Жанр: Триллер
Черный замок ольшанский
...нца к квартире, пусть
дежурит там. Адрес? Вот по этому адресу. Отвези и сразу возвращайся.
Звук мотоцикла скоро заглох в ватной мгле, и снова стало тихо. Мы шли по пластам
слежавшейся, словно графитной, листвы. Я взглянул на часы, но заметил не время, а то, как над
рукавом пальто сновали, суетились микроскопические капли тумана, ясно видные глазу на
фоне темного сукна.
Край поляны. И я вдруг увидел у самых ног мелкие, беззвучные волны, изредка лизавшие
песок, и понял, что это не поляна, а озеро, густо окутанное мглой. И сразу же все встало на свои
места, я узнал, где нахожусь. И эту кривую березу с шарообразным капом-наростом, и, немного
поодаль, неясную тень лодки на приколе, и толстый ствол черного дуба у воды. Узнал озеро
Романь, куда мы так часто приезжали рыбачить с Марьяном.
И тогда предчувствие огромной беды, даже уверенность в ней сжали мое сердце.
Из тумана долетели глухие голоса, выплыли тени. Несколько человеческих, одна собачья.
Возле собаки стоял молчаливый человечек со смешным лицом. На меня пока что никто не
обращал внимания, и я пристроился к нему.
- Космич.
- Старшина Велинец, - сипло сказал он.
- А собака? - Я протянул руку. - У-у, соб-бака моя.
- Рам, - сказал кличку старшина и тихо добавил: - Не советую его ласкать.
- Укусит?
- Бесполезно.
Мимо нас прошел полковник, и только теперь я вдруг понял, почему он всегда старался
держаться справа и показывал только профиль: у него почти не было правого уха. Я знал, что в
сорок пятом он попал где-то под Ошмянами в руки банды Бовбеля. Веселенькая история.
Допрашивал заместитель атамана, и только потому ночью Щуке удалось убежать. Сам не
выпустил бы.
Клепча сказал бы о Щуке: "Старый, изгрызенный, закаленный в битвах волк".
- К нам он привык. А вы - свежий человек. Но это у него не от стыда. Это чтобы дать
привыкнуть.
Я удивился, что старшина заметил мое смущение, но не заметил, что мы с полковником на
"ты". Тут от группы людей долетели голоса, и я узнал их: глухой голос лесника и звонкие
дисканты двух детей.
- Сторожка моя тут... на берегу... Ну, приехал он...
- Он часто тут ловит, дядька.
- А мне что? Дети ходят в школу... - Глухой в тумане голос.
- Мы, дядька, зарослями шли, напрямки. Видим, машина стоит. - Это опять голос
мальчонки.
- "Запорожец" стоит, дядька полковник.
- День, значит, стоит пустая... И второй тоже... А на третий уже я тревожиться начал. И
лодку на воде увидал... в глубине заводи, холера на нее.
Ветер постепенно начал вздохами сгонять с озера туман.
Четче проступили силуэты людей и что-то темное, длинное, лежавшее на траве у их ног.
Над заводью, то поднимаясь, то снова опадая на воду, колыхалась кисея тумана. Ее хотя и
медленно, но относило, и все чаще сквозь нее проступало пятно буя на воде, силуэт лодки,
фигуры людей, которые, стоя в ней, ощупывали баграми дно.
Я догадался, что это место происшествия.
- Подойдите, Космич, - сказал голос полковника.
Я подошел. С того длинного и темного откинули брезент. Я увидел, что то лежит на
пожелтевшей прошлогодней траве. Одежда была похожа, но лицо... Лица не было. "Раки, что
ли?" - мелькнула нелепая мысль. Меня начало мутить.
Еще раз вспыхнули блицы. Я отвернулся, и Щука, видимо, понял, что мне плохо: тысячи
трупов видел я на войне, но успел отвыкнуть, а тут еще это был... нет, уже не был.
- Он? - спросил Щука.
- Лицо - сами видите. Одежда очень похожа. Конституция вроде точно его. Извините, я
должен отойти.
Я сел на пень. Я пытался что-то проглотить, а оно все торчало, сидело в глотке. Нервы
сдавали. Веселого было мало во всех этих событиях. От вас уходит оскорбленная женщина.
Ваш лучший друг погибает. Его слова, его беспокойство...
- Ну что это вы как красная девица, - сказал лейтенант Клепча.
Я разозлился, и, странно, мне сразу стало легче.
- Вот что, лейтенант, - сказал я. - Если бы после такого переплета я, скажем, спросил
бы у вас, какого вы мнения о творчестве Первенцева или начал остроумно трепаться о
достижениях народного хозяйства страны - тогда меня надо было бы немедленно брать под
белы руки и везти в Новинки .
Клепча снова было открыл рот, но его оборвал Щука:
- Помолчите, Клепча. - И предложил мне: - Отойдем к машине.
Он, спасибо ему, хотел отвлечь мое внимание.
- Что было в его карманах? - спросил я.
- Каша из табака, хлеба, бумаги и прочего. Он курил?
- Последнее время очень мало. Что еще?
- Баночка с мотылем. Вот. И в лодке две большие щуки.
- Баночка его, - сказал я. - Но не мог он такую крупную щуку... И что он вообще
щуку на мотыля ловил? Чепуха какая-то!
- Спиннинг нашли, - долетел по воде голос из лодки. - Видимо, щука затянула под
корягу - удилище и утонуло.
- Ну, видите, - сказал Щука.
- Как это случилось? - спросил я.
- Упал из лодки в воду. Утонул. Как у него со здоровьем?
- Он был очень больной человек.
- Ну вот. Мог быть приступ.
Мы подошли к машине.
- Его "Запорожец", - после осмотра сказал я. - И все же не верю, что это он. Да,
машина, да, одежда. Но ведь лица... нет. Но ведь этот, кажется, выше ростом. И потом, почему
он поехал один?
Из леса, из тумана, вынырнул к машине Велинец с собакой.
- Рам следа от машины не взял, - сипло сказал он. - И не удивительно. Столько дней!
Снег еще лежал. Дождь слизал его. Видать, окончательно весна пришла.
- Неужели бывают неопознанные? - спросил я.
Полковник не ответил.
...Еще через час мы возвращались к машинам. Тело забрали. Впереди шли Велинец и
Клепча и говорили уже о каком-то другом деле.
- Да пойми ты, - горячился Клепча, - материал такой же, из какого пошит его костюм.
- Ну, ладно, - с иронией цедил Велинец, - костюм из материала, партию которого
украли. Тоже мне доказательство! Ну, а если бы, скажем, он был когда-то полицаем, и с тайной
надеждой в душе ожидал "взрыва народного гнева", и на этот случай прятал в стрехе арсенал
- он что, ходил бы тогда по улицам и площадям с пулеметом в руках? Чепуха! Материал его и
оправдывает. Да и его характер. Наверное, самое большое преступление в его жизни - у жены
из ящика стола когда-нибудь стащил три рубля на водку.
А меня трясло. И от внезапного сознания непоправимости происшедшего, и от горя, и от
какой-то неясной надежды, и от злости на этих, которым все равно, которые так быстро все
забыли, переключились со смерти человека на какой-то материал и еще шутят.
...В маленьком местечке Чурсы остановились перекусить. Я смотрел на эти полсотни
домов, игрушечную чайную, флигель от разрушенного в войну дворца, на гигантские,
туманно-мокрые, черные деревья старинного парка и вспоминал, как летом мы ходили здесь с
Марьяном и собирали на приманку улиток. Их было несметное количество на берегах
многочисленных зеленых прудов, в росистой прохладной траве. Я нигде не видел их столько. И
таких огромных, с яблоко величиной. "Француз бы ополоумел от радости", - сказал тогда
Марьян. И вот я смотрел и вспоминал, и у меня что-то жгло глаза и в груди.
- Есть лосятина, - прибежал Клепча, - видать, кто-то убил по лицензии и сдал в
чайную. Повезло, в Минске не достанешь.
- Как в лучших домах Лондона, - сказал Велинец.
В чайной все разместились под скверной копией с картины "Томаш Зан и Адам
Мицкевич на берегу Свитязи".
- Обожаю оленей, - сказал Клепча, уписывая мясо.
- Угу, - поддержал Щука, - еще со времен диснеевского Бэмби в кино. Удивительно
красивое и благородное существо. Нежное, мягкое.
Я есть не мог. Заказал двести граммов "Беловежской", тяпнул их одним махом, будто
последний алкаш, и закурил, ощущая, как потихоньку согревается мое нутро.
Я понимал, что несправедлив, что это их каждодневная работа, - и не умирать же им с
голода, - и все равно презирал их. И потому немало удивился, когда полковник пошел и
принес себе и мне по сто пятьдесят, сел и вдруг тоже оттолкнул тарелку.
- Не могу. За столько лет не могу привыкнуть. Выпьем, Антон Глебович. - И после
паузы: - Ненавижу сволочей... Пока не подохну...
В этот момент Клепча заметил на картине у Зана бакенбарды и вдруг сказал:
- А чего это здесь Пушкин? Разве он был на Свитязи?
- Это Зан, - наверное, слишком резко сказал я.
- Ну, а этот... Зан... разве он...
- Помолчите вы, пожалуйста, - снова оборвал его Щука и только теперь ответил на мой
вопрос, заданный еще на Романи: - Бывает и так, что не опознают. Редко, но бывает... Дай бог
память, в 63-м или 64-м году писатель ваш один, ну, из этих, молодых да ранних, еще романы
исторические пишет, плыл с родственниками по Днепру возле Рогачева. Видит, что-то розовое
плывет. Подумал, необычной величины глушеная рыба (вот надо бы этих "шахтеров" из
Бобруйска, что ездят рыбу глушить, прижать хорошенько!). Встал на носу и вдруг рулевому:
"Вороти!.." Плывет навзничь женщина в розовой комбинации. Ну, вытащили, приехали наши
за трупом... Но и до сих пор неизвестно: кто, откуда, как? Может, откуда-то с Урала в
неизвестной компании приехала, а может, с Камчатки. Может, утонула, а может... Но
всплывет. Так или иначе, а она всплывает, рано или поздно, правда. Так что и ты, парень, не
скули. Тяжело, понятно. Но утешься хотя бы тем, что если это убийство, они получат сполна. А
уж мы постараемся, все перетрясем.
- Что же, - сказал Клепча, - всю Белоруссию вверх ногами перевернешь? Всех
родственников перетрясешь? А те, может, из Эстонии?
- А мы и эстонских перетрясем, - сказал Щука. - Кстати, возьми прижизненное фото
да поезди по пригородам. Может, кто-нибудь видел этого человека в компании с кем-то
знакомым... накануне.
- А по тому фото? На берегу?
- По тому фото люди подумают, что показываешь актера Овсянникова в роли тени
отца Гамлета. Думать надо, хлопец.
Когда машины снова мчались по плиточному шоссе аллеей трехсотлетних могучих ясеней
и вязов, Щука вдруг спросил:
- А что за книга, о которой ты говорил?
Я рассказал.
- Показать не можешь? Ага, тогда заедем к тебе домой. А потом... может, с нами на его
квартиру съездишь?
- Да... Слушай, он ведь тревожился! Он говорил о какой-то связи с тем старинным
преступлением!
- Это могли быть просто нервы. И потом, если бы мы занимались всеми
преступлениями, содеянными за миллион лет с того времени, как обезьяна стала человеком, то
кому было бы разбираться, кто украл у товарища Раткевича авторучку?
Его грубоватый тон, как ни странно, немного успокаивал меня.
- Так что старинным преступлением займись ты. Ты знаток, историк, тебе и карты в
руки. А найдешь что-нибудь любопытное для сегодняшнего дня - тут уже мы всегда к твоим
услугам.
- Ты вроде грошового критика, которому подавай сочинения только на злобу дня. А для
этого газеты есть.
Мы заехали ко мне, взяли в портфель книгу и покатили к парниковому хозяйству.
И снова была аллея из наполовину уничтоженных лип, и старый дом, и барочные ворота
кладбища. На дне спущенных прудов накопилась мутная весенняя вода. А во мне все еще жила
робкая надежда, что вот позвоним, вот в глубине квартиры прозвучат шаги, щелкнет замок и
заспанный Марьян скажет:
- А знаешь, что считалось у наших предков дурным тоном?
Но никто не выходил на звонок. Мы стояли и долго ожидали, и я слышал, как Цензор
Феоктистов, вредная вахтерша, отвечает Клепче:
- Два дня назад послышалось - замок звякнул. Гляжу - человек. Но дверь закрыта.
Спрашивает: "Что, там никого нет, бабуся?"
- Какой он хоть с виду, человек этот?
- А такой... ну... вроде немного городской, а вроде и не городской.
Наконец, привели понятых, открыли дверь. И надежда моя сразу улетучилась, а
предчувствие беды превратилось в уверенность.
Эльма неподвижно лежала на полу. Здоровенный тигровый Эдгар, увидев меня, жалко
вильнул задом. Глаза у него были несчастные и слезились, и он сразу закрыл их. Даже не
поднялся навстречу.
В прихожей стоял какой-то резкий и тошнотный запах.
- Он не ездил ни в какое Вильно, - уверенно сказал я Щуке, - иначе бы отвел собак.
Он и не думал уезжать больше чем на один день.
- Собак усыпили, - сказал Щука.
- В тот же день усыпили. Видишь, остатки еды. И вода не выпита. Но как могли усыпить
на столько дней?
- Может, что-то искали? Если за один день не нашли, могли повторить дозу.
- Но это воспитанные псы. Они ничего не возьмут из чужих рук. Только у Марьяна... и у
меня.
- Кроме воздуха, которого ни из чьих рук брать не надо. - Щука указал на замочную
скважину.
- Я знаю, что они искали. - И я достал из портфеля книгу.
- Что же, давай присядем здесь, - Щука указал на длинный ящик для обуви, - чтоб не
мешать. Займитесь квартирой, лейтенант.
Мы сели на ящик и начали внимательно листать старый том. Но что можно было заметить
за такое короткое время, если я целыми днями просиживал над ним?
- Возьми, - сказал наконец Щука, - думай и дальше. Это не нашего ума дела.
Возможно, какая-то сложная головоломка. А возможно, и все просто. Ценность книги большая?
- Да.
- Так, может, и нет никакой загадки?
- Хочешь сказать, что цена человеческой жизни не выше цены этого хлама?
- Есть такие, с твоего позволения, люди, для которых жизнь ближнего не стоит и гроша.
- Зайдите, - сказал Клепча, - посмотрите своим глазом, чего не хватает в квартире?
Я зашел. Обыск, по-видимому, уже был окончен. Лишь один из группы еще перебирал
бумаги в ящике стола. По-прежнему летали под потолком ангелы, по-прежнему Юрий попирал
ногой змея. Только Марьяна не было. И больше не будет.
- Не хватает двух картин, - глухо сказал я.
- Тогда, значит, о книге и разговора нет, - сказал Клепча. - Может, и в самом деле
барыги-спекулянты. Не выгорело, и все. Такая история, рассказывали, была недавно в Москве,
на улице Качалова. Уговаривали-уговаривали продать - не продал, ну и все окончилось на
этом... А вот картины - это интереснее.
- Товарищ полковник... - Человек в штатском, что копался в ящике стола, протягивал
Щуке лист бумаги. - Это, пожалуй, интереснее картин.
Щука прочитал и передал бумагу Клепче. Тот пробежал глазами, свистнул и посмотрел на
меня. Затем протянул лист мне. А когда я, в свою очередь, прочитал то, что там было написано,
у меня заняло дух.
Это было по всей форме составленное и заверенное у нотариуса завещание, по которому
гражданин Марьян Пташинский на случай внезапной смерти завещал все свое имущество
другу, гражданину Антону Космичу, с условием, чтобы упомянутый Космич содержал бывшую
жену вышеупомянутого Пташинского на всем протяжении ее болезни.
- Что у нее? - спросил Щука.
- Рак, - ответил я, - лежит в Гомеле.
- Значит, иной смысл этого "на протяжении болезни" - до смерти, - сказал Клепча.
- Ну, зачем же так, - возразил Щука. - Позвоните, Клепча, к нам, пусть наведут в
Гомеле справки о состоянии здоровья... как ее?.. О состоянии здоровья Юлии Пташинской.
Не успел лейтенант положить трубку, как в дверь позвонили, и сердце мое снова сжалось
от маловероятной, внезапной надежды. А потом тупо заболело, потому что это был всего лишь
тот человек с чемоданчиком, которого я видел на берегу Романи. Я догадался, что это, должно
быть, медицинский эксперт.
- Это вы, Егор Опанасович? - удивился Щука.
- Хотел, чтобы быстрее узнали результаты вскрытия, а мне по дороге, ну и...
- Что же обнаружено?
- Никаких следов насильственной смерти, - сказал низенький румяный лекарь.
- А кто же его, - ангел божий?
- Возможно. У него два микро - и один инфаркт. Сердце сдало - вот причина.
Наверное, стоял в лодке и тут случилось. Упал в воду и захлебнулся.
- Почему же он поехал один?! - в отчаянии крикнул я.
- Его дело, - буркнул Клепча.
- Ясно, что его. И никогда, никогда он не берегся! Никогда!
- Какие картины пропали? - спросил Щука.
- Вот это и подозрительно, - ответил я. - Если бы крали, то взяли бы другие. Эту. Эту.
Ту. Им цены нет. А те две - совершеннейшая чепуха, только что не новые. "Христос в
Эммаусе" немецкой школы конца прошлого века и английской - "Кромвель у могильной ямы
Карла I". Эту он в Киеве в ГУМе купил сразу после войны.
- Помню я эту картину, - вдруг сказал Щука, - долго она у них на стене висела.
Немного поврежденная внизу. Кромвель в паланкине сидит.
Я вытаращил глаза:
- Ну и память!
- Память профессиональная.
- Точно. Порвана была. Он ее сам и чинил, ремонтировал. Огромные дуры, яркие.
"Кромвель" этот "под Рембрандта наддает". Он эти картины не ценил.
- Может, не разобрались? - спросил врач. - Увидели, что большие, в глаза бросаются
- ну и взяли.
- А почему тогда не взяли еще что-нибудь? - спросил вдруг человек в штатском. - Вот
деньги. И много что-то денег.
Денег было восемьсот двадцать рублей.
- Может, спешили? Не знали? - спросил Клепча.
- Эти барыги по искусству, - сказал я, - хотя бы кое-что да понимают. Не взяли бы
они этих картин. Может, тут совсем другое: не ценил и поэтому продал. Ему для жены были
нужны деньги.
- Резонно, - сказал Щука, - пускай наши поищут по антиквариатам.
...За окном уже лежали сумерки, и мы собирались идти, когда зазвонил телефон. Клепча
снял трубку.
- Да... Да... Спасибо.
- Что такое? - спросил Щука.
- Звонили от нас. Юлия Пташинская умерла пять дней тому назад...
Вид у него был на удивление многозначительный. И он смотрел на меня.
- ...и как раз в предполагаемый день смерти мужа. Любопы-ы-тно. Может, и картины...
для отвода глаз.
Кровь бросилась мне в лицо. Только теперь я понял, как можно расценить все это нелепое,
страшное стечение обстоятельств.
- Послушайте, Клепча, не будьте быдлом!
- Ну-ну.
- Он прав, Якуб, - сказал Щука. - Это был его самый лучший друг.
- Единственный и навсегда, - глухо сказал я. - И я до конца дней работал бы только за
хлеб, чтобы отвоевать для него хотя бы год жизни. А если вы считаете меня таким чудовищем,
которое может убить брата за полушку, то знайте: все, что здесь есть после смерти Марьяна,
должно быть передано музею на его родине.
- Кому это известно? - уже иным голосом спросил Клепча.
- Мне это известно. Если я тут чем-то и разживусь, так вот этими двумя собаками. При
моем образе жизни они мне вовсе не нужны, но я их не брошу, я их буду держать, пока не
умрут... в память...
У меня сдавило горло от обиды и неприязни к этому человеку. И снова меня спас Щука,
иначе все могло бы окончиться черт знает чем.
- Берите собак и несите в машину, - буркнул он. - Подсоби, Клепча. И замолчи,
наконец, черт бы тебя побрал... Извини, Космич. Я сейчас подброшу тебя с псами домой.
Квартира же будет несколько дней опечатана. Потом получишь ключ, чтобы распорядиться
имуществом. Достану машину, и сможешь перевезти все, как завещал покойный.
- Покойный, - повторил я, - значит... нет надежды, что не он?..
- Нет, - ответил Щука. - К сожалению, нет.
Когда мы привезли ко мне собак - Эльма все еще не проснулась, и я волок ее на руках,
тяжелую, как телушка, - он отпустил машину и вдруг сказал:
- Там, рядом с рестораном, у вас что, кафе? И садиться не нужно?
- Не нужно. И за мной еще долг чести.
Он молча взял меня под руку. И только когда мы уже стояли у стойки и прихлебывали
кофе с коньяком, сказал неожиданно мягко:
- Плачет душа? Я это знаю. Сам дважды пережил такое... Так вот, Антон, если
что-нибудь вспомнишь или найдешь, - ты скажи Хилинскому. Мы ведь друзья, он меня
проинформирует. - И вздохнул. - Ведь я же понимаю, мало радости человеку, да еще
впечатлительному, таскаться по нашим учреждениям.
Он положил мне руку на плечо.
- А на Клепчу, хлопец, не сердись. Он еще молод, глуп, жестковат по молодости.
Зарывается, как щенок-выжлец. Жизнь его не била, не ломала. Вот ломанет, как нас с Адамом,
тогда будет знать цену доброте и доверию к тому, к кому надо. Убедится, какое это облегчение,
когда никто во второй раз не бьет тебя дубиной по голове.
ГЛАВА VI. Короткая. О седом антикваре и "барыге"
Мне все же пришлось зайти к Клепче, хотя для меня это было хуже смерти. Случилось
так, что вечером следующего дня он позвонил и ласково проинформировал, что ни в одном
комиссионном магазине города исчезнувших картин - простите - нет и что, значит, имела
место кража. И, стало быть, все было просто.
- Нет, не просто, - сказал я в трубку. - Не знаю, как с его смертью, но он не поехал бы
на Романь, ожидая вестей от жены. Могли воспользоваться отсутствием. Потому что кто-то
обещал за евангелие большие деньги. Искали его, не нашли, прихватили, что попалось под
руку, вот и все. А могли и убить каким-то неизвестным способом.
- Так что бы вы посоветовали, уважаемый Антон Глебович?
- Я знаю? Я стал бы искать того, кто умолял продать ему книгу, может, он и подговорил
взломщиков.
- А может, в самом деле схватило сердце, упал, захлебнулся? А квартиру ограбили
потом?
- Ваши гипотезы, вы и проверяйте.
Я положил трубку. Со времени обыска я выносить его не мог за одно только подозрение
ко мне.
В эти дни я сделал одно открытие. Вертел книгу и так и этак и нашел в двух миниатюрных
"красных буквах", - словно бы вплетенные в завитки, в листики, цветы и узоры, - инициалы.
Может, мне это и показалось, но как иногда видишь в пятне на стене портрет или пейзаж, так
видел и я в двух миниатюрах инициалы ПДО - Петро Давыдович Ольшанский, ВФО -
Витовт Федорович Ольшанский. Это, кажется, подтверждало факт, что евангелие принадлежало
им, но я не знал, чем этот так называемый факт может мне помочь. Ну, скажем, мог быть такой
побудительный мотив, как похищение фамильной ценности. Но где теперь, кто они, дьявол их
возьми, отпрыски того рода? Скорее всего, мотив был единственный - спекуляция.
И вот спустя два дня "уважаемый пан детектив" Клепча позвонил мне и вежливо
пригласил к себе. Сами понимаете, что это было не то приглашение, которое можно
игнорировать. Я явился и увидел в уютном таком кабинетике две картины, прислоненные к
стене.
- Они?
- Они. Видите, на оборотной стороне "Кромвеля" заштопан след повреждения?
- Его почерк? - Он протянул мне квитанцию.
- Почерк не его. Подпись его.
Он покраснел. Люди подобного типа не любят, когда им дашь понять, что они
употребляют не те слова и неправильной речью искажают смысл. Мне и помолчать бы, но
очень уж он мне опротивел.
Потом я имел еще два приятных знакомства. Одно с седеньким дедком - антикваром,
этакой носатой птичкой с удивительно элегантными и подвижными ручками. Второе - со
здоровенным, выхоленным верзилой, этаким щеголем в сером костюме из мягкой дорогой
шерсти. И галстук подходил к этому костюму, и серебряный старинный сыгнет , именно
сыгнет, а не перстень. Не подходили только усики вышибалы, но это уже зависит от вкуса
каждого человека.
- Так я же вам и говорю, - горячился дедок, - что тут и графической экспертизы не
надо. Это рука Пташинского - я хорошо знаю.
- Слова, - сказал Клепча.
- Что слова?! Что?
- Слова, говорю, слишком специфические знаете.
Тут он мне впервые понравился. Но дедок взвился:
- Криминальные романы пишете?! Детективы печатаете?! Так что вы хотите, чтобы
люди не знали специфических выражений? А что касается того, что вы картин не видели в
салоне, так я таки главный антиквар и был в отъезде, а квитанцию спрятал, а картины на складе
были. И вот их выставили, что?! Вы же видите, когда они сданы.
- За два дня до смерти, - сказал Клепча, - вот почему было много денег. Слушайте, а
вы это точно знаете, кто звонил Пташинскому насчет книги?
- Ну, как же иначе? Ну, разве я что? Конечно, точно! Спросили бы меня с самого начала,
и не понадобилось бы тех глупых подозрений, разве не так?! И он был рад сказать с самого
начала. Вот он хотел купить, Борис Гутник! Уже я что, Борю не знаю, чтоб не знать, кто хотел
купить?
- Почему хотел купить?
- Книголюб. А что, нельзя?
- Торгует книгами?
- Так я же не слышал. Иногда меняет.
Привели и Борю, того самого выхоленного верзилу.
- Я звонил, - спокойно признался он, разглядывая ухоженные ногти. - Только
никакого шантажа не было. И никакого "человека деревенского вида", который был на
книжной выставке, не знаю. Да, раза три звонил. Все надеялся, что передумает... Ну, просто
хотел иметь эту книгу.
- Для работы?
- Не все, кто любит книгу, используют ее для работы. Я просто люблю книгу. А вы разве
нет?
Хотел бы я видеть человека, который в наш просвещенный век признался бы, что он
терпеть не может книг. Хоть до этого мы, слава богу, доросли.
Клепча смутился, а молодой верзила продолжал весьма серьезно:
- Это единственная моя страсть, товарищ лейтенант. За это, по-моему, не судят. И если
уж "книги суть реки, напояющие вселенную", то как можно обвинять того, кто жаждет и пьет?
Да, звонил, не хотел выпускать из рук.
- Вам не случалось торговать книгами? - спросил Клепча.
Гутник полез в карман пиджака и достал газету.
- Это еще зачем?
- Сегодня как раз, идя сюда, получил. Белостокская "Нiва" . Видите, благодарность за
то, что передал в библиотеку двести пятьдесят книг. Если бы торговал, вряд ли сделал бы такое.
Как только насобираю хороших книг, менее ценные отдаю. Можете проверить.
- А мы и проверили, - сказал Клепча, - тут вы не лжете, все правда. И здесь отдавали,
и в Витебске, и польским белорусам.
Я не знал, зачем Клепча держит при этих допросах меня. Попросил разрешения закурить,
раскрыл пачку.
- Дайте и мне, - попросил вдруг верзила. - Спасибо. Что за сигареты? "БТ"?
Курильщик из меня никудышный, но, понимаете, разволновала меня эта история.
Неумело затянулся, даже щеки к зубам прилипли, и, указывая на газету, сказал как будто в
пространство, но с очевидным желанием уесть Клепчу:
- Имя напечатали. Культурные люди. А тут и собака не скажет спасибо.
Этот человек начал вызывать к себе расположение. Даже его усики уже не казались мне
фатовскими.
Идя домой, я думал, что и последние косвенные доказательства рухнули. Ничего не дало
вскрытие, ничего не дало исчезновение картин. Ни в квартире, ни на месте, где погиб Марьян,
не было найдено никаких следов. Насчет книги звонил ни в чем не повинный книголюб, да и
неизвестно, книгу ли искали взломщики, усыпившие собак.
...Прошла неделя. Никто мне не звонил, никто не вызывал меня, и по этим приметам я
понял, что следствие по делу преждевременной смерти
...Поділитися у соцмережах
