Жанр: Триллер
Черный замок ольшанский
... на этот раз без ведра. Он был сильно в кураже и слегка качался. А девушки
хихикали, как ни в чем не бывало.
- Девочки мои, солнце жизни моей! Вы мои нефертушечки...
- Давно он здесь?
- С полчаса, - пискнула миленькая брюнеточка с лукавенькой улыбкой. -
Насмеяли-ись...
- Гоните его в шею, - посоветовал я.
И полез к себе на этаж, и только у самой своей двери меня словно стукнуло, и я начал
спускаться снова.
В это время хлопнула парадная дверь. Я бросился к ней, распахнул, но по улице
возвращался из кино народ, и какому черту там было кого заметить.
Подошел к двери в подвал: паутины нет.
"Осел с дедуктивным мышлением! Паутина ему! Под ней можно проползти, не зацепив
порога. И неужели ты думаешь, что тот не обдумал пути отступления? Идиот! Перечница
старая! Ясно, что если бы полез туда, то получил бы, наверное, по черепу. И правильно. По
такому черепу только и получать".
Но на этом вечер не закончился. Едва я успел включить свет и шлепнуться на тахту, как
зазвонил телефон. У меня всегда предчувствие, когда звонок - плохой. Я не хотел поднимать
трубку, но телефон разрывался. Пришлось снять, и тут я услышал далекий, полный отчаяния
вопль Костика Красовского:
- Антон! А-антон!
- Я. Что такое?
- Антон!!! Господи! Господи!
- Да что с тобой?
- Зо... зо... зо...
Я понял: не только что-то неладно. Случилось что-то непоправимое.
- Кастусь, успокойся.
- К... к...
- Ну что? Что?
- Зоя... умерла.
- Как? - глупо спросил я, еще ничего не понимая.
- К... к... калий циан. И записка: "Я продала своего наст-тоящего, - он сделал ударение
на этом слове, - мужа. Не вините никого, кроме меня".
- Я еду! Еду!
- Нет... нет... Я еду... Туда... - рыдания были такие, какие мне редко доводилось
слышать.
Он положил трубку. Тут на меня обрушилось все. Главное, я не знал - почему? Что
случилось в два последних прихода? Ничего. Все то же, и даже рукописи на столе, и все на
своем узаконенном месте: чистая бумага справа, исписанная - слева, пепельница - здесь,
сигареты - здесь. Мир перевернулся, но только не для меня. И та же хмурая апрельская ночь за
окном, и опять, кажется, сечет в окна дождь. Ну, расставались. Но ведь это было давно решено
- при чем здесь вдруг ее слезы.
"Она готовилась, это ясно, теперь я понял. Почему? Если у нее было сожаление обо мне
разве что как о потерянной игрушке? У меня было немного серьезнее, но тоже... Почему же
сейчас так болит душа? Что я обманул Красовского? Но я не знал об этом, а она не придавала
всему значения. Что вдруг изменилось?"
Я сидел и тупо глядел за окно в ночь. Потом пошел, взял том энциклопедии. "Цианистый
калий". "Применяется в процессе получения золота и серебра из руд..." Зачем мне золото и
серебро? "Очень ядовит. Признаки отравления: лоб желтоват, синюшность на скулах и шее,
губы слеплены, кожа ледяная и сухая".
Нет, не мог я представить Зою с желтоватым лбом и ледяной кожей.
"О, боже неублажимый! Что все же случилось?"
Все было кончено между нами. Все было вообще кончено. Почему же у меня чувство
такой вины?! Я ведь уговаривал, я чуть не умолял ее остаться. И вот конец.
Череп мой раскалывался... Книга... Лента... Шаги под окном... Смерть Марьяна... Еще
одна смерть...
Опять погасло небо.
И тут началось мое... неладное.
За окном дождь. Мокрые пятна фонарей. Тянется невидимый сладковатый дымок табака.
И вдруг мелкие разноцветные точки, как на картинах пуантилистов, а потом словно взрыв,
словно черные крылья. И тьма, я лежу на тахте, и медленно, слоисто стелется надо мною
голубой туман, в котором возникают милые мне облики.
...Утром я позвонил Хилинскому и рассказал обо всем.
- Никуда не ходи, - встревожился он. - Ни о чем не думай. Ни об экспертизе, ни о чем.
И вообще, собирай-ка ты манатки и поезжай в свои Ольшаны. В случае чего - не волнуйся,
найдут.
ГЛАВА IX. Кладно. Дорога. Отрешение
Я люблю Кладно больше других городов. Люблю за уютность перепутанных, словно
паутина, залитых утренним солнцем улочек, за широкое течение реки, змеящейся водорослями,
за грифель стен и оранжево-чешуйчатую черепицу костельных крыш, за все то, что не доконала
война.
За дикий виноград, обвивающий кремовые стены, за зелень. И хотя зелени не было, а над
городом просто жарко и сине светило небо конца апреля - я все равно понемногу стал
выходить из оцепенения. Во всяком случае действовал не по инерции.
Автобус на Ольшаны шел только под вечер, но я не зашел даже в чудесный местный
музей: мне не хотелось смотреть на вещи, мне хотелось видеть людей. И понемногу отходить,
припадая к их теплу. Первое мое "припадение" произошло, однако, не совсем в том ключе. Я
зашел во второразрядный ресторан, один из тех, которые утром - чайная, а рестораном
становятся только во второй половине дня. И угодил к началу того, чего не терплю: маленький
оркестр готовился к своей слишком громкой музыке. Попросил бифштекс, еще то-се и бутылку
пива.
Ресторан был современный, без копий с картин Хруцкого на стенах (бедный
художник!), но зато с росписями, на которых плыли разные "царевны-лебеди" и "лады" (будь
они неладны, девами бы им старыми остаться или замуж далеко выйти, да чтоб им бог семь
дочек дал!). До ужаса не гармонировала со всем этим мебель: шкафчики для посуды, столы,
стулья и тяжелая старая стойка. И здесь уже и сейчас было хмельно и сильно накурено.
Официантка в белом венчике принесла мне все и прислонилась к подоконнику неподалеку
от меня.
Я ел и слушал гомон.
- Ничего, алкоголиков лечат...
- Одолжил ей деньги. Никто в это не поверит, но это так...
- Пьяные, как гориллы, были.
- Сделал глупость. Начал обороняться... от милиции. А этого делать не след, с властью
не связывайся, - поучал чей-то положительный голос. - Просто пойди себе дорогою.
Прочь...
Бифштекс был из резины со стальным каркасом. Но, как говорил когда-то комиссар
нашего отряда, "исчерпай все силы при выполнении задания, мобилизуйся - а сделай".
Я мобилизовался.
Тем временем оркестр, видать, по заказу, грянул обработанное в современном,
суперджазовом духе попурри из белорусских песен.
Два патлатых сопляка за соседним столиком подпевали и рыдали друг другу в жилетки.
Это было уже слишком.
Официантка прикрыла розовой ладошкой рот, скрывая зевоту.
- Что это, у вас всегда такая гнусь? - спросил я.
- Почти всегда, - грустно сказала она. - Кроме поздней ночи и выходных. В большие
рестораны перестали ходить.
- Угу, - сказал я. - Перестали. Тут тебе директор и объявления дает, и бегает по
учреждениям, и организовывает коллективные посещения: "Напейтесь в нашем ресторане".
Никто не напивается.
- Тогда директора ругают, - сказала она. - Сильно.
Впервые за последние дни я рассмеялся.
...Автобус отходил около семи. Оставалось что-то около часа до заката. Полон автобус
людей, которых так редко встречаешь в Минске. Лица, покрытые бурым зимним загаром, узлы,
голова утки, торчащая из кошелки. Я сел на заднее сиденье: здесь бросает и валяет, но зато
сидишь выше всех и всех можно видеть, и полетел навстречу мягким, уже розовым от низкого
солнца пригоркам, в леса, которые светились добрым светло-оранжевым огнем, и слушал
музыку языка, и пил ее и не мог напиться.
Разговор с бранью можно услышать во всем мире - от Аляски до Австралии - но такой
разговор с такой бранью - только в белорусских автобусах и на наших рынках, особенно на
Могилевском, Рогачевском, ну и еще немного на Слуцком. Можно было когда-то и на
Комаровке , но там теперь стесняются цивилизации и милиционеров. Болтают, правда, что-то
про одесский "Привоз", но я бывал там и скажу: не то, не то.
Чем они приукрашивали свой разговор - этого я из уважения к вам не повторю. Но
автобус гомонил, и никто ни на кого не обижался.
- У него в родном доме всегда корчма.
- Ну, это лучше, чем корчма была бы ему всегда родным домом.
Хлопцы с городскими чемоданами. Опустили стекло и кричат деду, выходящему на улицу
из глухого, в темнеющих кронах деревьев, деревенского палисадника:
- Эй, дядька, сидите в хате, не выходите на улицу, а то вас троллейбус задавит.
- Или метро.
- Гы-гы-гы. - И поднимают стекло.
- Ну, это ты уже слишком. Заврался. Нереальная и потому глупая фантазия. Откуда в
такой Занюханке метро?
Хохочут. Едут домой, навстречу празднику. А я еду навстречу сумеркам. И я растроган, и
даже слезы просятся на глаза.
- А ты, хлопче, случаем не был в Новинках?
- Не был.
- Ну так будешь.
- Вместе пойдем.
Вмешивается какой-то местный "интеллигент":
- А это его трахнули медной кастрюлей по голове. Так он с того времени
заговаривается... на тему о медных рудниках на Балхаше.
- А он, видать, у Булак-Балаховича когда-то служил. Коням хвосты крутил. И поэтому до
сих пор боится звонков в двери.
Тьма бежала навстречу, подпрыгивала, и опадала впереди полоса света, автобус засыпал, а
я сидел и слабо улыбался чему-то.
...До Ольшан, маленького местечка, я добрался часов в десять с чем-то. Можно было
разглядеть только огни в окнах, тусклые метлы голых еще деревьев, пятно света возле клуба да
толпу у него, преимущественно из молодежи.
- Где тут можно найти ночлег? И чтобы поближе к замку?
- Ай, дядечка, - всплеснула руками какая-то девчушка. - Так это же вам Ольшанка
нужна. Это пригород (она так и сказала: "пригород", и я чуть не прыснул от смеха). И
километра не будет. Во-он туда, и все пря-ямо, пря-ямо.
Я чертыхнулся. Ошибка. И не первая. Ошибки даже в трудах по истории. Черт бы их
побрал! Своего не знать... Это все равно как знаменитая Мало-Можейковская церковь, шедевр
наш, на самом деле стоит в селе Мурованое. И неизвестно, кто первый назвал ее
Мало-Можейковской. И сотни обалдуев повторили за ним, не удосужившись даже побывать на
месте. Работники искусствоведения, художники, историки, архитекторы. Работнички,
лихоманка на них!
Я уже совсем было собрался идти, когда кто-то сказал:
- Погодите. Вот заведующий клубом идет. Вечерка .
Приближался небольшого росточка человек. Волосы словно прилипли к круглой голове.
Походка какая-то ладненькая, веселая.
- Зелепущенок... Микола Чесевич.
- Космич. Антон Глебович.
- Так вы к нам? Идемте вместе.
- Вечерка, до завтра, - сказал кто-то вдогонку.
- Что это они так вас зовут? - спросил я, когда мы углубились в темноту.
- А-а. Это они по-уличному. Никак не могут отвыкнуть, хотя и уважают. А уважать,
казалось бы, и не за что. Шесть классов у меня образования. Однако у нас не только кино,
танцы, но и лекторы, и по два спектакля в месяц. Конечно, под суфлера.
Я был очень рад попутчику. В этой кромешной тьме рысь переломала бы все четыре лапы,
а я до утра обязательно попал бы обратно в Кладно, а теперь спокойно шел себе рядом с
маленьким человечком, который уверенно катился вперед. И было не так уж и плохо, потому
что пахло весной и не совсем еще просохшая земля пружинила под ногами.
- Так почему бы вам не подучиться?
- Э-э, где там. И хозяйство, и клуб. Жена все руки на работе стерла. Часто аж стонет на
печке. Да на мое место сюда и медом не заманишь и на цепи не приведешь.
- Что так?
- Глухомань. И - чертовщина какая-то у нас в округе завелась. Сам бы заревел да
сбежал куда-нибудь, так некуда. Ну, ничего.
- Какая чертовщина?
- А сами увидите... Ну не думайте, что у нас так уж паршиво. У нас там замок, костел -
извините, конечно, - с плебанией , мельница, ссыпные пункты, филиал клуба. Вот начнутся
работы, народа прибудет - станет и он функционировать три раза в неделю. Тогда хоть
разорвись. Нет, место у нас хорошее, но все же пригород... А вы зачем сюда?
Я ответил, что буду изучать замок.
- Замок у нас ог-го. Запущенный только. У нас его уже недели две как обследуют. Наука!
Археологи. Девушка руководит. Да ладненькая такая, только худовата. Но ничего. Как говорят,
девкой полна улица, а женкой полна печь.
- А где бы там у вас можно остановиться?
- Да на первый случай хотя бы и у меня. На пару дней.
- Почему так?
- А больше вам навряд ли самому захочется. Потому что я... Вечерка. Отец мой был
Вечерка. И дед. Что там говорить - люблю беседу. И не то чтобы там драка или руготня -
такого я сам за дверь выкину. А беседу, обшчэния среди людей...
Нет, все же хорошо "обш-чаться с людьми". Я шел и посмеивался про себя. Хорошо мне
было и потом, когда я понял, что огней Ольшанки не было видно просто потому, что парк был
такой густой, и это он, даже голый, скрывал их, и что огней тех немного, и что слышен
разноголосый лай собак, и что хата Вечерки такая уютная внутри, побеленная, с ручниками, с
печью и газовой плитой в пристройке, с тремя комнатами и боковушкой с отдельным входом,
куда хозяин с женой Марией Семеновной, дородной смешливой женщиной, отвели меня.
Утром, позавтракав и выйдя из хаты, я так и ахнул, настолько все вокруг было хорошо.
Небольшая, дворов на шестьдесят - семьдесят деревенька, "пригород", широко раскинулась
по склонам округлых мягких пригорков и утопала в садах, где уже зелеными тучами грезили
кусты крыжовника. Неширокая речушка разделяла эти две гряды пригорков и саму деревеньку.
Она змеилась, эта речка, быстро исчезая с глаз и слева, и справа, и потому не сразу можно было
понять, откуда долетает плеск воды на мельничном колесе. Справа, далеко, виднелись ссыпные
магазины.
И эти зеленые от мха крыши, и чуть заметный зеленый налет на ветвях деревьев, и
горловой, ленивый крик петухов, и земля огородов, черная, лоснящаяся, что даже курилась под
свежепобеленными стволами яблонь. И две башни костела вдали. И над всем этим синее-синее
глубокое небо, которым хотелось дышать.
Прежде всего я пошел к костелу, он первый бросился мне в глаза. Да и кто лучше знает
историю того или иного места, как не учитель истории и не ксендз.
Костел был могучий, с двумя высоченными башнями. То величавое, царственно-пышное
и одновременно простое белорусское барокко, каким оно было в начале XVII столетия. А
может, в самом конце XVI. На одной из башен был "дзыгар" - календарь-часы, которые, к
моему удивлению, шли.
Двери костела, несмотря на будний день, были открыты. В стороне, под развесистыми
старыми деревьями, стоял мотоцикл. Я подумал, что вот кто-то здорово умудрился подкатить
на этом признаке цивилизации под самый "косцёл свенты".
В дверях появился человек невысокого роста в штатском, коротко стриженный шатен с
очень заметной уже сединой. Улыбка была по-детски хитроватая, лицо лисье, но чем-то
приятное. Такое, наверное, было лицо Уленшпигеля. Настораживали только глаза: то смеются,
а то промелькнет в них что-то пронзительно-внимательное, словно пытает тебя до дна. Глаза то
серые, лучистые, а то ледяные.
- Czy tutaj jest pan proboszcz ?
В ответ зазвучал чистейший - в театре Купалы поискать - белорусский язык:
- Так. Чым магу быць карысным грамадзянiну-у?..
- Космич Антон.
- Леонард Жихович. Так что привело вас в этот прекрасный, но забытый уголок родной
сторонки?
- Отче...
- Какой я вам "отче"? Я был и есть простой западно-белорусский хлопец. По крайней
мере, для вас, а не для костельных дэвоток .
В двух словах я, не открывая вполне своей цели, сказал, что приехал изучать замок, и
показал документы.
- Гм. Хорошо хоть документы есть... - К моему удивлению, он взял их и внимательно
просмотрел. - А то за последнее время почему-то очень многие заинтересовались этим
несчастным замком... которого, возможно, скоро совсем не будет.
- Почему?
- Добьют люди, если не добило время.
- А что?
- Собираются рушить кусок стены. Будут делать скотный двор.
- Гм. Даже если скотный двор (Жихович неодобрительно покосился на меня, но увидел,
что я улыбаюсь), так что, ворот нету?
- Есть. Узкие. А на случай пожара, простите, правила пожарной безопасности
предусматривают два выхода. А костел посмотреть не хотите?
- Затем и пришел.
Вошли. Ксендз преклонил колено. Я, конечно, нет.
Мои предки не преклоняли колен. Просто заходили, думали, сколько им надо было, и
снова выходили к жизни.
Огромная пещера костела была тем, что называется, "мрак, напоенный светом". В нефах
полутьма. Под сводами, на алтарной части, на колоннах - радостный и возвышенный свет: на
росписи, резьбе, многочисленных фигурах.
Не имею возможности описать все богатство старинных икон. Некоторые XIV столетия.
Не могу передать и росписей, которые сияли темным и светлым багрецом, желтым и
глубоко-синим. Нельзя описать и великолепной, старой диспропорции фигур алтаря. Об этом
нельзя.
Когда мы взобрались к органу, который матово светился черным, золотым, слегка ржавым
и приглушенной зеленью, ксендз вдруг сказал мне:
- Это еще что! А вот если с карниза смотреть - голова закружится от красоты.
Карниз опоясывал изнутри, с трех сторон, весь храм, висел на высоте метров
восемнадцати, был с легким наклоном книзу и шириной сантиметров семьдесят.
- Пошли. - И Леонард Жихович легко перелез через балюстраду хоров, пошел, словно
по дороге, по этому кошмару.
- Не дрейфь! - сказал я себе и буквально оторвал руку от балюстрады. А потом уже
было все равно. Я глянул вниз, увидел фигурки людей с мизинец, и фотоаппарат чувствительно,
ощутимо потянул меня вниз. Ксендз шел впереди и давал толковые, поучительные, доходчивые
и вразумительные объяснения. Он, казалось, совсем не думал, что кто-то другой может идти по
этому мосту в ад совсем не как по дороге.
- Видите, волхвы! Какой колорит!.. А матерь божья - это же чудо! Какая красота!
Голова кружится!
У меня в самом деле кружилась голова от "так-кой красоты"! Я старался только
лихорадочно не цепляться за стену, да это и не удалось бы, потому что она плавно переходила в
полукруг свода.
Когда я наконец снова вылез на хоры и взглянул на маленьких, словно в перевернутый
бинокль, людей внизу, я почувствовал, что еще минута, и я стану мокрым, как мышь.
- Ну как? - триумфально спросил Жихович.
- Чудесно! - ответил я. - Wunderbar! И часто это вы так "развлекаетесь"?
- А что? - невинно спросил он. - Иногда голубь залетит, бьется - нельзя же, чтобы
разбилось божье создание. Идешь открывать окно.
- Нельзя, чтобы разбилось божье создание, это верно, - сказал я, посмотрев в пропасть.
Когда спустились вниз, в солнечную полутьму, меня все еще словно покачивало.
Когда-то, подростком, я совсем не боялся высоты, мог сидеть на крыше пятиэтажного дома,
свесив ноги вниз. Но, как говорят поляки, "до яснэй холеры": ноги у тридцативосьмилетнего
совсем не такие, как у пятнадцатилетнего.
- Что вас еще интересует? - спросил ксендз.
- Витовт Федорович Ольшанский.
- Тот?
- Тот. Что это был за человек?
- Столп веры. Много для нее сделал. В частности, этот костел.
- Словом...
- Словом, чуть не блаженный.
- Beatus ?
- Beatus.
- А что это за легенда о его жене?
- А, и вы слышали? Заговор Валюжинича и побег?
- Легенда широко известная.
- Что же, неблагодарная женщина. Как многие из них. Недаром ее бискуп Героним из
Кладно попрекал. Убежали, захватив сокровища. Судья Станкевич (а вы знаете, что тогда судья
зачастую был и следователем), средневековый белорусский Холмс, а он был человеком для тех
времен гуманным, пытки - явление тогда обычное - применил только два раза, а тогда и сам
магнат покаялся, что был в гневе.
- Но ведь говорили...
- И он и люди на евангелии поклялись, что беглецы живы... Жаль, окончился род. И
последний из них повел себя не наилучшим образом. Вдовец, дети умерли - ему бы о боге
думать. А он...
- Что он?..
- Спутался с немцами, - коротко бросил ксендз.
- Как?
- Ну, не с гестапо. Шефом Кладненского округа гестапо был такой... а, да ну его. Так
Ольшанский связался с ними только под самый конец. Тут друзьями его были комендант
Ольшан, граф Адельберт фон Вартенбург да из айнзатцштаба Франц Керн. А это хуже, чем из
гестапо.
- Да, в определенном смысле хуже.
- Почему вы согласились с моим мнением?
- Это ведомство Розенберга. Грабеж ценностей. Вековых достояний человеческого
гения.
- Да. И уж чего они в окрестностях Кладно ни награбили! Только вот Ольшанский цел
был. Пока в мае сорок четвертого не начала гулять по приказу Гиммлера "kommenda 1005" -
уничтожение следов преступления, "акции санитарные".
- И что тогда?
- Тогда дворец Ольшанского вместе с сокровищами сгорел. А сам он убрался с немцами.
По слухам, вскорости умер... Ну, это он один такой был. А надгробие того Ольшанского - вот
оно.
На высоком, метра в два высотой, ложе из редчайшего зеленого мрамора лежал в позе
спящего человек в латах. Меч лежал сбоку, шлем откатился в сторону. Могучая фигура,
широченная грудь, длинные стройные ноги. Лицо мужественное, брови нахмуренные, рот
твердо сжат, но какая-то такая складка была в этих устах, что не хотел бы я с ним связываться
при жизни, и хорошо, что мне это не угрожает. Рассыпались пышные волосы.
И кого-то мне напоминает эта статуя. Из тех, кого видел в жизни. Крыштофовича,
который спас меня тогда под Альбертином? Нет, у того лицо было мягче. Кого-то из актеров?
Габена? Нет, у этого облик не такой простой, хотя такой же суровый. Жана Маре? Похож. Или
кого-то из исторических деятелей? Медичи? Коллеоне? А, все надгробия достаточно похожи
одно на другое. Как большинство средневековых статуй. Несмотря на некоторые
индивидуальные черты. Потому что заказчик или потомки хотели видеть в лице, в своем
портрете нечто определенное самой эпохой.
Мы вышли. Как раз в это время начали мягко бить часы.
- В войну стояли, - сказал ксендз. - Но я, придя сюда, решил отремонтировать. А
ремонтировал наш органист. Механик хоть куда. И даже календарь действует. Ну, кое о чем не
догадался. Механизмы же не совсем те. Лунный календарь врет. Неизвестно, какие там
валики-молоточки и почему-то вогнутые зеркала. Тут и Галилей не разобрался бы.
- Я, к сожалению, тоже. Профан. Ну и как органист?
- Исключительный. Это счастье - найти хорошего органиста. Только...
- Что?
- Иногда озорует. Однажды взял и посреди мессы "Левониху" врезал... Ну, а где другого
взять?
- Н-да, веселый у вас костел.
- Бывают еще веселее. - Он позвал костельного и отдал какое-то распоряжение.
Мы подошли к красной "Яве". Ксендз ловко откинул подножку.
- Ваша?
- Да. - Он увидел мое удивление. - Вот и один мой штатский... гм... удивился и
пожурил: "Что же это вы так свой авторитет подрываете? Ксендз. Ну, почему мотоцикл?" А я
ему: "Потому что денег на машину не хватает".
- Где замок?
- А вон, через ров. Я не пойду с вами. Гадко иногда смотреть.
Мотоцикл затрещал и в мгновение ока исчез с моих глаз. Я покачал головой и пошел в
сторону замка.
Зеленела трава. Мягкие, уже живые, благодарные весне деревья готовились к своему
великому ежегодному делу: пробить почки, выпустить листву, дать миру и людям зелень,
красоту, кислород, милостиво убрать из воздуха то, что надышали люди со своими заводами, а
потом пожелтеть от этого и, ничего не требуя взамен, покорно и кротко опасть на землю. Но до
этого было еще далеко, и какими радостными в предчувствии этой работы были кущи
старинного, запущенного, поредевшего деревьями и погустевшего кустарниками парка,
который давно стал похож на лиственный лес с липами, тополями, грозно вознесенными
патриархами-дубами и с подлеском орешника, крушины, боярышника, красной смородины,
переплетенным лианами хмеля и колючим ежевичником.
Было чудо как хорошо.
Впереди блеснула еще чистая, не позеленевшая вода (это придет позже, с теплом): речка
не речка, а скорее рукав речки, превращенный когда-то в ров. Ветхий мостик лежал над водой.
И тут я остановился, будто меня кто ударил.
Глазам открылось нечто такое, во что трудно было поверить, чего не бывает и не должно
быть посреди этой разнеженной весенней природы, посреди этих ласковых деревьев и зеленой
травы.
На той стороне возвышались стена и башня (остальное скрывали деревья) чуть-чуть
только в прожелть, темно-свинцового, почти черного цвета.
Замок. И какой зловещий, чудовищный замок!
И не на холме, не поодаль, чтобы человек успел как-то подготовиться, а лицом к лицу,
словно неожиданный удар меча.
Ясно, что парк был посажен позже, когда замок перестал быть замком, а стал дворцом,
пускай себе и неудобным, но пригодным для тех времен, и все равно впечатление было
воистину потрясающим, будто человек подошел к зарослям и вдруг увидел там разверстую в
рыке пасть льва.
И это было так, потому что я увидел прямо перед собой темную и очень низкую арку
ворот.
И это были ворота-проем, ворота-тоннель, ворота-вход в пещеру страшного исполина из
злой сказки.
С какой-то даже дрожью приближался я к этой пасти. И тут увидел, что стены с обоих
концов замыкаются двумя угловыми башнями. Пять граней на виду. Шестая выходила во
внутренний двор. Стена высотой метров десять - двенадцать доходила башням до пояса, до
башенных бойниц среднего боя. Башни были пустые и временами просвечивали этими
бойницами. Крыши на башнях остроконечные, и остались от них почти одни стропила и слеги и
лишь кое-где черепица.
Замок разворотили и расколошматили лет двести тому назад какие-то тогдашние
фашисты.
Я шел воротами-тоннелем. Ага, проемы для запоров внешних, наружных ворот. Стены
туннеля понизу, как, наверное, и весь замок, выложены циклопическими неотесанными
валунами. Следы внутренних ворот. Боже, длина тоннеля метров пятнадцать! Неужели стены
такой толщины? Нет, просто, видимо, над тоннелем было какое-то помещение.
И снова свет. Что ж, планировка простая. Квадрат. Каждая сторона метров по сто
двадцать. Слева три башни и справа. Напротив, если не считать двух боковых, еще две, вместе
четыре. А всего, значит, по периметру восемь, исключая входную. Стена в общем-то трети на
две сохранилась, кое-где разрушена почти до самого основания, но вход когда-то был только
один. И по периметру (толщина там, где разрушено, на глазок метра полтора-два) ряды окон
жилых помещений. Окон и дверей. Да, дверей, потому что там, где стены не развалены, их
окружает каменная галерея, где закрытая арками и крышей, а где и открытая, - вон, слева, и
там, где сохранилась, прямо передо мной. Там колодец. Спр
...Поділитися у соцмережах
