Жанр: Триллер
Черный замок ольшанский
...ошли вместе с весной. Хотя бывают среди них отдельные такие
типы, что плачут и хохочут летом, даже осенью.
- Ну, а вы откуда, так сказать? - спросил Высоцкий.
Врать было не с руки. Много людей видело меня в Замшанах, некоторые (видимо,
собирали поздние сморчки для аптеки) - на тропинке, ведущей к урочищу. Да и не люблю я
этого занятия, кроме тех случаев, когда иначе - никак невозможно. И, самое главное, чему
учила меня покойная мать и что я запомнил на всю жизнь: "Лгун должен иметь хорошую
память". Действительно, должен, чтобы о каких-то событиях не соврать одному и тому же
человеку по-разному. Или просто проговориться ненароком, что не в Могилев ты ездил, а,
наоборот, в Гомель, где живет бывшая возлюбленная, о существовании которой жена или, еще
хуже, невеста очень хорошо знала, но считала это "грехом молодости, когда он еще не был
знаком со мной".
- Из Замшан еду.
- И в Темном Бору были? - Мне показалось, что он на миг как бы напрягся, но это он
просто погладил коня по репице. И снова та же ленивая грация.
- И там был.
- Ну и что вы там выкопали? Ведь это ж, наверное, дело того самого Юльяна Сая?
- Того самого.
- О, господи, как же оно мне обрыдло. Столько лет минуло, а все равно, как начнет
вспоминать кто-нибудь "дела давно минувших дней" да что было "за польским часом" и стоит
то дело вспомнить - непременно какая-нибудь зараза на меня косится. Хоть ты от людских
глаз в самбук или в коноплю прячься.
- Так почему бы вам не съехать отсюда?
- Я не чувствую себя виноватым. Не хочу, чтобы кто-то думал: "Ага, допекло...
Наверное, знала о чем-то кошка". Ну и потом, что я в другом месте? А здесь моя земля, испокон
веку моя.
- Родной уголок, где резан пупок?
- Да нет, просто здесь впервые себя ощутил. Что можешь делать то и это, думать о том и
этом, идти туда и сюда. Действовать. Пупок могли где-то и в Риме резать, а если, скажем,
младенцу и месяца не было, как его оттуда вывезли, так что ему Рим? Вот и мне так. Мое все
здесь.
Помолчал. Где-то в кронах деревьев кричала квакша.
- Ну и что? В чем убедились? - спросил он.
- Ни в чем. Провокатор или нет - тайна сия велика есть.
- Не лезу я в эти дела, - минуту помолчав, сказал Высоцкий. - Да и дело темное,
провокатор или нет. Кто доказал? А кто обратное, ядри их в корень, доказал?.. То-то же...
Может, провокатор, а может, просто жертва. Кто может судить? Ткнул кто-то из вышестоящих
пальцем, и - хорошо там разобрались или ошиблись - уже на тебе, человек, сколько-то там
золотников свинцовых бобов.
- Да, - сказал я, - доказательств никаких. Пустое дело. Чем быстрее о нем забудем -
тем лучше.
Промозглой сыростью повеяло из темных недр пущи (видимо, неподалеку от дороги был
сырой овраг). И снова прорезал ночь крик филина.
- Поговорим? - спросил вдруг Высоцкий с озорной улыбкой.
- Как поговорим?
- А вот так.
Он приложил ко рту ладони челноком, и вдруг в двадцати сантиметрах от меня прозвучал
зловещий, жуткий клич-призыв:
- Ку-га. Ку-га-а-а... Гха-га-га-га-га.
Обманутый филин ответил из леса. И снова ответил ему Высоцкий. И еще. Затем
наступила тишина. Филин, видимо, все же почувствовал какую-то ненатуральность в
ответе-вызове. А может, ему просто надоело.
- Знай наших, - засмеялся Высоцкий. - Все же мы его обманули.
- Совы - символ мудрости.
- Значит, и мудрость обманули.
- Не всегда это кончается добром.
- В жизни очень многое не кончается добром. - Он пожал плечами. - И вот, скажите
вы, все эту темную историю не забывают. А я его только раз и видел на дне рождения брата
(Крыштоф заскочил на часок), а вот брата этого, Владка, которого немцы за подполье
расстреляли, никто и не вспомнит.
- Человеческая благодарность.
- Ну, человеческую благодарность и мы знаем: "как едят да пьют, так нас не зовут, а как
с...т и д...т, так нас ищут".
- Э-э, брат, плюнь. Со временем все, все всплывает.
Высоцкий покосился на меня, но ничего не сказал.
ГЛАВА III. Пред очами любви, пред очами безумья и смерти
В следующие дни ко мне, во мою плебанию, зачастили гости. Чаще всех Шаблыка со
Змогителем, иногда археологи в полном или частичном составе. Бывало, что на культурную
беседу являлся Мультан (один или со Стасиком и Васильком). Раза два или три наведывался
ксендз.
В тот вечер компания собралась в полном составе. На бревне, что вместо завалинки
лежало у "нашей" двери, разместились худенький Волот ("Наша толстуха Валентина"),
"беляночка и замазурочка", Таня Салей с Терезой Гайдучик, сама Сташка Речиц да Шаблыка со
Змогителем. Деду Мультану и ксендзу я вынес стулья, а мы с Генкой Седуном не без удобства
разместились прямо на траве. Я успел уже рассказать им кое-что о результатах поисков, обойдя,
конечно, самое важное. В частности, умолчал почему-то про Лопотуху, про братьев Высоцкого
и, конечно же, про подозрение, падавшее на отца Леонарда Жиховича, присутствующего здесь.
Галдеж стоял, как на базаре. Получилось что-то наподобие средневекового диспута:
каждый выдвигал свой тезис, а все набрасывались на него со своими антитезами, каждый был
как бы "адвокатом дьявола", лицом, необходимым на каждом средневековом диспуте (не
исключая и Белоруссии), лицом, которое должно было опровергать кандидата, скажем, в
бакалавры, разными коварными и даже недозволенными, еретическими вопросами. Допустим,
кандидат выдвигал тезис о том, что зачатие Марией Христа было непорочным и что в день
успения (15-го, значит, а по-новому 28 августа) ее она отошла целомудренной. На это "адвокат
дьявола" ставил ему недозволенную подножку, за которую, - если бы это не на диспуте, -
гореть бы "адвокату" на костре или сидеть в каменном мешке год и шесть недель (конечно,
если там, где происходит суд, был каменный мешок, а то ушел бы безнаказанным). Диалог
между ними мог произойти такой:
Диспутант. "...и во успении была невинной".
Адвокат дьявола. Нет, были у нее потом братья Христа. "Мать и братья его стояли
снаружи у дома, желая говорить с ним..." (Матфея, 12, 46)
Диспутант. Здесь имеются в виду единомышленники, братья по идее.
Адвокат. Нет, иллюстриссиме. Немного дальше "И указав рукою... на учеников своих,
сказал: "вот мать Моя и братья Мои". (Матфея, 12, 49)
Кандидат: Возможно, и те были "братьями по идее" (начинает запинаться), но менее
посвященными, второго сорта по сравнению с учениками".
Адвокат (полный триумфа). А как тогда понять немного дальше у того же Матфея (13,
54-57), что когда Христос проповедовал в синагоге в Вифлееме Иудейском, все удивлялись и
говорили: "...откуда у него такая премудрость и сила. Не плотника ли он сын? Не его ли мать
зовется Мария и братья его Иаков и Иосий, и Симон и Иуда? И сестры его не все ли среди нас?
Откуда же у него все это? И соблазнялись о нем". И в наказание за их безверие Он не сотворил
там многих чудес. "Не бывает пророка в своем отечестве".
Кандидат (припертый к стене, но грозно). Так ты в догмат непорочности Девы Марии не
веришь?
Адвокат дьявола (испуганно). Нет, нет. Считаю, что достоин степени бакалавра, а вопрос
пускай решают на высшем уровне.
Гул одобрения.
Нечто подобное происходило и у нас, только что без подножек. А когда все вдосталь
наорались, вдруг вмешался Шаблыка:
- Ни под какой башней, ни в каких катакомбах сокровищ украденных искать не надо.
Обстоятельства сами знаете. Подскарбий, державный казначей, не занес этих сокровищ в
роспись. Значит, шестьсот тысяч золотых и на шесть миллионов камней, взятые Петром
Ольшанским от заговорщиков, Михала Слуцкого и других, да под шумок с королевских земель,
в казну не вернулись ни тогда, ни при Витовте Ольшанском, который ограбил всех
сподвижников Валюжинича, выдав их, да еще и должен был те деньги отдать королю. Убежали,
видимо, с деньгами Гремислав Валюжинич да Ганна-Гордислава Ольшанская.
- Их догнали, - сказал ксендз.
- Но их и отпустили, - сказал Шаблыка. - Потому что к погоне присоединился судья
Станкевич. И потребовал, чтобы отпустили.
- Могли встретить и перехватить другие люди князя, - сказала Валя Волот.
- Откуда это известно? - спросил Шаблыка.
- Боже, - вмешался вдруг Змогитель, - почему вы такие сухари, такие рационалисты?
Почему не верите домыслам, слухам, преданиям? Бывает же и в них зерно правды. А что
говорит здесь легенда? А говорит то, что беглецы загнали коней. В непроходимых дебрях. А
там в то время какой-то князь умер в десяти - на наши деньги - километрах от города,
потому что не могли привезти лекаря. И что гнались за ними, и что настигли где-то возле
Замшан, а направлялись они в урочище Темный Бор, чтобы потом Ольшанкой и "иными реки"
сплыть в Неман, а оттуда бог-батька знает, куда направляться. Или на запад, потому что на
востоке времена были смутные, или куда-то под Кладно, где еще блуждали разгромленные,
рассеянные единомышленники. И их догнали и уже собирались вязать, но Станкевич, который
отстал и как раз в это время выбрался на поляну, приказал их отпустить. И с грузом. И не
ослушался Витовт Федорович верховного судьи.
- Так почему он с ворованным отпустил? - живо спросила Таня Салей.
- Что же, он признался бы при судье, что они то ворованное увозят, которое князь украл
у бунтовщиков и казне не вернул? - строго кинула свой вопрос-ответ Тереза. - Был
вынужден молчать.
Змогитель вел свое дальше:
- Поехали все обратно... И вот тут молва людская гласит, что их перевстрели во в торой
раз, что те гнали рекой быстрее, конечно, чем дебрями, и обогнали и беглецов и погоню, а
засаду устроили у Березины. И взяли обоих. И будто бы (здесь уже каждый кончает по своему
вкусу) или, отняв сокровища, отпустили на все четыре стороны, или убили.
- Да была ли вторая засада? - спросила скептичная Таня. - Может, те деньги и все
другое уже давно по миру рассеялось.
- Не знаю, - сказал Змогитель, - но байку тоже надо принимать во внимание. И если
деньги отняли, то почему позднее, когда ревизия королевская приехала, танкевич на евангелии
клялся, что приказал отпустить беглецов. И Ольшанский на евангелии клялся, что Валюжинич с
Ганной деньги увезли, а он того не знал и отпустил их, сам же из тех денег ни денария в руках
не держал, ни двойного литовского билона под ноготь не зажал.
- И уже недели две минуло, - произнес ксендз, - когда он, и тоже на евангелии,
клялся, что беглецы живы. Не мог человек того времени пойти на заведомо лживое
свидетельство на святой книге. И свидетели клялись, что живы.
- Ну вот, - снова сказал Змогитель, - и ревизия была, и во время той ревизии князь
Ольшанский Витовт Федорович "нечаянно и скоротечно умре". Если было, если что-то и
знал...
- ...то концы в воду, - окончил Шаблыка, - и напрасно искать.
- Почему напрасно? - взорвался Змогитель. - А тайная надпись? Может, она о чем-то
ином говорит. А ящики немецкие? А немецкая акция перед отступлением? Что-то же, видать,
прятали?
Мне не нравился этот разговор при ксендзе. Лучше было бы ему меньше знать обо всех
событиях. И тех, в конце пятнадцатого - начале семнадцатого столетий, и тех, в сорок
четвертом. Пока я не выясню, что он такое: исчадие ада или чист как стеклышко.
А Сташка Речиц, по-видимому, взволнованная рассказом и тоном Змогителя, вдруг
наклонилась (волосы цвета темно-красного дерева тяжело упали вниз) и щепкой, зажатой в
тонкой руке, нарисовала на стежке план замка.
- Вот так, - сказала она. - Мы тут в ваше отсутствие сделали разведку, прощупали
землю правее задней башни (это справа, как от ворот идти).
- И что? - спросил я.
- Обнаружили фундамент и остатки стен еще одной башни. На самом берегу Ольшанки.
Так что если учитывать ее, то ваша "веди", т.е. третья, это как раз и будет вторая от края, где
были когда-то Слуцкие ворота, которые потом замуровали. А никак не следующая от нее, что
левее.
- Не думаю, - после недолгого размышления сказал я. - Та башня стояла отдельно. К
ней вел подземный ход, потому что не нашли ведь стен, объединяющих ту, Надречную, с
замком. Та, Надречная, была, видимо, водовзводной, охраняла колодец и защищала его, а
может, и примитивный водопровод, что вел от Ольшанки в замок. И именно поэтому не могла
она быть "кутней". Кутняя, угловая - она и есть угловая, в углу крайняя. А значит, третья -
это никак не Слуцкая, а та, что левее ее.
- Это еще как сказать. - Ее большие зелено-голубые глаза с тенью легкой иронии
смотрели на меня.
- Слуцкую когда замуровали?
- Месяца за четыре до смерти Витовта Ольшанского.
- Тем более. Что можно спрятать в проходной и проезжей башне?
Это, кажется, подействовало.
- И что могли спрятать в давно замурованной башне люди Гиммлера и Розенберга, а
также сам последний Ольшанский? Как они могли спрятать - вот что самое главное.
- Да, наверное, в этом есть большой резон, - сказал ксендз.
Вскоре они разошлись, девушки с Генкой куда-то смылись (видимо, на танцы в
Ольшанку), и мне пришлось провожать Сташку на ее раскоп, на Белую Гору.
Молчали. Она шла легкой походкой. Наверное, вот так будет идти и прошагав пятьдесят
километров. Настоящая, летучая походка бродяги. Точные - не налюбуешься - движения.
- Что это ваш друг Змогитель так странно меряет расстояния: "Десять километров на
наши деньги"? Что, своих мер не было?
- Были. И вы это прекрасно знаете. Поначалу пеший и конный переход, потом, с
одиннадцатого столетия и до восемнадцатого года, самая распространенная - верста. Что у
нас, что в Польше, что в Московии. Только ведь повсюду название одно, а длина - разная. От
полутысячи до тысячи саженей. А с конца XVIII столетия что-то около тысячи шестидесяти
метров. А у нас, в Белоруссии, до раздела вовсе две версты: малая - 789 саженей и большая -
1000 саженей.
- А разве трудно перевести?
- Ну вот, скажем, назначаю я вам встречу на границе первой и второй версты от Ольшан.
А вы, бедняжка, и не знаете, или вам тысячу шестьдесят метров идти, или тысячу девятьсот
сорок восемь.
- А столбы верстовые?
- "А извозчики тогда зачем?" - процитировал я.
Мы рассмеялись. Потом она покосилась на меня своими "морскими" глазами и спросила:
- А вы действительно назначили бы мне встречу? И где, в конце малой или в конце
большой версты?
- Назначил бы, если бы вам очень захотелось стать бедолагой.
- Разве уж такой бедолагой?
- Да вы присмотритесь ко мне получше.
И тут я прикусил язык. Неандертальский пращур варяга рядом с этой ясной, как день,
красотой, с этими черными бровями на уже загоревшем лице, с этими тяжелыми каштановыми,
с глубинным золотистым отблеском волосами. Нет, это было фундаментальной глупостью.
Больше не брякну ни слова. Не надо было и начинать.
К счастью, нас догнали Ольшанский с Гончаренком. Какое-то время нам было по пути.
- Ну, как дела? - спросил председатель.
- Да вот постепенно распутывается клубок, - неизвестно зачем пустил я пробный
шар. - Но до конца все еще далеко.
- Да, постепенно распутывается. Вот только спорим, во второй или в третьей от угла, -
непонятно по какой причине второй раз за вечер "заложила" меня глупенькая Сташка.
- А может, и не в них, - постарался я исправить положение.
И тут неожиданное событие приостановило опасный разговор.
Кто-то неясный, неразличимый в темноте, бросился с дороги в кусты. Зашелестел
олешник.
- Кто бы это мог быть? - тихо спросил я.
- А лукавый его знает, - ответил Гончаренок. - Может, парочка какая... А может...
Лопотуха. Один нечистый всегда знает, откуда и куда его несет. Почему бы его не отправить
куда надо? И присмотр, и режим, и еда.
- И травма, - сказал Ольшанский.
- Да ведь он хуже всякой травмы себе вредит. То ночует у бабки Настули - она его из
жалости пускает. А то в какой-нибудь башне замка. И не только, когда тепло. Околеет, а нам -
отвечай.
- Травма. - Сташка сдвинула свои черные брови.
- Да он безвреден. Нам жаль его, - сказал Ольшанский.
- Ерунда какая, - проворчал Гончаренок. - Безвредный сумасшедший... Вот
молчит-молчит, а потом - накинется. Что тогда? Ведь все может быть. Берегитесь.
- На его глазах людей стреляли. Допускаю, что и родственников.
- Эх, хлопцы, побаиваюсь я его, - вздохнул бухгалтер. - Если нападет, то я... собаку
ударить не могу, а как же человека?.. Ну, ладно, нам сюда.
- А нам сюда, - сказал я и повел Стасю к мостику через Ольшанку.
Мостик этот скорее можно было назвать кладкой, поэтому мне пришлось взять спутницу
под локоть. Я ощутил его остроту и тепло, ощутил, как рука выше сгиба покрылась гусиной
кожей, то ли от волнения, то ли от холода. И понял, что назначил бы ей встречу хоть на краю
света. Мне очень захотелось поцеловать ее и поплыть, поплыть куда-то под этим звездным
небом, над этой неширокой рекой, и сказать ей что-то такое, чего ни разу не говорил ни один
мужчина ни одной женщине. Мне показалось, что и она словно бы неуловимо льнет ко мне.
Но я прикусил язык. Я не имел права. Я был на десять лет с гаком старше ее. По
сравнению со мной, человеком, который много, - не слишком ли много? - пожил и так много
видел, она была ребенком.
"Девчина, что тебе во мне", - подумалось мне словами какого-то старого предания.
И потому я только постоял на краю городища; с грустью проследил глазами, как она,
тонюсенькая тростинка, идет к костру, и поплелся обратно.
Вот так оно в тот вечер и случилось: заглянул мимоходом в глаза любви, может, той,
которую ждал всю жизнь, и сам себе сказал: "Не надо. Не смей. Не порти жизни прекрасному
человеку, который стоит лучшего". И сидел я потом на своем бревне-завалинке, остервенело
курил, смотрел в ночь и думал о Сташке, о том, такой ли она была, любовь, в старые времена. А
может, она была более расчетливой? Или это у нас она такая, а у них была куда более
мужественной и беззаветной?
Наконец, кажется, задремал. Плыл синей-синей, очень теплой рекой, что струилась меж
золотых берегов. Кто-то манил меня на этих берегах и исчезал, чтобы возникнуть снова, в
другом месте. Я знал и не знал, кто это, потому что не видел лица.
А потом повсюду была уже ярко-синяя вода, а над головой такое же синее небо. Я лежал
на спине, ощущая небо глазами, а воду спиной.
И я был центром вселенной. А затем в этой вселенной снова возникло чье-то лицо. И я,
нисколько не удивившись, почему-то сказал вслух:
Все зримое опять покроют воды,
И божий лик изобразится в них!
- Спите? - Как сквозь туман, увидел я лицо Леонарда Жиховича.
- Нет.
Глаза ксендза словно навевали что-то.
- Это хорошо, - зловещим, как мне сквозь полусон показалось, голосом сказал он. -
Думайте о людях, думайте о себе.
И исчез. А мне вдруг так захотелось спать, что я едва добрался до кровати, и, словно в яму
какую-то, провалился в сон.
Это снова был тот сон. Тот и не тот, продолжение того и как будто что-то новое.
Удар и падение, стремительное, с лесов, что вокруг шпиля костела. Ближе и ближе к
земле. Красно-зеленый, фосфорический, свет бьет в глаза, а потом - взрыв его. И тьма.
Нет, это просто тьма ночи. Это ожили слова Змогителя о слухах про тот побег.
И вот ночь, исполинские стволы деревьев, редкие звезды в редких просветах листвы, и
кони, хрипя, рвут грудью воздух. Нет, ветер, почти ураган. Но кони устали, а за спиной все
ближе и ближе лязг чужих, вражьих подков.
И вот поляна, скупо освещенная бледно-зеленым лунным светом. На ней, в дальнем ее
конце, трех- или четырехгранные пирамиды из дикого, поросшего серо-зеленым мхом камня.
Где я их видел? Ага, у Бездонного озера под Слонимом и еще... и еще у тропинки,
которой шел из Замшан в Темный Бор.
Да, мы пробились, мы вырвались из вражеского кольца, но какой в этом толк, если они
гонятся, наступая на пятки, а наши кони измучены, и уже вот-вот погоня будет здесь. Конь
Ганны, теперь уже навсегда моей Гордиславы, измучен меньше. Дальше она должна бежать
одна, потому что теперь спасает уже две жизни. А я останусь прикрывать ее отход. На кого она
похожа лицом под этим капюшоном? На Станиславу? На Сташку. На какую такую Сташку?
- Скачи, Гануся. Ты легкая, твой конь не так изнемог... Лети!
- Глупый... "И ложе, и мор, и радость, и хворь, и смерть одна на двоих".
- Лети!
Поздно. С трех сторон поляны выезжают из пущи всадники, обкладывают нас двоих.
Человек сорок. Некоторые в цельнокованых латах, некоторые в колонтаря - железных,
пластинами и кольцами, кое-кто просто в кольчуге, двое или трое в ребристых, кованных
полосами панцирях (из цельных шлемов сквозь щели виден только беспощадный блеск глаз). А
вон трое в чешуйчатых восточных доспехах. Несколько воинов в карацановом снаряжении -
тоже кольчужном, но каждое кольцо прикрыто сверху стальной чешуйкой. У некоторых
тигровые шкуры на плечах (гусаров, что ли, одолжил князь в каком-то ближайшем войсковом
отделе, или, может, друзья-гусары сами вызвались принять участие в поимке). Копья, сабли,
чеканы . Словно на большую битву выехали, а не на ловлю двух обессиленных людей.
В середине полумесяца - сам. Едет на вороном коне, укрытом карацановой попоной.
Из-под черного в золотые узоры кунтуша выглядывает шелковый узорчатый жупан. На голове
шапочка меховая с голубым пером. Подпоясан радужной турецкой шалью. И никаких тебе лат.
"Врешь, высокочтимый. Я знаю, под жупаном почти всегда у тебя кольчуга. Да и под
шалью - поручусь - для верности металлический пояс".
А лицо?! Упаси бог даже во сне увидеть такое подобие сатанинское. Лицо словно из меди
литое, черные усы, черные, но уже с сединой волнистые волосы, рот твердый, глаза цвета
стали, пронзительные. Губы кривятся, как две змейки.
- Ну что, верная женушка? Что, невестник ? Удалась ли тебе твоя намова ? Хорошо
ли тебе шло мое добро плюндровать ?
- Краденое оно, твое добро, - я откидываю монашеский капюшон. - А что не
краденое, так это Иудины деньги, цена проданных тобой друзей.
Он приближается. Вороной топчет вереск, косит глазом и скалится, как дьявол.
- Ну что же, - улыбается всадник. - Осмелился ты на жену, на добро мое куситися ,
так не обижайся теперь и на мой приговор. Что выберешь? Абешанне или недели две в
уснияном квасе побудешь, чтобы шкура покрепче стала, а может, слепыми вас в паток
отправить?
- Помет ты, грязь, - отвечаю я.
Он машет аршаку перчаткой.
- Спешиться всем. - И вскидывает голову. - Ах, черт! Вот нюх у холеры. И откуда
узнал, куда поскакали? Хитер, чертов лис.
Только в следующее мгновение до меня донеслось далекое пение рогов. Затем между
черными стволами-исполинами кое-где замелькали подвижные огненные блики.
Приближались, наливались багрянцем, становились все ярче.
А потом на поляну в сопровождении четырех латников с факелами в левой руке (правая у
всех лежала или на шейке гаковницы или на рукояти сабли) выехал плотно сбитый,
невысокий человек в простой, но очень, видимо, дорогой местной чуге, желтых кабтях и
файновой, суконной, шапочке, окаймленной тонкой полоской меха. В руке короткий жезл, знак
судьи.
Подъехав ближе, шапочку снял, рассыпались волосы, постриженные по-крестьянски -
"под горшок". Лицо простое, худощавое, хотя и широкое в скулах, на щеках твердые мускулы,
глаза пронзительные и слегка ироничные.
"Копный. Сам Станкевич. Один из немногих неподкупных, один из тех, кто каждое дело к
заслуженному и справедливому концу приводит".
- Что же это ты, княже? Ведь ты мне обещал беглецов не догоняти и не ловити. А тут
говорят: на охоту поехал. Вижу я теперь, какая это охота. То-то правдиво твое обещание, если у
твоих людей на седлах ужи . Так что мне, текачов к самому Жигимонту Третьему
посылать? Кровь шведская да кровь Ягеллонов - ой как они к себе другую кровь тянут.
Просто как магнитом железо.
- Да мы и в самом деле на ловы собрались, - не отводя глаз, говорит князь. - На охоту,
да вот случайно на них выскочил. Видать, заблудились. Так хоть к шляху довели бы их. А с
утра и на охоту.
- Сами на шлях-дорогу выедут. А вы вот лучше нас сейчас выведите на то место, где
табор разбивать хотели, чтобы ночевать, а утром с богом на лов. Звери в яре, зубры в яре. А из
табора мы уже сами дорогу к замку найдем и подождем вас, когда с охоты вернетесь.
- Зачем же так, найяснейший? Если вы намерены заглянуть в мой скромный замок, то
оставайтесь с нами в таборе, а утром вместе на лов...
- Устал я, ваша ясновельможность. Отдохнуть хотел бы...
- Тогда мы вместе поедем в замок сейчас...
- Да зачем же я буду портить вам забаву? Вы нас только до табора, до ночлега
проводите. Ведь это, наверное, недалеко. Каких-то верст шесть литовских?
- Польских это считай двенадцать, - буркнул ловчий.
- Ничего, - сказал Станкевич, - пора привыкнуть. И помнить слова Вердума: "Mile
podolskie, czyli ukrainskie sa dwa razy tak wielkie, jak polskie, a im blizej Turcj'i, tym wicksza
mila" . Ну, а там вы станете биваком, а мы поедем к замку... Вам надо развеяться, потому
что на будущей неделе нам с вами предстоит нечто весьма непривычное. И вас и меня ожидают
не очень благопристойные и приятные дни, - взглянул на нас, потом - на князя. - А эти
пускай едут, выбираются сами. Я полагаю, незачем беречь хрустальный кубок, если он дал
сильную трещину в дне. Да и не до хрусталя, не до сосуда вам будет.
- А я и не собираюсь его склеивать. Пускай едут.
- Князь, - тихонько шепчет ловчий. - А заводные кони, сменные, с грузом. Неужели
отдадим? Их бы...
- Пускай забирают свои онучи, - говорит слышащий все Станкевич.
- Так ведь там...
- Цыц, - шипит князь и молча ударяет колючей шпорой ловчего по ноге. Теперь шипит
тот. От боли.
- По коням, черти, - ворчит князь Витовт.
Погоня взвивается в седла, рассеивается между деревьями. Меркнут огни факелов.
Исчезают.
Голова женщины падает мне на грудь.
- Господи, вечной буди слава твоя. - Женщина плачет. - Из пещи огненной, из зева
львиного вырвал ты нас.
- Ну, Ганна... Ну, Сташка... Ну, Гордислава... - Я глажу ее волосы. - Теперь все,
теперь все будет хорошо...
Но мысли мои не здесь. Я думаю. Станкевич отпустил сбежавшую жену князя. Понятно:
не те времена, когда за прелюбодейство карали смертью, хотя и такое кое-где еще случается. И
всем известна его "симпатия" к князю Ольшанскому. Ну и еще: не знал, что под плащом я,
Валюжи
...Поділитися у соцмережах
