, о гестапо.
- Спрошу и об этом. Не мне, так другим пригодится. Тем, что для новой истории живут.
- Кгм...
...Обратно я возвращался новой дорогой. В одном месте мне показалось, что в поле за
канавой как будто что-то темнеется, я шагнул туда, но не рассчитал и зачерпнул воды выше
одного голенища.
Нет, это просто лежал кусок бревна.
- Тьфу ты, черт! - выругался я.
Я подходил уже к Ольшанке, справа от меня неясно виднелись деревья и, темнее ночи,
черный силуэт замка. И вдруг я остановился. Резко, как будто неожиданно наткнулся грудью на
что-то острое.
В одной из башен замка горел огонь.
Маленький, он в этой тьме казался розово-синим. И когда я сделал несколько шагов
вперед, - исчез. А когда я повернул назад - загорелся снова.
"Что такое? Кому понадобилось зажигать огонь в этой темной, мертвой, как гроб, - нет,
более мертвой, чем гроб, - хоромине?"
...Во мраке, в заброшенной, давно мертвой башне ровно и зловеще горел огонь. И нельзя
было не думать, откуда он и почему горит.
Остро и одиноко горел в ночи огонь...
...Мария Семеновна была все еще в слезах. Я вздохнул, понимая, что придется снова идти
в ночь, третьей дорогой. Снял сапоги.
- Дайте, хозяюшка, сухие портянки.
Бог, видимо, услышал мои молитвы. Едва я успел обуть сапоги, как во дворе послышался
гул мотора, по окнам пробежал свет от фар, в сенцах раздался топот, а потом дверь
распахнулась и на пороге встали фигуры Ничипора Ольшанского и Рыгора Шаблыки, которые
вели под руки бренные останки того, что было пару часов тому назад Миколой Чесевичем
Зелепущенком, а по прозвищу Вечеркой. Он был мокрый с ног до головы и едва вязал лыко. А
за этой троицей шел учитель белорусского языка Михась Иванович Змогитель и только что не
переставлял руками "покойничку" ноги.
- Вот, - сказал он, - в кювете нашли.
Хозяйка ахнула, заплакала, в этот раз от радости, и бросилась разувать хозяина, снимать с
него плащ, пиджак, брюки.
Общими усилиями мы взвалили его на лежанку, и Мария Семеновна бросилась искать
какой-то спиртовой настой, растереть незадачливого муженька.
- Женушка, ты ж мне лучше глотку этим разотри, - бубнил Вечерка.
- Дам, дам. А боже мой. Спасибо вам, люди добрые, что живого ж хотя привезли.
Я посмеивался. Эта незлобивость напомнила мне первую сельскую свадьбу, на которой я
присутствовал. Поспать меня тогда отвели в соседнюю хату. Я лежал, а в ушах все еще
однотонно гудело одно и то же:
А на сером коне
В яб-ло-ки
Едет в Зосенькин двор
Ми-теч-ка.
Утром, когда я проснулся, в печи пылал огонь, хозяйка ставила в нее горшки. И тут
открылась дверь, и два хлопца внесли в хату третьего. Один нес ноги, второй голову (не плечи,
а именно голову), а средина свисала самостоятельно и покачивалась, словно гамак. И тогда
хозяйка всплеснула руками и совсем без злости, а только с безграничным удивлением
протянула:
- А-а сы-но-чек мой! А ты ж говорил, что на своих ногах придешь!
Вариацию того случая я видел перед собой сейчас. Ох, и добрый же наш народ к такому!
Я только подумал, что если так будет продолжаться - мне определенно придется съезжать от
Вечерки. Хотя бы и к деду Мультану, что ли.
Вечерка ощупывал здоровенные шишки на голове и горестно бормотал:
- Били меня. Ой, били меня!
После мы узнали, что никто его не бил, что они с братом взяли "посошок" перед
отправлением автобуса, брат уехал, а Вечерка, вместо того чтобы идти домой, потопал
ревизовать свой клуб и несколько раз упал и ударился головой, а потом поплелся домой, хотя
его и пытались уложить там на кушетке отдохнуть.
- Шел-шел, - бормотал Вечерка, - очень далеко шел. И в канаву упал... И лежу
поперек... как гребля... Воды с одной стороны много, и она через меня пе-ре-ливается,
жур-чит... И машины мимо меня с фарами: в-ву-у, в-ву-у. А я руку поднимаю... А они не
останавливаются.
- Угм, - произнес Ольшанский, - хорошо, что нас немного занесло и свет на канаву
упал. Лежит, действительно, как гребля. И один палец иногда в сторону от кулака отставляет.
Это ему казалось - "голосует". В полный рост и всей рукой.
- Так, может, чарочку, людцы вы мои?
- Сегодня не хочется, - сказал Шаблыка.
- А известное же дело, мои дорогие. На такого выпивоху, лохмотника наглядеться, то век
не захочешь.
Они ушли. А Вечерка шевелился на лежанке весь красный от растирания и бормотал
довольно путано:
- В-ву-у, в-ву-у... А я салютую... А тут тени шли... Две... И остановились... Гомонят...
Не видят, что рядом... гребля лежит... Яйца каменные, страшные... Вторая вправо за Северной
башней... Яйца...
Бред его был необычайный, но совершенно бессвязный, и я знал, что завтра хозяин даже
не вспомнит про свои ночные приключения. Поэтому я принял от Марии Семеновны чарку
(меня все же немного знобило от ледяной воды, в которую я угодил) и вышел из хаты, чтобы
идти в свою пристройку.
Глухая, как махровая сажа, лежала над Ольшанкой и, казалось, над всем миром ночь.
Нигде ни огонька, и только вдали возвышалась сильно усеченной пирамидой освещенная
сверху слабым заревом двух костров немая Белая Гора.
ГЛАВА XII. Начало поисков
Вечером я решил съездить на пару дней домой, но сперва немного полазить по замку и
наметить какой-то план действий. Утро снова выдалось свежее, но солнечное. В такое утро
хорошо не в подземелье лазать, а сидеть на завалинке, на солнышке, чтоб ветерок не доставал,
слушать петухов и думать о том, о сем. Но именно потому мне и надо было лезть. Надо браться
за дело всерьез. Надо еще и потому, что так тревожно светил непонятный ночной огонек в
башне замка. Второй башне справа от северной. А может, в первой от нее. Я ведь лишь
приблизительно установил, в какой.
Пол сохранился во всех жилых помещениях первого и второго этажей, но в
окнах-бойницах этих этажей не было ни одного стекла, и сквозняк гулял свободно, поднимая с
куч мусора пыль. Филары (колонны, что поддерживали своды) и сами своды были вопиюще и
омерзительно обезображены. Ниши, в которых стояла, видимо, когда-то посуда, вазы или
небольшие статуи, были полны известковой крошки. Ничего интересного во всех залах я не
нашел и только пожалел, что целиком еще пригодное здание пропадает в запустении.
В четырех обследованных мною башнях был глухой пол из мощных каменных квадратов.
Оставались четыре башни северной стороны. В одной вниз вели каменные, стертые на нет
ступеньки, но спуск оканчивался на глубине приблизительно трех метров железной, толщиной
в руку, решеткой. На решетке висел мощный, очень старый цилиндрический замок, из тех, в
которые ключ ввинчивается, как штопор. И замок, и решетка были кроваво-красные от
ржавчины. Я решил, что наведаюсь сюда позже.
Под следующей башней тоже как будто существовал вход в подземелье, но он был
завален каменными глыбами, песком, известковой крошкой и мусором. Нужны были кирка и
лопата. Значит, и этот вход был закрыт.
- Антон Глебович! - послышался где-то наверху крик.
Весь запыленный, я вылез на дневной свет и увидел присогнутую фигуру
Мультана-Потерухи, а рядом с ним две фигурки мальчиков лет семи-восьми.
- Это мой Стасик, - с гордостью сказал дед Мультан.
Стах был дерзким взлохмаченным воробышком. Если, конечно, представить себе
альбиноса-воробья. Еще весна, а он успел уже вконец весь выгореть, за исключением
глубоко-синих глаз.
- Ну, здорово, Стах, - сказал я.
- Здорово, если здоров, - с солидной дерзостью ответил деревенский Гаврош.
- А это вот его друг, - сказал дед. - Василько Шубайло. Эти - помогут.
Василько смотрел исподлобья. И еще из-под копны таких же, как у друга, бесцветных от
солнца волосиков.
- Ну, Василько, а ты что же такой нехитрый да несмелый?
- Та-а, - беззвучно сказал Василько и от застенчивости почесал одной босой ногой
другую.
Дед ушел, а мы присели на валуны, чтобы обсудить план нашей военной операции.
- Ну, кто подземелья знает?
- Трохи, - сказал Стасик. - Потому как до конца их и черт не знает.
- А ты, Василько?
- Та-а, - ответил тот.
- Ну, с такими орлами я здесь горы сворочу. И вот что: вчера я видел ночью вон в той
башне огонь. Что бы это могло быть?
- Эт-то надо сообразить, - рассудительно сказал Стасик.
А глаза загорелись. И я понял, что старый Потеруха в его возрасте был, видать, такой же:
смесь солидного домовитого мужичка и молодого остроухого сатира.
- Ну, чего сидим? - сказал молодой сатир. - Полезли, не теряем золотого времени.
- Та-а, - сказал Василько. - Да-а-ффай...
Взрослый остолоп и двое молодых через пролом забрались в башню. В центре ее, вплоть
до первого яруса, стоял столб от винтовой лестницы. Но нижние ступеньки выпали. В столбе
оставались только ямки от них.
- Дядька Антось, - сказал Стасик. - Я первый полезу, а вы за мной. Потому как если я
сорвусь, вы меня удержите. А если вы первый полезете и сорветесь - мне удержать будет
трудно.
Стах полез как белка. А за ним, слегка тяжеловато, полез я, ставя носки ботинок в ямки от
ступенек, оставшиеся в столбе.
Поднимались по спирали. Весьма похвальное занятие для без пяти минут доктора наук.
С яруса, с высоты, через бойницы было видно Ольшанку, и течение Ольшанки, и поля, и
покрытую молодой травкой Белую Гору с маленькими фигурками людей на ней.
Вон даже, кажется, можно отличить Стасю. И Генку. А может, и ошибаюсь, потому что
все в джинсах.
Но не это привлекло наше внимание. Ярус, с которого небольшой пролом в башенной
стене вел на чердак бывших жилых помещений, был обжит. По крайней мере еще совсем
недавно здесь кто-то был. На полу несколько больших охапок свежей мякенькой овсяной
соломы. На кирпичном выступе стены капли стеарина.
В камине - пепел. Если бы давний - выдуло бы.
Василько Шубайло, который спустился первым, вдруг копнул ногой песок.
- Ты что? - спросил я.
- Та-а. Пыли нет.
Я, конечно, не заметил бы этого, а он уже выкопал банку из-под бычков в томате. Пустую.
Опорожненную недавно, потому что жижа еще не высохла.
- Бандюга, - сказал Стах.
- Почему?..
- Ну, - он неодобрительно посмотрел на меня. - И глупому ясно. Если бы просто
какой-то бродяга - зачем бы ему закапывать жестянку?.. Бросил бы, и все.
- Резонно, орел. И хорошо, что у вас такие глаза.
Потом мы осторожно осмотрели подземелье под одной из башен. Я боялся, что может
случиться обвал, и не пустил туда детей. Но они - они ж такой народ, что гнать их от
интересного - напрасный труд. Как кота от сала. Прокрались сами и начали шарить по углам.
И ничего не нашли.
Тогда я отпустил свою гвардию на несколько дней, попросив их, чтобы сами не лазили.
Еще случится что, а тогда - как посмотришь в глаза деду Мультану и родителям Шубайло?
...Когда я, пыльный и грязный, шел мимо правления, председатель Ольшанский окликнул
меня из окна.
Обычный кабинет председателя колхоза. Длинный стол, стулья, портреты. По углам -
снопы разных зерновых, очевидно, премированных когда-то, но теперь уже довольно пыльных.
А на стульях, по обе стороны стола, Ольшанский и Высоцкий.
- Добрый день, Ничипор Сергеевич... Добрый день...
- ...Игнась Яковлевич, - склонил голову Высоцкий.
- Садитесь, Антон Глебович, - как-то слишком... ну, словно извиняясь, сказал
Ольшанский.
Мы молчали. Говорить, собственно, было не о чем. Потом председатель крякнул:
...Поділитися у соцмережах
