Жанр: Триллер
Черный замок ольшанский
...йся
там долго. Мне страшно будет тут... одной.
Когда я уже надевал пальто, она спросила:
- Деньги у тебя хоть есть? А то возьми...
- Есть.
Я быстро бежал в магазин и проклинал себя всеми возможными словами.
...Когда я возвратился, она стояла у окна и смотрела в темноту. Обернулась ко мне и
вытерла глаза.
- Я, глупая, погнала тебя, не спросив, хочешь ли этого ты.
- Не хотел бы - не пошел.
- Тогда налей.
Мы сидели и перебрасывались малозначительными словами, но у меня было такое
состояние, словно я на собственных похоронах или на похоронах чего-то дьявольски важного.
Никогда в жизни мне еще не было так тяжело и скорбно.
Когда мы уже одевались в прихожей, она вдруг припала к моей груди.
- О-ох, Антон... Что я наделала! Почему с самого начала не сказала правды? Зачем
обманула?
- Слушай, - не выдержал я, - оставайся. Навсегда. Я не могу больше.
Глаза у нее была влажные, невыплаканные.
- Нет, - сказала она, - не имею права. Да и зачем? Назад не вернешь. Но я все же,
может, когда-нибудь зайду к тебе погреться. И только.
В эту минуту я снова любил ее, может, больше, чем прежде. Мое сердце мучительно
тянулось к ней. Но я понял: и в самом деле - все. Она так решила.
...Мокрый снег лепил в наши лица, когда мы вышли на бульвар. Она поймала такси, но
долго стояла возле него и смотрела мне в глаза.
- Ну, прощай, - наконец сказала она, словно от себя оторвала что-то. - Раньше в таких
случаях надо было перекрестить. А теперь...
Она прижалась к моим губам холодными мокрыми губами и, когда они потеплели, с
трудом оторвалась.
- Прощай. Бог с тобой. Прости.
Хлопнула дверца такси. Последний раз взметнулась за стеклом рука в белой перчатке.
Потом машина рванулась с места, окатив мои ноги мокрым бурым снегом.
...Все во мне плакало, и не столько от любви, сколько от утраты. Неизвестно почему я
зашел в кафе "Космос", выпил там у стойки бокал коньяка, потом пошел шататься по улицам,
нащупал в кармане измятый конверт с письмом к отцу и опустил его в ящик, долго сидел на
мокрой скамейке и бесцельно смотрел на радужные пятна фонарей в черных обледенелых
ветвях. Затем снова выпил у стойки. На этот раз вина.
...Пуще смерти было возвращаться в пустую квартиру, еще пахнущую ею. И потому я,
сам не зная как, нажал звонок на двери Хилинского.
Он открыл мне, окинул взглядом и, по-видимому, малость испугался.
- Заходи, - сказал он. - Чего-нибудь выпьешь? Ну, конечно, выпьешь. Снимай пальто.
Я сейчас.
Как Марьяна выживали из квартиры иконы, так полковника (а может, он и не полковник
был, а в самом деле Абель в отставке, черт его знает и черт его завяжет человечьи языки)
выживали из квартиры книги. Лишь два небольших простенка были свободны от них. Перед
одним стоял на столике эпидиаскоп (Хилинский увлекался снимками на слайды, добывал
каким-то чудом немецкую пленку "Орвоколор", и этот простенок использовал, чтоб
демонстрировать самому себе снятое). Сейчас у столика с эпидиаскопом лежали пластмассовые
рамки, ножницы, змеями извивались пленки. Все прямо на полу, на ковре.
На втором простенке, над тахтой, висел портрет в овальной раме, писанный в манере
старых мастеров. Даже лаком покрытый. Портрет был прорван у нижнего закругления рамы:
рваная рана была кем-то грубовато зашита и по-любительски закрашена. На портрете -
женщина в черном с красным платье. И сама смуглая, южного типа.
Всякий раз, когда я заходил к Хилинскому, меня удивлял этот портрет. Никогда еще мне
не доводилось видеть такое значительное женское лицо. И такое красивое одновременно. Глаз
не оторвать. И полуоткрытый рот, и гордый нос, и лоб, и вся эта нежно-горделивая,
совершенная стать. О, господи мой боже!
Хилинский прикатил столик на колесах, перегрузил с него на другой, круглый,
стеклянный, начатую бутылку виньяка, лимон, спрессованный в колбасу грузинский инжир.
- Ну, чтоб сгинула беда.
Выпили.
- Да что с тобой наконец, парень? Ректора к трем чертям послал? А?
- Нет. А стоило бы.
- Калеку избил? В дочку архиерея влюбился?
- Какая же у архиерея дочка?
- Ну что еще? Троцкого на лекции случайно процитировал?
Я молчал.
- Ага. Случайно зашел в однотипную с твоей квартиру, молока попил и думая, что дома,
провел время с чужой женой, как со своей. Света не хотел включать. А все - однотипное.
- Да, - сказал я.
И тут он понял, что я не шучу. А я, сам не зная почему, рассказал ему всю эту мою
историю. Конечно, без имен. Конечно, изменив все, что надо было изменить.
- Досадно, - сказал он. - Но что поделаешь? В дальнейшем, прежде чем кидаться
башкой в омут, узнай обо всем. Страстность эта наша глупая, белорусская, губит нас. А ты,
если уж так случилось, предложил ей пойти с тобой?
Я рассказал, как все было.
- Возврата нет, Адам Петрович. Мучает, изводит она себя за обман. Но что делать?
- Молчать надо, хлопец, - после паузы промолвил он. - Возможно, там еще и
склеится, если молчать, если никто никому ничего. А ты - что же, отстрадай свое. С бедой
переспать надо. И не одну ночь. Тогда она тебе обязательно изменит с кем-нибудь другим.
Только тогда станет легче.
Я не узнавал его. Обычно так и сыпались из него присказки, часто фривольные, а тут
передо мной сидел человек, углубленный в мое горе, даже, я сказал бы, суровый человек.
Вид у меня был, наверное, безутешный, потому что Адам сморщился почти жалобно,
вздохнул и налил еще по рюмке.
- Давай за нее. Все же благородства в ее душе, наверное, больше. Вот за это.
Он наблюдал за мной.
- Да не убивайся ты так. Возьми вот, покури трубку. Хотя у вас кишка тонка. Все на
сигаретках. Импортных.
У меня перехватило дыхание.
- Ну перестань ты. Перестань! Это еще, Антон, не горе.
И, видимо, что-то решив, вздохнул.
- А, чтоб тебя! Ну, ладно. Искренность за искренность. Видишь портрет?
- Вижу.
- И никогда не спросил, кто это. Деликатный. Да я, может, тогда и сам тебе не ответил
бы. А теперь скажу. Уж очень ты плох. Убиваешься сверх всякой меры. А меры человеческому
несчастью не знаешь.
Выпил.
- Моя жена. По профессии была актриса.
Его сухое лицо словно обтянулось кожей на скулах и обвисло книзу. И сразу обрезались
глаза под тяжело нависшими веками.
- Как считаешь, кто она по национальности?
- Не разбираюсь я, Адам Петрович, в южных типах. Белоруса за версту отличу, а тут
судить боюсь.
- А все же...
- Грузинка? Армянка? Таджичка?
- Да нет.
- Молдаванка? Еврейка?
- Еще хуже, - горько сказал он. - Цыганка...
Затянулся.
- Вот в этом и была ее главная вина. А по вине и кара. И еще хорошо, если первый
попавшийся по дороге яр. Короче были страдания. А я в то время был очень далеко... Не имел
возможности вывезти, помочь... Не мог, не имел права даже возопить, что вот вы самого
дорогого мне человека, сволочи, в лагерях, в оспе этой на всей земле, замучили. И сын
потерялся где-то... Имею лишь тень весточки: отбирали детей нордического типа. А он
беленький, в меня. Ты не смотри, что я теперь седой... Был я белый.
Искоса взглянул на портрет.
- Какая была Грушенька в "Очарованном страннике", какая Маша в "Живом трупе"!
Пела - плакали люди. И за это - яр. За все - яр.
Отложил трубку.
- С этим... притерпелся не притерпелся, а так, притупилось трошки... А вот с сыном...
Попал ли он обратно, в наш детский дом? А может, и... там. И не исключено, что какому-то
нашему такому... Грибку доведется перестреливаться с ним... Вот так.
Взял рюмку с золотистым напитком.
- Я тебе это не затем рассказал, чтобы ты меня пожалел. Я затем, чтобы ты себя пожалел.
То, что произошло с тобой, не самое страшное. Не самое последнее.
Благодарность моя к нему была такая большая, сочувствие такое невыносимое (в самом
деле, чего стоила моя горечь по сравнению с его!), что я понял: надо переводить разговор на
другую тему. Однако эта другая тема никак не приходила в голову. Поэтому я рассказал кое-что
из страхов Пташинского.
- Ну, это не загадка, - сказал Хилинский. - Отчасти виной тому эти типы, обычные
барыги, бз... ы, которым с законом связываться никак не с руки. А больше всего - болезнь.
Это из-за сердца.
- И я так думаю.
В этот момент зазвонил телефон. Хилинский вышел в спальню, прикрыл за собой дверь,
но слышно ему, наверное, было плохо, поэтому он вынужден был говорить громче, чем обычно,
и я кое-что услышал.
- Иконы? В связи с этим? А, черт бы их побрал с этими девизами !
"Специально не говорит "валюта", а "девизы". Думает, что слова не знаю. Белыми
нитками шьешь, Адам Петрович".
- Заразы. И оружие?.. Плохо слышно!.. Ясно. В час тридцать? Хорошо. Буду.
Он снова вышел ко мне.
- Причастился ты, парень, к моей тайне. А я вот неподобающе себя вел. На полный
выговор.
- Я, Адам Петрович, не из болтунов. Вы меня не первый год знаете. И ваши дела меня не
касаются. У вас свои, у меня свои.
- Обиделся?
- Обиделся. А мне хоть бы и век прожить, ничего о них не зная. Ни о чем я у вас не
спрашивал. Неинтересно, извините.
- А напрасно. Все может быть. А насчет "хоть бы век", так зарекался кто-то. - Он
похлопал меня по плечу. - Ну, хватит дуться. Ну, скажи лучше что-нибудь.
- Раз уж я случайно что-то услышал, то вернемся к Марьяну. Что-то и в его деле
тревожное. Вот ведь иконы, валюта - не спрашиваю, что там такое случилось, куда вам надо
ехать. Но почему того же не может быть тут? И наконец, предчувствиям тоже надо верить.
Понимаю, что этот материал ни для абелей в отставке, ни для милиции, ни для суда, но иногда
надо верить, если сердце говорит, если сжимается...
Он внимательно смотрел на меня.
- Может, и надо. Верь и гляди.
Поднялся.
- Не следовало бы бросать тебя до утра в твоем состоянии. Но сам слышал... Выпить
что-нибудь у тебя есть?
- Есть вино.
- А покрепче?
- Хмгм...
- Возьми вот. Ты ведь не из тех, что потом по городу шатаются? Ну вот и выпей
хорошенько. Сегодня разрешаю. Чтоб спал, слышал? Ну, пошли.
Хилинский знал, что делал.
...Никогда в жизни, ни до этого, ни после, я не выпивал столько. Дорвался мальчик.
Сполна использовал совет соседа. И уснул как убитый. Раздетый, как всегда, но почему-то при
галстуке на голой шее. Или, может, все же хотел "шататься"? Искать Зою? Наверное.
В следующие пять дней я искупал грех своего "пьянственнаго глумлениа". Работал, не
давая себе ни минуты передышки.
Нельзя было поверить в то, что только сама ценность старой книги могла вызвать такую
осаду квартиры Пташинского, все эти звонки, следы под окнами и все такое. Я почти был
уверен, что разгадка где-то в самом тексте: какая-то приписка на полях страницы, надпись,
умело скрытая в вязи орнамента, что-нибудь еще. И вот я искал. Вслепую, потому что не знал,
где и что искать.
Много раз за жизнь я читал евангелие, одну из лучших (если не самую лучшую) из
историй, придуманных человечеством за все свое существование. Мне приятно было читать ее
и теперь, думать над отдельными местами, воображать, фантазировать. И все же не так
приятно, как прежде, потому что, хотя я и читал почти по складам - я не раздумывал над
смыслом, а искал за ним иное. Так для человека, который вдруг заметил первый гриб,
мгновенно перестает существовать зеленая поющая красота роскошного летнего леса.
Так и я шел, уткнувшись носом в землю. Без всякой пользы, кроме моральной. Да и та
была второго сорта, потому что я следил, а не думал.
Иногда возникали мысли, что скрывать что-то в таком тексте богохульство, а уж для
средневекового человека (если только прятал он) - не просто богохульство, а богохульство,
которое граничит с ересью, с гибелью тела и бессмертной души. И если это так, тайна должна
быть исключительно важной, или... человек тот не должен был верить ни в бога, ни в черта, ни
в закон того времени.
Я прочитал все четыре евангелия и деяния апостолов и их послания, начиная от послания
Иакова и кончая посланием к евреям. Оставался лишь "Апокалипсис" Иоанна Богослова да
нелепо примазанный к нему статут, тоже с посланиями, но уже светских властителей.
Ничего!
Хотя бы тень какого-то следа, какой-то догадки!
В конце концов, я начал думать, что с этим текстом мы ошиблись. И, что самое худшее, к
этой же мысли склонялся и Марьян. В последние дни он пару раз заходил ко мне, и мы до боли
в глазах тупо вглядывались в тексты, проворачивали под черепами гипотезы, и все это только
для того, чтобы тут же отвергнуть их. Единственное, в чем мы продвинулись вперед, был
подлинный акт об исчезновении жены Ольшанского, напечатанный в "Актах, изданных
археографической комиссией"...
- А что это нам даст? - спросил я.
- А может...
- Рыбу нам с тобой ловить, а не искать.
- Половим. Уже скоро. Даже на озерах лед почти растаял.
И мы снова до одури, до обалдения сидели над книгой и копией, и Марьян ворчал:
- Тоже мне Холмсы... Пинкертоны... Картеры... Станкевичи... Мегрэ...
В ту вонючую и промозглую мартовскую пятницу - это было, кажется, двадцать
девятого марта - мы также ни до чего не додумались.
- Пророк Наум и тот бы не додумался, - плюнул наконец Пташинский.
- Ну-ну. Неужели мы вдвоем глупее его одного?
Я пошел проводить Марьяна. От собственной беспомощности на душе было тошно.
- Как щенки слепые, - сказал Марьян.
Впереди по лестнице спускался интересный молодой человек, сосед Лыгановского. И в
этот раз у него в руках было ведро с мусором. Где он его берет?
- Вот такой мусор и у нас в головах. Выбросишь - и останется пустая глиняная
макитра.
- А может, и в самом деле надо все выбросить и начать сначала, - сказал я. - Может,
дело и не в тексте? Может, что-то выскоблено? Может, суть не в содержании, а в ведре? В
самом существовании вещи?
- Надо будет посмотреть. Завтра же.
Мы остановились у табачного киоска. Я купил пачку "БТ", а Марьян виновато улыбнулся
и попросил пачку "Шипки".
- Бросил бы ты это, Марьян, - сказал я. - Ей-богу, брось.
- Проклятая слабость. Да я одну-две в день буду.
- И я на вашем месте бросил бы, - сказал поучительно "бригадир Жерар". - Вот друг
ваш - он ведь здоровенный, вроде першерона или брабансона, - уж вы извините, товарищ
Космич, - но я и ему советовал бы бросить. Капля никотина убивает лошадь.
- Я не лошадь, - сказал Пташинский.
- Вижу. А вы посмотрите на свои ногти. У них голубоватый оттенок.
И вдруг разошелся... Достал из кармана металлическую тавлинку .
- Хотите, я вам вместо этой дряни нюхательную табаку буду доставать? Сам протираю.
Он зарядил в каждую ноздрю по здоровенной порции зеленоватой пыли. В следующую
секунду пушка ударила, и Пахольчик довольно закрутил носом.
- Аж в очью посветлело. Учтите, свою же коммерцию подрываю. Но здоровье человека
всего дороже, как говорил средневековый римлянин Гиппократ. А если вам скажут, что сушит
слизистую оболочку, что будет сухой катар, - это чепуха господа бога - пусть простит он
меня и смилуется... Так что?
- Нет уж, - вздохнул Марьян.
- Смотрите, - сказал Пахольчик, подавая ему "Шипку". - Если надумаете -
приходите. Достану. И не "Пчелку", холера ее возьми, а настоящий табачок.
На углу мы простились.
- Если не поеду в Вильно на пару дней, то завтра зайду, - сказал он.
- Заходи.
- Жаль, что эту книгу нельзя распотрошить. Может, в обложке что-нибудь заклеено?
- Нет. Обложка тех же времен.
- Черт побери! В голове ни одной мысли, что бы все это могло значить.
Перейдя улицу, он обернулся и поднял руку:
- Прощай!
Я прикурил, а когда глянул ему вслед, его уже не было видно в снежном заряде, что
внезапно обрушился на город.
ГЛАВА V. Человек исчез
Минуло еще четыре дня. Пришел апрель. Сугробы снега, отброшенные зимой машинами
под деревья, стали совсем маленькими, грязными и ноздреватыми. И еще дважды падал снег, но
каждый раз чередовался с дождем, съедавшим его на глазах. Все чаще прозрачно,
по-весеннему, синело небо.
В затишье, с солнечной стороны, во дворах было совсем сухо. И все же весна шла, как бы
оглядываясь, часто уступая дорогу холоду и ненастью.
В эти дни я несколько раз звонил Марьяну, но ответа не было. В конце концов я не
вытерпел и поехал к нему домой.
Даже собаки не ответили лаем на мой звонок. Квартира молчала, словно вымерла, и
ничего удивительного в том не было. Куда-либо уезжая, Марьян всегда отводил псов к
каким-то соседям, хотя мог бы и ко мне. Но он не хотел мешать моей работе.
Наша общая подозрительность последних дней привела к тому, что я даже осмотрел
замок. Мне показалось, что возле него оцарапана краска. Но так бывает, когда человек
впотьмах пытается попасть ключом в скважину.
Ядовитая пожилая вахтерша, которую мы - да простит нас господь - иногда называли
"Цербером", иногда "Цензором Феоктистовым" - на мои вопросы ответила, как всегда,
довольно резко:
- Я ему, душа моя, не мать. Не видала. Уехал куда-то. По утрам убираю, подъезд мою,
первую площадку, чтоб в свинушнике не сидеть. Потом здесь весь день. Вечером Саня
приходит. И он не видел. Собаки? Наверное, отвел, как обычно... Ну, и что же, что не видели.
Вон там черный ход во двор. Поэтому даже я могу не заметить, как приходят или уходят люди.
Но он им редко пользуется. Двор не очень удобный.
Двор действительно был неудобен. Все эти сарайчики, закаморки, безжизненные с виду
голубятни, гаражи. И его гараж. Запертый на замок. Неизвестно даже, пустой он или в нем
машина. А за сарайчиками тот самый пустырь и деревья возле парникового хозяйства. О,
господи!
Я потащился домой, не зная, что и думать. Какой дьявол мог задержать его в Вильно?
Нашел что-то в архиве? Так мог бы и звякнуть.
В дурном настроении я вошел в свой двор и увидел Хосе-Марию Лыгановского, который
копался на клумбе под нашими окнами. Живая изгородь вокруг цветника в одном месте
поредела, и лекарь высаживал здесь какие-то кустики. Медное лицо от воздуха и труда
покрылось глубинным румянцем. Шляпа лежала на скамейке, и всему двору была видна
волнистая грива серебряных волос.
- Историку-детективу персональный привет! - сказал он.
- Кондотьеру от психологии - взаимно, - буркнул я.
Он притоптал землю вокруг пересаженных кустиков, открыл поливной кран, вымыл руки
и, вытирая их носовым платком, - по-лекарски, палец за пальцем, - бодро сказал:
- Закурим, сосед.
Здесь, в затишье, даже пригревало. Мы сели на скамейку, я распечатал пачку и угостил
его. Он следил за этим процессом внимательными серыми глазами.
- Послушайте, - вдруг сказал он, - у вас случайно среди родственников не было
людей... ну, с некоторыми отклонениями в психике?
Позже, когда я, к своему ужасу, понял, что со мной действительно что-то неладно, я часто
вспоминал этот разговор и то, что заметил все это опытный, искушенный глаз всем известного
психиатра. Обратил внимание еще в то время, когда даже я не замечал ничего. А тогда я только
захохотал.
- Да нет! Все были здоровые, как пни.
- Вот и хорошо, - он затянулся с очевидным облегчением, - значит, это просто
психика холостяка. То же, что и у меня. И у Хилинского. У всех, нам подобных.
- А что такое?
- Вы методичны в мелочах. Я вот был у вас. Все на своем, испокон веку заведенном
месте. Там бумага, там пепельница, там строго одно, а там - до скончания века - другое.
Пачку сигарет открываете именно так. Молоко - только у одной молочницы. Цветы покупаете
в киоске на Барской, хотя рядом цветочный магазин. Бреетесь, наверно, тоже только у одного
мастера.
- Угадали, - снова захохотал я, - а если его нет, то небритым уйду или дома
побреюсь...
- И банщик у вас только один. И не будете книгу читать, пока рук не вымоете, а когда
книга старая, обязательно вымоете потом. И раз в месяц выбиваете ковер, а раз в две недели -
пылесосите его.
- Слушайте, - удивился я, - откуда вы все это знаете?
- Я не знаю. Я "умозаключаю", делаю выводы.
- Но зачем?
- Профессиональная привычка. Поработали бы с мое.
- Ну, и какие же выводы?
- Вас они не касаются. Просто методичность закоренелого холостяка. У таких в доме или
кавардак и свинюшник, сапоги на столе или... А вообще это иногда бывает признаком
определенных отклонений в психике. При эпилепсии, в начале некоторых других болезней.
- Ну, если так судить, то большинство немцев эпилептики. И вообще все, кто как можно
удобнее организует труд.
- Не смейтесь. Вот вам один пример, но убедительный - Достоевский.
- Весьма польщен, - сказал я.
Мы рассмеялись. Мог ли я думать, что мне в самом деле доведется обращаться к нему. И
довольно скоро.
На площадке я увидел Хилинского, как раз заходившего в квартиру.
- Опять что-то стряслось? - Он внимательно посмотрел на меня.
Я рассказал.
- Небось уехал куда-нибудь. - Адам был очень измотан. - Может, сидит в том же
Вильно. А что не предупредил о задержке, так этому разные могут быть причины. Не
маленький. И не такие уж вы друзья, что водой не разлить, сорочки переменить некогда.
- Все же я единственный у него друг. И не мог он там где-то задержаться хотя бы из-за
болезни бывшей жены. Ведь он каждый день ожидал звонка. Я страшно беспокоюсь, Адаме.
- Ладно. Если уж так, то я сейчас позвоню Щуке, - ведь мы приятели.
Пусть наведет справки, нет ли кого... неопознанного. И телефон твой дам. Пускай тебе
будет стыдно, как этот... твой друг... подсвечник виленский привезет. Ну, шалопай и
вертопрах, будь здоров. Позвоню, помолюсь богу и завалюсь спать.
...Прошло еще два дня. Где-то в четверг или пятницу, пожалуй, часа в четыре утра, а
может, и раньше, зазвонил телефон. Испуганный спросонья, я схватил трубку.
- Алло. Хилинский звонил от твоего имени, - прозвучал низкий голос.
- Да, - с трудом припоминая, о чем идет речь, ответил я. - Космич у телефона.
- Нужна твоя помощь. Ты не мог бы подъехать для опознания?
- Конечно. - Голос у меня сел.
- Машина через десять минут будет у подъезда.
- Хорошо. Одеваюсь и спускаюсь вниз.
Дрожа со сна, от волнения и холода, в полном недоумении, что бы это могло означать, я
спустился по лестнице в промозглый туман, словно на дно молочного озера. Спустя несколько
минут из этого тумана вынырнули радужные, размытые пятна фар.
После улицы в "козле" было жарко от мотора и как-то особенно сонно. Три человека,
ехавшие со мной, - правильнее, которые везли меня, - все время надрывно и очень
заразительно зевали. Пахло бензином, мокрым сукном и еще чем-то. Человек лет пятидесяти,
сидевший рядом со здоровенным шофером, протянул мне теплую и сильную руку. Это и был
Андрей Щука. У него были бы обычные черты лица, "без особых примет", если бы не
полдесятка шрамов на шее и руках. Впрочем, не очень заметных. А его пожатие мне всегда
нравилось, я о многом сужу по рукопожатию.
Лейтенант, что примостился рядом со мной, отчего-то покраснел и сунул мне
холодноватую ладошку.
- Клепча... Якуб... Иванович... очень приятно.
Ну, этот был по крайней мере устойчив. И то слава богу.
Машина рванула с места, и только тут я заметил, что за нею слепяще моргнули фары
второй. Краем глаза я увидел, как к нашему кортежу пристраивается один мотоцикл... второй.
Ощущение было удивительно неприятное. Я чуть было не начал думать, что, может быть,
все же выкинул в жизни нечто такое... что с точки зрения уголовного кодекса... Потом,
обозлившись на самого себя, я представил еще большую глупость: что я резидент и еду тайно
на встречу с шефом (господи, сколько же это я насмотрелся дрянных фильмов!) в какой-то
лесной дом. На прием заморского посла это похоже не было: не хватало солнечного света и
почетного караула.
- Вот он и говорит продавцу... - Клепча, видимо, продолжал рассказывать анекдот: -
"А есть ли у вас оленье седло? Ведь магазин-то называется "Дары природы". - "Нет, -
говорит продавец, - есть нототения". То есть в смысле рыба. "Ну, а лосятина есть?" -
"Нототения есть". - "Гм, ну а хотя бы колбаса домашняя есть?" - "Берите нототению, в ней
фосфора много". - "Знаете что, - говорит покупатель, - мне не надо, чтобы... светилось..."
Шофер коротко хмыкнул, Щука только головой покачал.
- За такие бородатые анекдоты при их миропомазанном величестве Николае знаешь, что
делали? Ссылали туда, где козам рога правят... На Аляску.
- Аляску к тому времени продали, товарищ полковник, - сказал Клепча.
Полковник на миг замялся.
- Да я не про того Николая говорю. Я про Первого. Твоему же анекдоту хуже.
- А какая же тогда, Андрей Арсентьевич, нототения была?
- К сожалению, ты прав - не было. Пытливый ты человек, Клепча, скрупулезный. Дока!
- Надо знать, Андрей Арсентьевич, иначе таких ошибок наделаешь...
- Ну, хорошо. - Щука повернулся ко мне, но почему-то только в профиль. -
Рассказывайте.
Я рассказал. Мне было не по себе. Я не разбирался ни в том, что делается, ни в том, что
они такое говорят, как не разбирался потом ни в деталях опознания, ни в том, кто из них
следователь областной прокуратуры, а кто старший усиленной оперативной группы. Кое-как
еще мог сообразить, что вот это "проводник служебной собаки" - так, кажется, он
называется, - да и то потому только, что при нем была собака. В домино сыграть, выпить -
это можно, но что касается дела, то я хотел бы всю жизнь быть подальше от людей их
профессии. Потому что это только в плохих романах человек бьет в ладоши и прыгает от
радости по той причине, что к нему в дом каждый день повадилась ходить милиция. На месте
следователя я в таком случае обязательно поинтересовался бы, а чего это он пляшет и
рукоплещет? Но тогда и романа не было бы! Потому что ящик с долларами обязательно нашли
бы тут же, в клумбе у этого весельчака, и не надо было бы присматриваться к подозрительному
поведению мальчика Пети и к тому, откуда пенсионер Синичка берет деньги на ежедневные
оргии с манекенщицами.
За стеклом машины, как на фотоснимке, постепенно стали проявляться сквозь туман
черные деревья. Туман плыл откуда-то волнами, наверное, с низины. Машину начало бросать
по корням. Потом она остановилась, деревья кончились, и взору открылась огромная поляна в
хаосе мглы, которая шевелилась над нею.
Мы вышли, и только тут Щука спросил:
- Ну, а главная причина твоего беспокойства?
- Мне показалось, что вокруг замка есть царапины.
- Витя, - обратился Щука к мотоциклисту. - Отвези Степа
...Поділитися у соцмережах
