Жанр: Триллер
Черный замок ольшанский
...вич Хилинский, который иногда приглашает
меня сыграть в шахматы и тяпнуть рюмку коньяка. Кличка его - "Полковник в штатском"
(моя, почему-то, "Тоха", так зовут нас все фраеры двора).
Кто он? Не знаю. И знаю, кто он, лучше других. Дело в том, что Хилинский, прослышав о
моих "исторических детективах", а возможно, и прочитав их, стал рассказывать мне разные
интересные случаи из жизни с целью, что вот бы написать о том-то и том да сделать то и это.
По его мнению, у нас на подобные темы пишут мало и неинтересно. Но я на такие дела не
мастак, потому отмалчивался.
Я смотрю на него не так, как соседи. Мне он кажется этаким "Абелем в отставке".
Может, так оно и есть на самом деле? Кто знает... Я его не спрашиваю.
Он и не скажет. Знаю только, что прежнюю квартиру на эту обменял, хотя эта и гораздо
хуже. "Мне что, я один. И эта, пожалуй, велика, кабы не книги да фотографии", - говорит он.
Это единственный мой друг во всем подъезде. Собственно говоря, не друг, а приятель по
шахматам, по одинокой мужской выпивке. Но не частой. Потому что метода жизни у него
странная. Бывает, что днем спит, а ночами черт знает где пропадает. Иногда месяц-другой нет
дома. Наведается на часок - и снова нет.
Я не расспрашиваю о его работе, если сам не вспомнит чего-нибудь. Во-первых, не знаю,
о чем можно спросить. Во-вторых, не знаю, на что может ответить, и поэтому не хочу ставить
человека в неудобное положение. В-третьих, вообще не люблю никаких учреждений, даже
больниц. Кошмар! Лица больных, плевательницы, запах. Еще с довоенного детства, с
кроваво-красного плаката в зубной поликлинике.
Только в домашних условиях я могу свести с кем-то знакомство. На службе человек не
сам по себе, не та личность, которая меня только и интересует.
Даже со своим шефом я разговорился лишь тогда, когда он пригласил меня в гости.
Так и тут. Наверное, я псих, но что поделаешь?
Ум у него живой. Сам мог бы писать, а не подбивать других. Высокий, седой, весь
какой-то поразительно неславянский - таких только в заграничных фильмах увидишь.
Англичанин? Норвежец? Но похож на сильно вытянутый треугольник - плечи широкие, а
бедер почти нет. Ноги при ходьбе, чтоб не нарушить этот треугольник, ставит близко одну от
другой.
Одет всегда безукоризненно, да еще с длинной трубкой в зубах - прямо "Мистер Смит
на Бобкин-стрит". И только на охоте, на рыбалке - ездили несколько раз - или у себя дома,
где нет посторонних, все это подменяется типично славянской, более того, белорусской
разболтанностью. Может спать где попало и как попало: кацавейкой у костров пятьсот раз
"лисицу поймал"; на ногах стоптанные сапоги - заплата на заплате. И все равно, даже в
лохмотьях, - щеголь, ничего не скажешь. И азартный, зараза, черт бы его побрал. Однажды,
когда бестолковая собака искала не там, где надо, сам, прямо во всей амуниции, из лодки в воду
сиганул. За уткой.
Знакомство наше началось с болтовни во дворе. Говорили что-то об увлечениях людей, ну
я и решил спросить, какое у него хобби.
- Бабочки, - ответил он не только серьезно, но и мрачно.
- Мотыльки?
- Я с вами по-белорусски говорю. Женщины.
Ничего себе манера шутить. Донжуан нашелся. На самом деле его хобби - гравюры и
книги. Часть их исчезла, когда хозяйство вела в одиночку его сестра. Но даже то, что осталось,
удивляет. Богатейшее собрание книг: история права, философия, особенно - биология. Хребта
этого подбора я, откровенно говоря, так и не смог нащупать.
Со временем эта библиотека опять пополнилась, да еще появились на стенах разные
египетские, индонезийские и африканские вещи.
Сестра и теперь раз в две недели приходит к нему, помогает вести хозяйство. Иногда она
приводит с собой свою домашнюю работницу. Остальное Хилинский делает сам. Он это умеет
лучше меня. Устроиться везде с максимальным комфортом - его правило.
О себе говорить он не любит. Лишь однажды всплыло кое-что. Смотрели мы "Иваново
детство". Гениальный фильм. Дело, по всему видать, происходит в Белоруссии. И мальчик из
Белоруссии. Вот там этот мальчик и задает вопрос, что-то вроде: "А что такое Тростенец , ты
знаешь?" Тут я и увидел, как его передернуло.
Ну, о нем пока что хватит. Пойдем наверх. На пятом этаже три мастерские художников.
Кто они дома - не мне судить, но, по моему мнению, в своих мастерских все художники -
холостяки, за исключением, возможно, совершенно честных да дураков, что, может быть, одно
и то же. Когда мимо моей двери катится полуночный вал споров или утром тихонько
позвякивает стекло в чемодане, я знаю, что это альфа и омега моих художников.
На четвертом этаже живет вдовец Кеневич с подростком сыном, весьма неинтересный
человек, а напротив него - Ростик Грибок, человек двадцати одного годика, с мамой.
Грибок из одного ведомства с приятелем Хилинского, полковником уголовного розыска
Андреем Арсентьевичем Щукой, который часто заходит к Хилинскому поиграть в шахматы
(тогда тот из нас, кто пришел позже, вынужден копаться в библиотеке). Еще они ездят вместе
на охоту и рыбалку, а иногда к ним присоединяюсь я, потому что все мы в чем-то схожи.
Пожалуй, нас объединяют и охота, и рыбалка, и потребность вечно, ни с Днепра ни с поля,
острословить.
Таким образом, между нами полное доверие и относительное знание друг друга.
Хилинский сам пожелал жить именно в этом доме и Грибка переселил к себе. Видимо,
любит он его, а может, и просто так.
Грибок никакой не грибок, а здоровенный грибище, хотя и совсем молодой, свежий,
ядреный. А все же грибок. Из-за твердых (так и хочется всегда ущипнуть) щечек, из-за
темно-коричневых боровиковых глаз, из-за общего ощущения чистоты, боровой ясности и
легкой, по возрасту, ну... бездумности, что ли.
Теперь давайте спускаться с моего этажа вместе со мной. Легкое эхо шагов на ступеньках.
Второй этаж. Здесь живет лекарь, к которому я, слава богу, еще никогда не ходил и ходить
не хочу, да и вам не советую. И пусть он вообще останется без работы и разводит гладиолусы,
потому что он - психиатр и, кажется, работает в доме сумасшедших. Когда я встречаю его,
мне всегда хочется запеть московскую песенку:
Балалаечку свою
Я со шкафа достаю,
На Канатчиковой даче
Тихо песенку пою.
Вижу - лезет на забор
Диверсант, бандит и вор.
Я возьму свою гранату
И убью его в упор.
Комплекс это какой-то у меня, что ли?
У психиатра в двери есть глазок, который вставила одна из женщин, что иногда
приезжают к нему. А мне все время кажется, что это он побаивается массового визита своих
пациентов на дом. Имечко его, к вашему сведению, Витовт Шапо-Калаур-Лыгановский. Если
бы мне такое - я женился бы на Жаклин Кеннеди. Нет, не женился бы. Потому что на ней, как
говорил один мой знакомый, уже "женились две эти старые балканские обезьяны. А я лучше
женюсь на... Мерлан Мурло".
Однажды шли мы с психиатром вместе от троллейбуса и как-то разговор зашел о том, кто
откуда, об именах и т.д.
"Черт его знает, откуда у меня такая фамилия, - сказал он. - Про своего прадеда только
и знаю, что имя. Интеллигентный. Наверное, из лапотной шляхты. Гонор, видимо, вот и вся
музыка. Нет денег, так давай тройную фамилию".
А вот и он сам. Прекрасно сложен, породистый бронзовый лик - будто средневековый
кондотьер с медали. Волнистая грива серебряных волос, рот с твердым прикусом, серые глаза
смотрят пристально. Редко мне доводилось видеть более красивое мужское лицо. И более
умное - тоже.
Беседует с молодым человеком, своим соседом. Тот в меру пристойный, в меру ладный, в
меру миловидный. А вообще-то о нем только и можно сказать, что у него в руке ведро для
мусора.
- День добрый, сосед.
- Денечек и добрый.
Первый этаж. Слева на площадке квартира, в которой то ли киностудия, то ли
театральный институт, то ли балетная студия (так и не понял что, а спрашивать неудобно)
разместила четверых своих девушек. Там часто песни, веселье, гитара. Вечерами они с
какими-то парнями стоят в подъезде у радиаторов, и по утрам там много окурков. Когда я иду,
девушки провожают меня глазами. Довольно часто. И я с этаким жеребячьим весельем
молодцевато дрыгаю мимо них.
Значит, я пока что ничего себе. Хо-хо!
Девушки красивенькие, с пухлыми ротиками, с глуповатыми еще, словно у котят,
широкими "гляделками", с пышными хвостами волос. Брючки обтягивают формы, обещающие
со временем стать весьма качественными.
Красивые, только не для меня. Мне без малого сорок, а самой старшей из них, на глазок,
двадцать - двадцать один. Связаться, чтоб через десять лет наставили рога? Этакое
удовольствие уступаю вам. Стар я для них. А иногда, когда вспомнишь бомбы, и плен, и все,
что было потом, так даже кажется - и вообще уже стар.
Справа на первом этаже дверей нет. Там - вход в подвал.
Для любителей достоверных сведений подвожу итог:
Квартира № 22 - девичье-цыганская богема (масло масляное).
Квартира № 23 - интересный молодой человек с ведром.
Квартира № 24 - Витовт-Ксаверий-Инезилья-Хосе-Мария Шапо-Калаур-Лыгановский,
мастер по человеческим мозгам, с медным ликом Скалигера Кангранде .
Квартира № 25 - азартный полковник с Бобкин-стрит.
Квартира № 26 - я со всеми своими комплексами.
Квартира № 27 - Кеневич со своим долговязым отпрыском.
Квартира № 28 - поляночка с Грибком. "Во лузе на одной нозе".
Пятый этаж - три мастерские неженатых художников.
...Двор. Обычный новый двор с молодыми деревцами, лавочками, газонами, выбитыми,
как бубен, любителями игры в футбол. От снесенных хат окраины во дворе чудом уцелели
двухэтажный домик, дуб, заросли ясеня, пара груш да несколько обреченных яблонь и вишен.
Дворник Кухарчик бросает свое "драстуйте". Этакий обалдуй с жестким лицом и
короткими волосами. И во все он лезет, всем дает советы, все ему надо знать.
Меня он почему-то считает самым умным человеком улицы. Я этим оскорблен: почему
только улицы? Его не проведешь, и он возникает за спиной (у него есть свойство и умение
возникать как из-под земли) и задает вопрос.
Чаще всего после его вопросов испытываешь такое ощущение, будто проглотил горячий
уголек, одновременно получив удар под ложечку.
- А китаец китайца в лицо отличит?
- А вот интересно знать, Антон Глебович, какой смысл в кипарисах, что на юге?
Сегодня вдруг это:
- Не знаете, случайно, как дворник по-латышски?
- Setnieks, - "случайно знаю" я.
Выхожу со двора. Улица. Не "деревенская" сторона, а "городская". Автобусы, дома,
реклама, марсианская тренога телебашни вдали. Шум городского потока, упрямый и
неумолимый.
И, как последний аккорд того, что есть мой дом и мой двор, - табачный киоск, в котором
сидит мой старый знакомый "бригадир Жерар", как называю его я, Герард Пахольчик,
которому я активно помогаю выполнять план.
Он и в самом деле, как герой, сидит в своей будке. Прямой, среднего росточка, усатый. В
детских, широко открытых глазах наив. И сходство с ребенком подкрепляет желтоватый пух на
голове.
Этот тоже из любопытных, как и Кухарчик. Но тот из "суетливых" любопытных, а этот -
"любопытный философ". Тот лезет, подозревает, сомневается, этот - сидит на троне и
вопрошает въедливо и серьезно. Тот видит ненужное и несущественное, этот - "зрит в
корень". Тот только слушает, этот - еще и дает советы с высоты опыта, приобретенного в
беседах с умными людьми. А глаза следят, и сверлят, и видят все.
Но обоим свойствен широкий диапазон интересов. Только первый интересуется смыслом
существования кипарисов, которые не дают ни плодов, ни древесины, а второго интересует
политика в Непале и вообще все от космических полетов и способа варить малиновое варенье
- аж до теории красного смещения и летающих тарелок, которые он обязательно называет
НЛО (неопознанный летающий объект).
Покупаю пачку "БТ". Ножничками из своего перочинного ножа надрезаю часть крышки.
Наблюдает пристально, будто наш разведчик в ставке Гудериана.
- Как-то странно вы сигареты открываете. Ведь вот потянул за ленточку - и готово. А
вы ножницами. И только один уголок. Уже сколько месяцев я наблюдаю - всегда только
правый уголок. Можно ведь потянуть за ленточку и снять крышечку.
- Я, многочтимый мой пане Герард, - то, что в плохих старых романах называли
"старый холостяк с устоявшимися привычками".
- "Устоявшимися привычками", - повторяет Герард. - Так все же зачем уголок?
- Портсигаров не люблю. А снимать всю крышку - табака в карман натрясешь.
- Так почему правый?
В самом деле, почему правый? Почему я всегда надеваю сперва левый туфель?
- Буквы туда смотрят.
- А-а.
ГЛАВА III. Дамы, монахи и паршивый белорусский романтизм
В ответ на звонок из глубины квартиры долетел, приближаясь, громовой собачий лай.
- Гонец к скарбнику Марьяну, - сказал я.
Два тигровых дога, каждый с доброго теленка, узнав меня, со свистом замолотили
толстыми у корня хвостами.
- Эльма! Эдгар! На место, слюнтяи паршивые!
Квартира Пташинского - черт знает что, только не квартира. Старая, профессорская,
отцовская, чудом уцелевшая в этом почти дотла уничтоженном во время войны городе.
На окнах узорчатые решетки: библиотека папаши была едва не самой богатой частной
библиотекой края (не считая, конечно, магнатских). Чудом уцелела в войну и библиотека, но
сынок спустил из нее все, что не касалось истории, - государству, чтоб освободить место
своим любимым готическим и барочным монстрам. Монстры выжили отсюда не только книги,
но и... да нет, это я крайне неудачно, отвратительно хотел пошутить.
Марьяна бы к нам вместо девчат. Был бы целиком холостяцкий подъезд. Но он отсюда не
поедет, потому что здесь хватает места для его кукол, хотя квартира и неудобная: бывший
загородный дом, к которому сейчас подползает город. Четыре огромные комнаты с потолками
под небо. А за окнами пустырь: дно бывших огромных, давно спущенных прудов и берег с
редкими купами деревьев, за которыми еле просматриваются строения парникового хозяйства.
С другой стороны к дому примыкает заброшенное кладбище. Когда подходишь к дому
наполовину вырубленной аллеей высоченных лип, видны его ворота в стиле позднего барокко.
В комнатах форменный Грюнвальд: под потолком летают ангелы, вскидывают кресты из
лозы Яны Крестители, а Яны Непомуцкие несут под мышкою собственные головы, будто арбуз
в трамвае. Юрий с выпученными от ужаса глазами попирает ногой змея, рыдают уже триста лет
Магдалины. Иконы на стенах, иконы, словно покрытые ржавчиной, по углам и иконы,
распростертые на столах, свеженькие, как будто только из Иордани, улыбаются человеку, снова
их сотворившему. Пахнет химией, деревом, старой краской. Золотятся корешки книг. Скалят
зубы грифоны, похожие на грустных кур.
И все это чудо как хорошо! И среди всего этого, созданного сотнями людей, две собаки и
человек. Лучший мой друг.
- Имеется что-нибудь пришедшим с мороза, иконник?
- Сегодня оттепель, золотарь, - ответил он.
- А по причине оттепели есть? - спросил я.
- По причине оттепели есть сухие теплые батареи... Вот.
- Законы предков забываешь? - спросил я с угрозой.
- При Жигимонте лучше было, - сказал он, ставя на низенький стол начатую бутылку
виньяка, лимон, "николашку", тарелку с бутербродами, сыр и почему-то моченые яблоки, -
однако и король Марьян немцев не любил, и ляхов, и всех иных, а нас, белорусцев, жалел и
любительно миловал.
- Начатая, - разочарованно протянул я.
- Будет и полная.
- Так и ставил бы сразу.
- Знаешь, что считалось у наших предков дурным тоном?
- Что?
- Блевать на середину стола. Вот что считалось у наших предков дурным тоном.
Древний кодекс пристойности. "А нудить на середину стола - кепско и погано и негоже".
- На край, значит, можно? - спросил я.
- Об этом ничего не сказано. Наверное, можно. Разрешается. Что же тут страшного?
- Неуч ты. На свой край разрешается. На чужой, vis-a-vis - ни-ни!
- Приятного вам аппетита, - сказал он.
- Сам начал.
Себе он плеснул на донышко.
- Ты не сердись, - словно оправдываясь, сказал он, и только теперь я заметил на ногтях
у него голубой оттенок. - Немножко - не вредит сердцу. Наоборот, полезно. Все врачи
говорят. Кроме того, мне скоро вообще ничего не будет вредно.
- Ну-ну, - сказал я.
- Сам момент, наверное, не страшен, - задумчиво продолжал он. - Ожидание - вот
что дерьмо собачье. Собачье предчувствие беды.
Эльма и Эдгар внимательно смотрели на него, иногда переводили глаза на меня.
- Как вот у них. Представляешь, сегодня под утро выли с час. Никогда в жизни такого не
слышал. И не дворняги же они, а собаки цивилизованного столетия... Съездим ли мы с тобой
еще на рыбку? Поедем, как только освободятся воды?
- А как же.
Всю жизнь буду казнить себя за свой тон во время этой беседы. Будто слышал, как
человек внутренне вздыхает: "о-ох, пожить бы", а сам отвечал, тоже внутренне: "не ной,
парень, все хорошо".
- Показывай книгу, - сказал я.
Мы держали том на коленях и не спеша листали страницы. Подбор этих трех
переплетенных в одну книг был странный, но мало ли странного совершали люди тех времен?
Их логика трудно поддается нашему пониманию. Переплел ведь неизвестный монах в одну
тюрьму из кожи "Сказание об Индии богатой", "Сказание о Максиме и Филиппате" и "Слово о
полку Игореве".
"Евангелие" Слуцкого. Крайне редкая вещь, но ничего особенного, "Статут" 1580 года.
Видимо, действительно, первая печать, насколько я мог судить (сколько бы статут ни
перепечатывался - год ставили тот же самый, 1580-й). Но инициалы "Евангелия" Тяпинского
- это было интересно.
Для печати этой книги была характерна строгость. Каждая страница жирно, поперек,
словно перерезана пополам. На верхней половине страницы старославянский текст, на нижней
- древний белорусский. Сухой, строгий шрифт, ничего лишнего. И вдруг среди этого
протестантского пустыря я увидел чудо: заставки и инициалы, цветущие маками, серебром и
золотом так, что глазам становилось больно. Цветы, стебли, воины, кони - все в ярком,
причудливом, радостном полете стремилось со страницы на страницу.
- Язычник, - сказал я. - Откуда такое чудо?
- Вот надпись.
Надпись на обратной стороне обложки была, видимо, из чернильных орешков и камеди:
рыжие чернила выцвели. XVI-XVII столетие. Самый канун бешеного натиска Польши. Но я не
мог оторвать глаз от цветущего луга, и мне не хотелось вглядываться в путаную рыжую вязь.
- Ты не ответил. Все же откуда?
- Ольшаны.
- Что-то слышал, но туманно. Где это?
- Исто-рик... Местечко... Километрах в тридцати от Кладно... Князьям Ольшанским
принадлежало. Гедиминовичи. Очень древний белорусский род. Многочисленные поместья по
Неману и Птичи, несколько собственных городов. Все время высокое положение. Подкрепляли
его тем, что королям города дарили.
- Припоминаю, - сказал я. - Ведь это же один из них - Голаск - городок
Сигизмунду Августу "подарил", а тот его "подарил" Яну Ходкевичу.
- Да.
- И еще один из них во время междоусобицы Свидригайлу в плен захватил.
- Из этих, - сказал Марьян с некоторым удовлетворением, что вот, мол, и друг не ногой
сморкается. - А те Ольшаны их майорат и испокон веков им принадлежали. С бортными
деревьями, с селами и реками, в которых бобров можно гоняти.
- И каждого пятого бобра себе, - начал хулиганить и я, - а остальных пану. Или себе
подчеревье от каждого бобра.
- Гля-яди-и ты. И "Устав на волоки" знает. Начитанный, холера!.. Ну так вот. Книгу эту
я нашел в Ольшанах на чердаке хаты деда Мультана. Есть там такой. Он сторож при замке и,
главное, при костеле. Исключительно любопытный тип. Сгорбленный, как медведь. Немного
охотник. Философ.
- Ты это мне для чего все выкладываешь?
- Да все в связи с этой тревогой. Мозг лихорадочно ищет. Все обстоятельства
вспоминает, все самые незначительные случаи.
Он смотрел в окно на пустырь и на кроны кладбища вдалеке.
- Этот замок - обычный дворцово-замковый ансамбль, - словно припоминая или
находясь в бреду, стал рассказывать он. - Разве что один из первых такого рода. Самая
середина XVI столетия. Может, десятью - двадцатью годами позже. Уже не совсем замок,
хотя и ближе к нему, чем к дворцу. Мрачное сооружение. Местный валунный гранит,
багрово-коричневый с копотью, почти черный. Ну, и вокруг вода. А немного поодаль костел со
звонницей. Он более поздний. Начало семнадцатого века. И все это вместе порождает в тебе
что-то гнетущее, тяжелое, мрачное. Ну, как будто проклятие на нем какое-то, как будто
привидения там до сего времени блуждают.
- Книг начитался, олух.
Он вдруг обернулся. Резко. Стремительно.
- Да. И книг тоже. Представляешь, не у одного меня все это вызывает такое ощущение.
У всех вызывало. Всегда. И это не мое, субъективное, а общее ощущение. Вот смотри...
Марьян бросился к стеллажам и, долго не роясь, - видимо, не раз уже смотрел - извлек
маленькую пузатенькую книжицу.
- Обложки нет. Кто-то из местных провинциальных романтиков прошлого столетия.
Ясно, что местный, потому что на каждом шагу встречаются диалектизмы. Пишет по-польски,
не очень-то зная этот язык, а скорее зная его как местный, шляхетский диалект. Р-романтик!
Знаешь, как эти авторы всяких там "Piosenek wiejskich z-nad Niemna i Szczary" да "Чароўных
Янаў з-пад Нарачы" Янов из-под Нарочи (бел.). . Напишет книгу под названием "Душа в
чужом теле, или Неземные радости на берегах Свислочи" и радуется.
Мне тоже стало не по себе. "Ценный" вклад внесли братишки-белорусы в культуру своего
и братского польского народов... И все же сколько в этом было милого: наив, доброта, легкий
оттенок глуповатой и искренней чувствительности, сердечность. В общем, говоря словами
автора "Завальни" - "благородные прахи предков". И потом, не будь этих людей, не выросли
бы на их почве ни Борщевский , ни поэт-титан, вследствие собственной бедности подаренный
нами Польше. Пусть спят спокойно: они свое сделали.
Марьян, однако, не был настроен так добродушно. Он весь кипел.
- Черт бы их побрал. Если уж на то пошло, так это они насаждали провинциализм, а не
Дунин-Марцинкевич, на которого вешали столько собак. Сами и вешали. Да и романтизм наш
дурацкий, белорусский, паршивый именно они насадили.
- Паршивый белорусский романтизм и гофманизм мы среди них насадили, - сказал
я. - Но в чем дело? И зачем ты этой кантычкой у меня под носом размахиваешь?
- Ощущение от Ольшан, - словно осекшись, сказал он и начал читать.
Сто раз с того времени перечитывал я эту легенду, написанную наивным и возвышенным
стилем романтика (хорошие они были люди, честные до святости, чистые до последней капли
крови, не доносчики, не паршивцы!). Сто раз вчитывался в строки, то нескладные, а то и совсем
неплохие. Даже для удобства перевел на свой язык, хотя с юности не марал рифмами бумагу. Я
и сейчас - хотя поэт из меня хуже чем никакой - передам ее вам в этом шероховатом
переводе. А тогда я слушал ее впервые.
Черный замок Ольшанский. Месяц ныряет в тучах.
Башни во мраке туманные видят сны о былом дремучем.
Слушают ветер промозглый, волчий вой на далеких равнинах,
Слушают, как на зубцах трепещут от страха осины.
У, как мертво и тихо! Тьма, как в тысяче хлябей болотных.
Тихо! Ты слышишь вдали в аркадах шаги бесплотные?
Полночью каждой такою в замке, что стынет от страха,
По галереям проходят дама с черным монахом.
Далее излагается обычный романтический сюжет, для нас уже в чем-то детский.
Благородный разбойник из некогда богатого, а теперь доведенного до нищеты рода влюбился в
жену Ольшанского князя. Та тоже любила его. Князь был скупым и жестоким старым зверюгой
- по всем канонам этого жанра.
Любовники, захватив казну, убежали из замка. Князь погнался за ними и убил. И вот их
призраки бродят под аркадами замка, чувствительно и тяжко воздыхая и пугая стонами добрых
людей.
- И что, это правда? - спросил он, окончив чтение.
- А черт их знает, этих романтиков, - ответил я. - Разве была на свете Гражина? Или
город на месте Свитязи ?
- И тебя ничто не насторожило? - Он вопросительно смотрел мне в глаза.
- Насторожило, - ответил я.
- Что?
- Единственная реальная деталь. То, что княжескую казну забрали. Как-то этот поступок
не вяжется с романтической поэтикой. А уж с их моральным кодексом - ни боже мой!
- Пр-равильно! - хлопнул он меня по плечу. - Умница! В самом деле, для романтика
это хотя и чудовищная, но реалия. А если так, то почему бы не быть правдой и всей легенде?
- И призракам? - поддел я.
- Призраки тоже есть на свете, - помрачнел он. - Их больше, чем мы думаем, друже.
Марьян закурил. На этот раз по-настоящему, затягиваясь. Я тоже вытащил из надрезанной
пачки сигарету.
- Так вот, - сказал он. - Я начал проверять. И, что самое удивительное, похоже на то,
что наш поэт - автор этой самой легенды - для легенды не так уж много и наврал.
Постарайся слушать меня внимательно.
За окном лежал пустырь с редкими стеблями бурьяна.
- Ты, наверное, не знаешь, что Ольшанские были едва ли не самым богатым родом на
Беларуси. Но лишь определенное время. Приблизительно сто лет. До этого и потом - ну,
обычная магнатская фамилия, как все. Но в это столетие - крезы, подавлявшие богатством
самого короля.
- Когда же это столетие началось?
- В 1481 году. Ну-ка, что это за год?
Была у нас такая игра, от которой иной непосвященный человек посинел бы. Так вот,
внезапно, словно с обрыва в воду, задавать друг другу вопросы вроде того, на каких языках
была сделана бехистунская надпись (на древне-персидском, эламском и вавилонском) или
какого цвета были выпушки в инженерных войсках при Николае I (красные).
- Кишка у вас тонка, дядька Марьян, - сказал я. - Это год заговора Михаилы
Олельковича, князя Слуцкого, и его двоюродного брата Федора Бельского.
- Правильно. И других, среди которых Петро Давыдович, князь Ольшанский. Что
дальше?
- Ну-ну, хотели они великого князя Казимира смерти предать и самим править страной.
А если уж не повезет, то поднять край и держаться до последнего. Если же и это не получится,
то со всеми своими владениями от княжества "отсести" и искать подмоги у Москвы.
- Так. И чем это кончилось?
- Заговор раскрыли. Полетели головы. Кого в темнице придушили, кого на плаху пр
...Поділитися у соцмережах
