Жанр: Триллер
Черный замок ольшанский
...альное - на владение выгребной ямой.
- Вы что знаете? - сказал он с укором. - И что вы можете знать о моем состоянии?
Состояние действительно последнего, который желает хоть умереть под своим именем.
- А напрасно. Вымышленная фамилия Лыгановский была еще не так, не до конца
скомпрометирована, как ваша настоящая. Тут уж вы постарались новую фамилию всячески
замарать.
- Как замарать? Преступлениями, достойными какого-то живодера? А их поступками я
гордился. Их поступки соответствовали им, были им к лицу. Вы помните...
- Я ничего не помню. Я просто думал над всем, что видел и слышал. Так вот, вы ушли из
дома еще юношей. Да? Захватила тогдашняя борьба всех против всех. И всех против санации.
Даже представители аристократии...
- Знаю, что хотите сказать. Я бы сказал, особенно настоящая аристократия стыдилась
того, что Пилсудский родом из этих мест. Неподалеку отсюда.
- Успокойтесь. От его отцовского фольварочка остался только фундамент... А вы
скитались: Прага, потом другие страны (это из ваших намеков).
- Африка.
- И северо-западная Индия, река Нарбада. Полюс биологической недоступности. Цветок,
который там растет... Один молодой человек, видимо, все же пришел к нему, прошел этот
полюс. Наверное, в каком-то скафандре.
- Угм. Второй мой ляп. Жители вокруг этого "полюса" и их склонность.
- Если ж бы второй. Это уже, может, десятый.
- А я надеялся как раз этим отвлечь ваше внимание.
- О чем вы? - спросил Щука.
- Слушай, - сказал Адам.
- Потом возвращение на родину, - сказал я. - Приблизительно за год до войны. И
тайная встреча с отцом. Почему? Как результат отцовского ума и предусмотрительности.
- Да. Он был один из немногих зрячих, тех, кто все видел. Знал, что идет гроза и что ее
лучше пересидеть.
- И потому вы в Кракове, а он в Кладно. Да?
- Я - в Кракове и в Варшаве.
- Где вы, судя по всему, встретились с отцом, когда начиналась война.
- Да. Кладно было у вас. Варшаву захватили немцы. А почему вы думаете, что мы
встретились?
- Полагаю, ваш отец сумел в общих чертах разгадать тайну предков. И в тех же общих
чертах передал ее вам. На всякий случай. Я думаю, он открыл вам, что есть Книга, Ступка и
Пестик, триада, которая вместе составляет разгадку тайны. И что две части у двух верных
людей. А третья...
- Третья была у сторожа костела. Того, который был до вашего деда. Немцы, отступая,
оставили его в покое. Но не оставили...
- Но не оставили последние из отступавших, немецкие пограничники. Я узнал у
Мультана, что того застрелили. Книгу за ненадобностью он отнес на чердак к другим вещам,
которые не нужны, но выбросить вроде бы еще жаль. И так самая основная часть исчезла
бесследно из ваших глаз.
- Да. Отец, всегда такой предусмотрительный, тут, на старости, словно ослеп, словно
выжил из ума. Болтал с дружками из айнзацкоманды о "чудо-оружии", о том, что те
возвратятся.
- И тем, точнее своей смертью (возможно, неслучайной), отсек еще одну путеводную
нить. А "дружки" погибли тоже в изменчивых событиях войны. И теперь даже приблизительно,
даже только по слухам знали про захоронение архива старых сокровищ и того, что награбило
ведомство Розенберга, лишь три человека. Два бандита - и нашим и вашим - и вы, последний
лист на дереве, цветок среди крапивы.
- Скорее Христос меж двух разбойников, - грустно пошутил он. - Хотя не такой уж я
был и Христос. Мне там ничего не было нужно, кроме завещания (у меня было лишь
сокращенное) и найденной отцом родословной.
- Ясно. Древо достоинства, которое столько лет служило предметом издевок и насмешек,
надо было восстановить.
- Да.
- А вы не думали, почему не стремится, не думает ничего обосновывать и доказывать
один из Ходкевичей, который держит в Африке птицеферму? Или одна из Радзивиллов,
награжденная за подполье орденом "Виртути Милитари" ?
- Почему?
- Да потому, что им ничего не надо было доказывать. Они - это были они. И
доказывали, что они есть они, "поляки, которые никогда не забывали, что они белорусы,
белорусского благородного корня" и в подполье, и в партизанах, и на баррикадах, и в разных
тюрьмах. Этим доказывали, а не родословной, не сомнительными, даже подозрительными
"подвигами предков", не дружбой со сволочью, все равно, аристократ он или бандит.
Он как будто получил оплеуху. Дернулся.
- А вы не думаете, что, решив избавиться и рассказать все, я теперь могу не сказать
ничего?
- Тогда я расскажу все за вас с большей или меньшей дозой уверенности.
- Зачем?
- Потому что я ненавидел, и это научило меня думать. Стократ интенсивнее.
Тут он впервые за время разговора горделиво вскинул голову. Львиную седую голову
предка с памятника.
- А я никого не ненавидел и потому должен был кончить поражением?
- Вы должны были им кончить, потому что не ненавидели, а применяли средства,
которые применяет ненависть, да еще и самая беспринципная... Вы знали прошлое этих ваших
башибузуков?
- Да, - он смотрел куда-то сквозь меня своими длинными глазами.
- И не постыдились связываться с ними. С тройными предателями своего родного края.
И тут была ваша последняя попытка сделать из этих вялых отдельных пальцев единый кулак.
Они тащили в разные стороны. Вам были нужны только родовые клейноты . Ну и, если я не
ошибаюсь, кроме этих родовых грамот была нужна... Словом, было нужно что-то, чтобы
легенда о двух князьях Ольшанских так и осталась легендой. Как навсегда осталась легендой
история о проклятом богом замке Олельковича-Слуцкого на Князь-озере... Что это было?
- Хроника. Беспощадная к нашему дому. Хранилась, чтобы знали и не допускали к ней
никого. О ней рассказывала та часть текста в книге, которую вы так и не расшифровали.
- От убийства Валюжиничей до клятвы князя на евангелии.
- Что ему было евангелие? - пожал он плечами.
- Он клялся, что они живы.
- Они действительно две недели еще были живы.
- Ну так. Что ему было до евангелия? Ему и проколы, дырки в книге, перед которой
современники трепетали, было все равно как н... матери в глаза.
- Вы говорите неожиданную правду. Это догадки?
- Это размышление. И память. И знание тех людей. И некоторых наших. Так вот, вам
нужно было это. А бандитам, каждому в отдельности, были нужны ценности и архив. На очной
ставке вам это докажут. И я не удивлюсь, если узнаю, что они собирались шантажировать друг
друга и, возможно, вас.
- Было.
- И еще было то, что была еще одна группа. Точнее, подгруппа. От вас.
- Какая?
Я достал пачку "БТ", надрезал ее и протянул Лыгановскому-Ольшанскому:
- Закуривайте.
- Ясно, - сказал он, - слишком уж я тогда обратил ваше внимание на Пахольчика.
Тогда, во время беседы у табачного киоска.
- И это было. И оно даже стоило некоторым жизни.
- Я ни при чем.
- Да, вы ни при чем! Просто ваше чудовище начало жрать самое себя. По частям.
Щука и Хилинский переглянулись.
- Может, достаточно? - спросил Щука.
- Почему? - спросил Ольшанский. - Ведь я могу или разрушить его умственные
построения, или признать их. Мне все равно. Проиграть - на это надо больше мужества, чем
выиграть.
- Высоцкого вы знали по связям его с вашим отцом. И их общей связи с...
- Это ясно с кем. Не будем вызывать покойников.
- Вы не рассчитывали на их мозг, только на грубую силу. Но Высоцкий, бывая в городе,
не терял надежды на свои мозги. Ему ничего не стоило выведать у Мультана, что "какой-то из
города" взял книгу, даже предлагал деньги, да дед не взял. И потому тип с тройной мордой
навещал все выставки книг, старых гравюр и прочего, на какие он смог попасть, бывая в городе.
И однажды ему неслыханно повезло - он столкнулся с Пташинским и напал на след книги. Я
догадался, что это был он, по словам Марьяна: "смесь деревенского и городского".
- Не только он видел. Известный вам Гутник видел. А вы сами уверились - чист, как
стеклышко. И антиквар.
- И у обоих есть язык, - сказал я. - Они - фальшивый след. Но Гутник был хорошо
знаком с тем молодым человеком... ну, который с ведром для мусора ходит. А антиквар и вы -
с художниками из мастерских в нашем же подъезде.
- Откуда это?.. А, масайские дида и щит. "Не ходите, дети, в Африку гулять".
- Для вас было очень кстати, что Гутник и антиквар тоже видели книгу. Удобно было
подбить книголюба, чтоб звонил, изводил и без того встревоженного человека. А еще удобно -
как бы шантажировать и молодого человека с мусорным ведром, и этих.
- Я не шантажировал, - твердо сказал Ольшанский.
- Правильно, - сказал Щука, - наверное, хватало для этого людей и без вас.
- Я попросил бы вас, полковник, не мешать теперь Космичу. Мне просто интересно, до
чего и как он дошел. Додумался. Это, может, одна из последних моих догадок по психологии. А
потом... потом я весь в вашем распоряжении.
Щука вынужденно усмехнулся.
- Я сразу догадался: моя книга, - сказал врач. - Я уже говорил, что отец описывал мне
ее перед бегством. Оставаться ему здесь - не получалось. Остался я. Переехал из Кладно в
Минск... Ну, описал он. Кроме того, это описание книги передавалось в нашем роду из
поколения в поколение. Мне надо было найти настоящие грамоты. После меня - кому же? И
потом, без этого лучше умереть. Как сделаю это я. Скоро.
- Ну, не так уж скоро.
- А об этом не вам судить, Космич.
- Почему? - спросил молчавший с самого начала нашего разговора Хилинский.
- Я не из тех, кому назначают день и час смерти. Я их выбираю сам. Давайте дальше,
Антон. Мне в самом деле интересно, как это вы в вашем психическом состоянии сумели кое до
чего докопаться.
- А вы - не сумели, несмотря на то, что были одной из ступенек той лестницы, которой
я спускался в безумие. Вы искали у Марьяна книгу даже тогда, когда ее у Пташинского уже не
было. Не подумали, что книгу вынесли из его дома. Сердечный друг Пахольчик был прав: один
Пташинский не осмелился бы нести книгу. Какое-то подсознательное предчувствие заставило
его купить вино и кефир и поставить мне в портфель. Примитивная маскировка, но у нас с
продавцом была на эту тему даже спасительная беседа для души. О чем он вам успешно и
донес. И до определенного времени попыток влезть в мою квартиру никто не предпринимал.
Это - потом.
- Так. До сих пор все точно... Герард был когда-то слугой и отца и моим, и я просил его
наблюдать за вами. При его любопытстве это было для него просто даром небесным.
- Ясно, почему каждый мой шаг был известен. И это еще одна из причин, почему я не то
что заподозрил вас, а уже не мог относиться с прежним доверием. Я не связывал вас с
Высоцким до того самого дня, когда Пахольчика убили. Высоцкий убил, ибо заметил, что вы
боитесь: продавец слишком много знал и превысил меру вашего доверия к нему. Вы давали ему
просто слабый наркотик, собственно говоря, средство для сна, а он так повысил дозу, что
средство для сна стало средством для вечного сна.
- Высоцкий погиб, - скорее утвердительно сказал доктор.
- Да.
- Н-да, я-таки наделал трошки глупостей. Я недооценил кое-чего... Во всяком случае,
остался бы неопознанным, если бы не вы.
- Не остались бы.
- Просто цели нет. Потому я и играю в поддавки. Ну, ладно, а история с легендой про
даму и монаха?
- Частично видел во сне. Неотрывно думал о ней целыми днями и потому много раз
видел во сне. Не без помощи вашего средства. И умения раскапывать в той презираемой
многими истории разные удивительные вещи. Вот так. Сокровища Голконды, фантастическое
богатство рода, которое вдруг исчезло со смертью старого Витовта, больше не вернется в род.
Ольшанский сидел словно одеревенелый. Онемело и безучастно смотрел на фигурку
какого-то восточного божка.
- А знаете, - неожиданно сказал он, - я уверен, что причиной смерти моего двойника
из гробницы был ужас перед проклятием Валюжинича. Ужас и ожидание. Да еще тени жены и
монаха. Он боялся. Как дикарь боится проклятия колдуна из соседней деревни. Да они и были
дикарями. Даже этот, вольнодумец, который ни в грош не ставил евангелие, который присвоил
деньги столетней давности и деньги своих современников, деньги родины. Украл, и концы в
воду. Да, видимо, далеко тянулись те концы и мелкой была та вода.
- И напрасно было прятать. И клад, который даже триста лет тому назад стоил шестьсот
тысяч золотом да семь миллионов драгоценными камнями. А какую цифру он составит теперь
- неизвестно. Астрономическую... И еще личные сокровища вашего отца и сокровища
айнзацкоманды. Ну и архив, который принесет безопасность и спасение тысячам и законное
покарание единицам с кровавыми руками.
- Меня это не беспокоит. Меня касалось то, что над племянниками старого Витовта
насмехались. А значит, и надо мной, непосредственным потомком. Теперь не беспокоит и это.
Даже позор ревизии со Станкевичем во главе уже не беспокоит наш род. Все возвратилось на
круги своя.
- Зою вы мне тоже подсунули?
- Ну нет, поначалу она сама.
Щука в недоумении обводил нас взглядом. Хилинский пожал плечами, словно молча
сказал мне: "Ну вот видишь, все так или иначе всплыло".
- Я не собираюсь ничего укрывать от следствия, полковник, - сказал я. - Где виновен,
там виновен. Прошу только, чтобы это дело оставили в тайне. Ради блага одного мужчины (не
меня) и одной девушки. Я сам готов отвечать, если меня признают в чем-то виновным... Чем
вы ее взяли? Была вам обязана?
- Да. Многим.
- Деньгами? Сохранением доброго имени? Вы считаете - это все?
- Для многих женщин - все.
- Ну ясно. И когда мы уже с нею порвали, вы заставили ее все же изредка заходить.
Проверять, на всякий случай, здесь ли книга, у меня ли? Какая же в этом ее вина? Что,
шантажировали знакомством со мной и другими? Достойный, прямо княжеский поступок.
- Поступок Пахольчика.
- Все равно. Он - ваше порождение... А она, уже не желая этого, возможно,
действительно любя меня, врала... Завела разговор про "Хванчкару", чтобы я оставил ее одну в
квартире... И донесла вам, что у Марьяна больное сердце и что он, тем не менее, не бросил
курить.
- Ну уж эти мне памятливые на мелочи.
- Не только на них. Вы подозревали, ну на одну тысячную процента, что, а вдруг книга
может быть и у меня, тем более что тот, с мусором, подслушал наш разговор с Марьяном на
лестнице. И потом по-соседски рассказал вам (помните, я свидетелем был, как вы о чем-то
говорили).
- Было такое, - лениво сказал он.
- И вы, полагаю, может, и не в тот вечер, но попросили его, чтобы он достал ее в мое
отсутствие. Обещали деньги. И это вызвало поздней попытку взломать мою дверь.
Он молчал. И без слов было ясно, что все так и было. Наконец отозвался:
- Ну, тогда еще были сомнения. Все - преимущественно - думали, что книга у
Пташинского.
- И потому вы решили его усыпить. Разве вы знали, что все это будет иметь такой конец.
И вот Марьян сам купил у вашего холуя пачку отравленной "Шипки"... Вся беда была в том,
что ваша правая рука не знала, что делает левая. Пахольчик подсовывал "Шипку" и усыпил
через замочную скважину собак, рассчитывая похозяйничать в квартире во время отсутствия
хозяина. А в это же самое время Марьян ехал на озеро. По записке на моей бумаге, добытой
Зоей. Кто-то из вас подделал почерк. Скорее всего, это были вы.
- Снова правда. Что еще?
- Да ваша деятельность отравителя.
- Ого-го. Да вы что, переквалифицировались?
- Нет, - сказал я, - это мне подарок сделали. А вашим делом...
- А делом их и вашим теперь займется не он, - сказал Щука. - И даже не я. К
сожалению. А в то же время, когда подумаю, что вашу... гм... лицо... буду видеть реже, то
нечего сожалеть. Говорите дальше, Космич.
- Вам надо было выбить меня из седла, Ольшанский. Были у меня, на ваше несчастье,
два разговора. Почти одновременно. Один с вами, когда вы, помните, живую изгородь сажали.
Об отклонении в психике старого холостяка. И с Пахольчиком у киоска. Он чересчур
внимательно наблюдал, как я вскрываю пачку. Оба вы тогда для себя заметили, что даже не всю
пачку надо травить, как Марьяну, который курит редко. И приспособили вы тогда Пахольчика и
на эту работу с "методичным старым холостяком". Две-три сигареты сбоку, где надрезаю
пачку. И действовать будет не сразу... Ну вот. А теперь будете говорить и вы. Как? Каким
средством?
- Да, тут уж говорить мне. Я тогда не подумал, что мое воспоминание о северо-западной
Индии может не отвести, а навести на определенные мысли. Что ж, долина Нарбады пролегает
по плоскогорью. Небольшие суда ходят только по нижнему течению. Река очень порожистая. И
долина ее - это не саванна, а почти тропический по дикости и густоте лес. Местами только
скалы выходят к реке и обрываются в ее воды. И чаще всего там пчелиные мегалополисы на
многие километры. Соты многометровой толщины и высоты, мед многих столетий, внизу
совсем черный... Наконец, хорошо описано это в "Книге джунглей" Киплинга... Мне сейчас не
до поэзии. Красное дерево, черное дерево, сандал, бог знает что еще. И все это перевито
лианами, а на самых высоких камнях в порогах растут в водяной пыли орхидеи. Цветы
величиной с человеческую голову. Иногда на тех камнях возникают запруды из деревьев и
листьев и прочего, и тогда река разливается по низинам, если они есть, и образует болота цвета
черного чая.
Он закурил из своей пачки.
- Мне пришлось бродить там долго. И с носильщиками, и самому, когда они бросили
меня. Я все равно шел. Мне хорошо платили и в Ахмадабаде, и в Бомбее, и, еще лучше, в
Джайпуре, и даже в Дели за растения: и лечебные, и ядовитые и... наркотические... Там, где-то
между Бурханпуром и... А, да не все ли равно?! Я и прослышал про цветы растения ваё и его
зерна - наркотик редкостный и небывалый. Редкостный, потому что водится только там
(может, когда-то ареал был шире, да там растение извели). А в мегалополисах, в этой
недоступной пчелиной стране, ваё сбереглось. Изредка ветер заносит его зерна, его слезы... к
людям...
Лицо его как бы отяжелело.
- И зачем меня снова понесло обратно, в так называемое отечество?.. Устал в
странствиях?.. Поманила тень богатства?.. Вот я теперь его имею... А там я мог быть
монополистом, стать миллиардером... Только плевать мне на это... Просто нигде не был я
таким счастливым, как там... Ну ладно, довольно об этом.
Сел поудобнее, словно сел на любимого конька и собрался читать лекцию. Да так оно и
было.
- Вы, наверное, не задумывались, что человеку (я имею в виду человека утонченного, а
не приземленную свинью) со временем все надоедает. Свинья так и будет до смерти лакать
сивуху и радоваться этому. Утонченный - изобретает. Все острее, все с большей выдумкой,
извращенностью, ненормальностью.
- О себе? - спросил Щука.
- Нет, - сказал Хилинский, - он не из тех. Его патология - наблюдать за
отклонениями других. Он вроде писателя. Зачем ему хвататься за нож, выбиваться в
Наполеоны? Без всякого риска можно делать, что хочешь, двигать армиями, владычествовать
эпохами, помыкать чужой совестью и честью... Добрый ведет вымышленные легионы к
доброте и добру. Злой...
- Правильно, - согласился Ольшанский, - "писатель" разврата и зла. Черная сипа.
Сомуститель. Злой дух Женевы... Так вот, вначале был мак, Морфей, бог сна с маковым
цветком в руке, опиум, а в нем простые вещи, как морфин и морфий, папаверин, кодеин и
всякое другое. И началось это в Греции, а не в Индии или Китае. Фаланги Македонского
принесли это на восток. Так оно было. И... одурманенный край. Но опиум будто бы изжил себя,
как истребитель и сокрушитель. И не законы остановили его. Просто приелся? Ну что? Что-то
около трехсот тысяч с гаком курильщиков. В Гонконге - десятая часть миллиона. Прискучил,
как и чистая жвачка из чистых листьев коки в Америке. И она надоела, как и индийская
конопля, мексиканский мескалин - этот из кактусов, галлюциногенные грибы. Словом, беда.
Человек упрямо идет в дурман, в гибель. Отнимут одну отраву или приестся она - появятся
сотни новых. Марихуана, героин, хат... Появились, да и были всегда, и вообще страшные вещи.
Человек приобретает на некоторое время дикую силу. Пройдет там, где и муравей не пройдет.
Один расшвыряет толпу. И видения дивные вокруг. А потом головная боль, а то и паралич
минимум на пару месяцев. Привыкания нет. Кто два раза подряд выпил - конченый. И все это
доктора и ученые создавали помимо природы, позвав на помощь химию. И вот штамповали,
взвешивали, дозировали. Все для того, чтобы пойти от Нестерпимого в мир Великой Иллюзии.
В мир всеобъемлющего Наслаждения, при котором что тебе твое тело и тело женщины, твой
мозг и мозги всех людей, дети свои и сам Род Человеческий? Наслаждение без боя овладения
им. Блаженство внезапное, как торпеда в днище корабля. Только здесь корабль - мозг. Взрыв
- его сладкая агония. Радостная смерть себя самого и вселенной от своей же руки. И...
уничтожение врага, один он против тебя или в миллиарде лиц.
- И в результате уничтожение себя? - спросил я. - Земной шар, населенный идиотами?
Человечество, которое сидит и блаженствует, пуская слюни изо рта?
- Нет. Не совсем так. Ученые ищут в этой компании друзей. И находят их. Редко. И
только в умеренном употреблении.
Хилинский вдруг сказал, и таким скорбным тоном, какого я ни разу еще от него не
слыхал:
- Люди, даже гениальные, не создали анальгезиков, которые не входят в состав обмена
веществ организма и потому не дают привыкания к наркомании.
- Я нашел, - просто сказал Ольшанский. - Я выделил такое вещество из моего ваё. Я
его синтезировал.
- Это невозможно... Как вы это сделали?
- Вы не узнаете этого. И, наверное, не узнаете никогда. Это вещество безвредно, почти
безвредно. Дает человеку Иллюзию более реальную, чем сама Реальность. И вот я думаю, что
это будет плохой подарок людям. Пусть исчезнет вместе со мной... Пахольчик с Высоцким
выпросили у меня немножко экстракта. Первый, чтобы сбить с панталыку, лишить уверенности
вас. Второй, чтобы усыпить Пташинского. И вот их пути столкнулись сразу и на нем, и на вас.
Вы, Космич, не беспокойтесь, вы не успели привыкнуть к этому средству. Но могли. Я не сумел
выделить абсолютно чистое вещество. Нужны были годы и лаборатории - не в пример моим.
И средство все же действовало и отрицательно тоже. Не ощущали вы после этих ваших
"видений" и краткосрочной депрессии - возбужденного вдохновения и повышенной
работоспособности? Конечно, ненадолго. В конце концов, когда вы пришли ко мне с жалобами
на свое состояние, я понял, куда употребил Пахольчик свою часть. И понял, что привыкание все
же должно взять вас в свои лапы. А если ты в лапах у чего-то - это уже распад личности. Но
на это нужны были годы. Ничего. Вы останетесь здоровы.
- А друг мой умер.
- И это вторая причина того, что секрет должен умереть. Почти безопасное средство, и
вдруг вереница, лавина смертей. Получается, будто я выпустил их.
- Получается так. Да еще и играли с огнем и Пахольчик и вы. Уговаривали бросить
курить. Это удивило меня, скорее подсознательно, еще тогда. Такое совпадение. И советы
одинаковые. И на то, как "БТ" распечатывал, смотрели одинаково. Одно хочу знать. Но почему
не всегда действовало?
- Средство вводилось шприцем, видимо, только в пару сигарет на пачку. И то не в
каждую пачку.
- Зачем вам это было нужно?
- Вы шли по следам. Нужно было лишить вас уверенности. И потом, даже если бы
напали на мой след, если бы поверили вашим предчувствиям - никто не поверил бы
показаниям сумасшедшего.
- А Марьяну зарядили целую пачку! И в то же время передали записку. Так что уснул он
не в квартире. Он уехал, очистив вам поле действия. И вы могли, усыпив собак, искать сколько
вам хотелось. А он начал грезить и видеть разные явления и впал в дрему, стоя в лодке. И никто
уже не узнает, о чем последнем он мечтал.
Вновь возникли на краю поляны мелкие, беззвучные всплески, изредка лизавшие песок, и
вновь я понял, что это не поляна, а озеро, окутанное густою мглой. А на дне этого последнего
озера мой любимый (а больше нет и не будет) друг. Убитый не по каким-то там соображениям,
а просто из-за глупого совпадения, того, что "так получилось". А эти живут, и нет в их сердцах
моего тогдашнего предчувствия какой-то великой беды. Ничего, я все же не поверил в инфаркт,
я заставил не поверить и других.
Сердца вот этих тоже захлебнутся в последней тоске, и это один из немногих моих
поступков, за которые я попрошу у тебя награды, господи.
- И квартира покойного вам не давала покоя, - сказал я. - Один раз вы пытались
залезть, но помешала вахтерша. Во второй раз залезли, но ничего не нашли. И тогда решили не
спускать глаз с меня, чтобы я привел вас к цели. Не знали вы только о завещании, которое
бросило тень на меня. Плохо знали историю с картинами, но не постеснялись поставить под
удар антиквара и Гутника. Пешки! И тут я начал расшифровку. И первые же шаги заставили
меня подумать: что, может, тут не просто спекуляция, что в книге есть инициалы Петра
Давыдовича да Витовта Федоровича Ольшанских. А значит, это фамильная ценность, и, значит,
должен какой-то родич или наследник все же остаться.
- Ну, про секрет расшифровки никто из нас тогда не знал, хотя я и слышал что-то от отца
(он сам твердо не знал) о какой-то бумажной ленте, а также, что какую-то роль играл пестик и,
почему-то, вишневый клей и ступка. Да что нам было в этом? Неизвестно, что с ними делать и
как ими распорядиться. Начался спор. Одни говорили, что нужно вас и далее держать в
сомнении насчет собственного мозга. А я считал, что это дело с галлюцинациями следует
кончать.
- Точнее, приостановить на время. И вы приостановили.
- Да. Надо было дать возможность расшифровать вам, если уж у нас своих мозгов и
знаний не хватало. А тогда использовать плоды ваших усилий.
- С Марьяном не приостановили, - жестко сказал я.
- Поздно узнал, - сказал он. - Говорю не для оправдания. А когда узнал - было
поздно что-нибудь сделать. Надо было уже убрать Пахольчика. Свидетеля. А потом снова вас
пугать. А может, вы, даже уже напав на след, испугаетесь и оставите это занятие.
- А я не испугался. И потому ваши бандиты решили напугать меня... до смерти.
- Единственное, чего мы недооценили - вашу волю. И еще то, что ведомство пана
Щуки заи
...Поділитися у соцмережах
