Жанр: Триллер
Черный замок ольшанский
...скать? Или в Вильно. Потому что в
Кладно судебные архивы дымом изошли... Послушай, что мне пришло в голову. Надо таки
распутать это дело. Найти свидетелей. Может, помогут разобраться и в нашей Ольшанской
головоломке.
- Почему?
- А ты не знаешь, кому было поручено выполнить приговор над Крыштофом и еще
десятью?.. Оберштурмфюреру Штофхену с подчиненным шарфюрером Линцем.
- Ну и что?
- А то, что эти два быдла участвовали и в акции уничтожения наших в Ольшанке.
Штофхен - один из тех, кто руководил расстрелом на гребле, а Линц возглавлял охрану
операции. Эх, память твоя кошачья.
Я был абсолютно согласен с ним и решил сегодня же вечером все записать по горячим
следам. Мы как раз проходили мимо хаты Гончаренка и в раскрытом окне между двумя
вазонами с "Аленкиными слезами" увидели его иссеченную мелкими морщинками рожу.
- Крапива в цветах, - прокомментировал неисправимый Змогитель.
- Эй, друзья, - позвал бухгалтер, - уж если идете мимо, то почему не заглянуть?
И я, сам не зная почему, свернул к крыльцу. Остальные, без особого желания, нога за
ногу, потащились за мной.
Хата была как хата. Большая комната, одновременно "гостиная" и "столовая", если
придут гости. Тахта, над ней коврик с оленями и замками, буфет, стол и стулья. Несколько
дверей. В одну такую дверь Гончаренок нас и повел. Оказалось - кухня.
От обычных кухонь она отличалась полкой, на которой стояли вещи, совершенно
неожиданные и неупотребимые в домашнем хозяйстве. Так сказать, "полка украшений". Был
там старый чайник-самовар для варки меда с травами, очевидно, давно нелуженый, а потому
непригодный, старинные пивные кружки (одна с ручкой в виде фигуры черта), разные
кувшинчики, очень старые спарыши , горшки и крынки. И совсем уж странная вещь: очень
старый пестик для ступки. Может, аптекарский, потому что на нем были не только медные
"лепешки" на обоих концах, но и утолщения посредине (чтобы удобнее было размешивать
отвар из густо засыпанных в кипяток трав). Пестик, как пить дать, тянул лет на триста с
большим гаком.
- Старинная какая вещь, - сказал я.
Гончаренок тем временем налил из одной большой бутыли (их стояло множество вдоль
стены) в кувшин какой-то жидкости и наполнил ею стаканы.
- Присаживайтесь. Свой мед, питьевой.
Я глотнул и чуть не задохнулся. Мед варили, видимо, не только с гвоздикой, корицей,
перцем и мускатным орехом, но и на чистом спирте.
- Ну, Тодор Игнатович!.. - едва отдышался Шаблыка. - Если вы каждый день пьете
такое...
- Что, мочимордой прозвали? - усмехнулся бухгалтер. - А вы меньше верьте.
Прополощу рот для дезинфекции, все уже и говорят: пьет.
"Брешет", - подумал я.
А Гончаренок со всегдашним своим язвительным добродушием (а человек инстинктивно
не верит в такие сочетания) добавил:
- Водки не пил, пива не любил, потому и карьеры не сотворил.
- А что, - сказал Змогитель, - похоже на правду. Я однажды в Новогрудке зашел в
ресторан. Через какое-то время и он заходит. Меня не заметил. Сел за столик, дает официантке
заказ, а потом говорит: "И десять граммов водки". У той глаза на лоб полезли: "Почему?" А он:
"Да мне только для запаха, а дури у меня и своей хватает".
Все захохотали. А Гончаренок, как мне показалось, вынужденно, не совсем естественно.
Почувствовав, что тема разговора ему почему-то неприятна, я снова перевел беседу на
пестик:
- В музей бы его.
И вдруг он совершенно неожиданно взбеленился, хотя очень быстро взял себя в руки:
- Что вы ко мне с этим пестиком?! Оди-ин, второ-ой. Если и отдам, то действительно в
музей, а не вам и не ему.
- Кому - ему? - Мне почему-то захотелось взять его нашармака, блефануть. -
Ольшанскому? Высоцкому?
Показалось мне или нет, но, по-моему, он слегка смутился.
- Да, Высоцкий пристал, как банный лист...
"Опять Высоцкий, - подумал я. - Всюду Высоцкий".
Но Гончаренок только рукой махнул:
- Высоцкий... Отдай да отдай, все равно ступки у тебя нет, а у меня есть.
- Что за ступка?
- Да совсем молодая, лет ей, может, восемьдесят. А я ему пестик отдай. Почему ты,
говорю, мне свою ступку для полного комплекта не отдашь? Моя, говорит, новехонькая, а твой
пестик давно ярь-медянка поела. А мне пригодится. Может, отполирую - как новый будет.
Я взглянул на пестик - он был сплошь в малахитовом налете. Местами ярь даже выела на
нем небольшие оспины.
- Отдай, отдай, - ворчал Гончаренок, - всем нужен, только не мне. Одному отдашь -
второй обидится. Нет, пускай пока у меня полежит.
- Как хотите.
- Высоцкий... Высоцкий... Ясно, дел мало, вот и сует нос, где другим немило. Только
какой-нибудь старик станет рассказывать, как оно бывало, - этот уже тут, самый благодарный
слушатель. Когда органист "дзыгар"-часы ремонтировал, механизм да циферблат, так он все
время возле него торчал. Однажды и меня затащил. Любопытство, видите ли, его одолело.
Присматривался: "Может, и самому когда доведется". Делать нечего, вот и лезет.
Через несколько минут мы распрощались и ушли, отказавшись от второй чарки "меда".
...Но пускай меня гром поразит на божье рождество, если наши приключения на этом
кончились. Мы подходили к замковым воротам, и тут мне стукнуло в голову:
- Хлопцы, давайте заглянем. Может, они, эти "пани с монахом", и сегодня появятся.
Немного подогретые "медом", они согласились. И вот мы довольно шумно ввалились в
загаженный двор. Луна освещала его наполовину, лежала на башнях костела, на стенах.
...И вдруг я, взглянув на галерею немного правее, чем в прошлый раз, заметил их.
- Хлопцы, вон они!
- Где? Ничего не вижу, - сказал Шаблыка. - Ой, нет, действительно "они".
По галерее, видимо, уже заканчивая свое ночное шествие, двигалась темная длинная тень
и тень светлая.
Секунда... третья... - исчезли.
- Ну, сами видели. Что бы это могло быть? - спросил я.
- А дьявол меня вражий возьми, если я знаю, что это, - проворчал Змогитель. -
Мистика какая-то, так оно и так, чек твою дрек.
- Ну, - вздохнул Шаблыка, - за судьбу молодого поколения можно не беспокоиться.
Учитель белорусской изящной словесности болен мистицизмом и ругается, как босяк.
Оставив замок, мы пожали друг другу руки и разошлись. Я пошел домой напрямик вдоль
замковой стены. Здесь было темно, лунный свет падал только на Ольшанку и на парк за нею. И
пересекали этот оливковый свет только черные тени башен.
И тут, словно мне мало было на сегодня странностей, я услышал справа, как будто из
самого нутра стены, поначалу какое-то невнятное "бу-бу-бу", а потом не менее бессвязные
слова.
Я поднял голову - в бойнице нижнего боя тускло вырисовывалось белое пятно. Лицо. И
на этом нечетком пятне дергалось нечто темное. Рот. И все же, прислушавшись, я разобрал.
- Отойди. Отойди... Мой дом, мой замок, моя крепость. И что над нею - мое... И под
нею... Я вам дам, душегубам, я вам дам циклон... Людоеды... Фашистюги клятые... Жить
хочу!.. Жить!.. Детки глядят, просятся... Стерегу, стерегу их!.. И тайну стерегу... Изыди!..
Я невольно ускорил шаг, лишь бы не слышать этого полоумного бормотания, и пока не
вышел на озаренный луной берег пруда, вдогонку мне неслось:
- Бу-бу-бу-бу...
Подходя уже к плебании, я подумал, что да, возможно, это и безумие, но какое-то уж
очень осмысленное. Удобное для человека безумие. Лопотуху пока нельзя было вычеркивать из
списка. На него пока еще тоже падало подозрение.
ГЛАВА II, в которой я слишком много болтаю и, вопреки логике, жалею
провокатора
Едва я успел переступить порог своей квартиры (я приехал на пару дней к родным
пенатам), едва снял рюкзак, как в нежилом моем помещении забренчал звонок и я увидел в
дверях лицо "Мистера Смита с Бобкин-стрита".
- Я на минутку к тебе... На вот, здесь копии с твоих полос и с тех букв, которые не
расшифровал. Думай. Только хорошо припрячь. А книга пусть пока останется в Щукином
ведомстве. Так надежнее... Э, брат, да ты что-то совсем исхудал на деревенских харчах... Так
вот, приходи в восемь чай пить. Щука тоже будет.
- Спасибо. - Я едва успел это сказать, как он уже испарился.
Одну половину копии я засунул в тайник, вторую - в десятый том третьего издания
произведений Ленина, стр. 492, где "Белорусская социалистическая громада". То же сделал и с
другими полосами: в "Материалы по археологии", издание АН за 1960 г., в воспоминания А.
фон Тирпица, в "Антологию белорусского рассказа", т. II, стр. 289.
Если во время моего отсутствия кто-то и сделает дотошный обыск, то черта с два
перетрясет все книги.
При этом я вспомнил, как однажды с друзьями мы зашли к знакомому - талантливому
бездельнику, и увидели, что вокруг книжный развал, а хозяин лихорадочно листает какой-то
том.
- Ну, вот тебе. А мы хотели предложить сбегать за пивом... А ты... Да, видать, ты
работать начал.
- Э-э, - с досадой отмахнулся он. - Какая тут работа... Спрятал вот от жены сто
рублей в книгу и забыл, в какую.
Хохотали мы тогда все, как гиены.
Ровно в восемь я осчастливил соседа своим визитом. И чувствовал бы себя совсем
хорошо, если бы не увидел на тахте рядом со Щукой еще и лейтенанта Клепчу, которого по
известной причине я не уважал и уважать не собирался. Терпеть не могу "неуклонности",
"проницательности" и откровенного любования собой. Да и вообще он тупарь.
Хилинский, поставив на стол стаканы, розетки, вазочки с тремя сортами варенья и все
такое прочее, разливал горячий, почти черный, с бордовым отливом чай.
- Послушай, может, ты вначале поешь чего. Есть цыпленок, можно подогреть. Оливки.
- Да нет. Сыт.
- Тогда пей чай. Рассказывай.
- Только слишком в психологию не лезь, - предупредил Щука. - Эта дама у нас редко
ночует.
Я рассказал обо всем, что успел узнать. Боюсь, что болтал довольно долго и бессвязно, но
они слушали внимательно.
- Кончил? - спросил наконец Щука. - Насчет тех, что расстреляны, - это интересно.
Знали мы про расстрел, а про обстоятельства, которые ему сопутствовали, к сожалению, мало.
О покарании смертью брата Высоцкого за подполье - тоже ничего не знаем. Только имя -
Владак Высоцкий. А о том, кого поляки в тридцать девятом осудили на смерть, - ну, об этом
также не намного больше знаем.
- Архив сгорел, - сказал Хилинский. - Но слухи, что убит был провокатор, - они
были. Вот портрет того, Крыштофа.
- Немного похожи, - сказал я. - Вы не могли бы мне сделать копию?
- Бери, - сказал Щука. - Это и есть копия. Неважная. Но и фотография была плохая...
А еще возьми вот... Едва отыскал.
Это было несколько газет, порыжевших от старости и потертых на сгибах. И сразу в глаза
бросились слишком крупные заголовки (для полумещанского тогда Кладно это была, понятно,
сенсация, взрыв бомбы). Заголовки кричали, обещая раскрытие преступления в вечерних или
завтрашних номерах. Тех номеров, к сожалению, не было.
"Убийца пойман!"
"Двойник пойдет под суд!" (Это еще что? Какой, к черту, двойник?)
"Он убил осведомителя", - говорит помощник прокурора".
"Предположения или правда?"
"Читайте в следующем номере!"
Следующих номеров не было.
- Их и не могло быть, - понял Щука мой недоуменный взгляд. - Через две или три
недели немцы состряпали провокацию на радиостанции Гляйвиц. Что это означало?
- Войну с Польшей.
- И не только. Это еще и бомбежка Кладно, и наш поход в Западную Белоруссию, и два,
да нет, относительно Кладно - четыре огневых вала. Фронты. И город горел, и архив сгорел.
Частично, может, забрали немцы. А остальное сожгли. Весь квартал вокруг архива сгорел.
- Откуда же тогда знают о казни Крыштофа?
- Две отклоненные апелляции о помиловании, - сказал Хилинский. - Говорят, больно
уж жестоко убил, если даже и провокатора. Ну и потом в некоторых газетах и еженедельниках
промелькнуло сообщение, что приговор исполнен. Не знаю уж, кто их на грани войны
информировал. Я только помню заметки в журналах "Gazeta Polska", "Polska zbrojna" (ну, это
санационные подтирки) да еще в "Czas'e" (это консерваторы краковские). В газетах сколько
ни искал - не нашел.
- А в более поздних?
- Их не было. Белорусская пресса в Западной только создавалась, и руки не доходили,
чтобы о старом балабонить. О новом нужно было говорить. А всю польскую прессу оккупанты
ликвидировали. Только потом стала появляться "godzinowa". А подпольная пресса, хотя и
начала существовать уже в октябре 39-го, но и ей на историю с Крыштофом Высоцким было...
Вот ты этим займись.
И тут впервые подал голос Клепча:
- Поработайте. Историко-революционное прошлое - интересная штука. И весьма
полезная. Воспитывает людей. Молодежь... В духе, так сказать...
Щука поморщился:
- Черт вас знает, как вы любую мысль, даже самую правильную, одним своим казенным
стилем способны испаскудить и опошлить.
Клепча покосился с явной враждебностью почему-то на меня, а не на Щуку. Я думаю,
причиной тому был графический анализ, который доказал, что записка, вызвавшая Марьяна из
дома навстречу смерти, была написана не мной, а тем самым и гипотеза Клепчи была
подрублена под корень и шлепнулась в навоз. Щука незаметно подмигнул мне...
К счастью, Клепча скоро ушел. Мы некоторое время довольно-таки угнетенно молчали.
Наконец, Щука сказал:
- Ты, Адам, текст одной офицерской аттестации знаешь? Доподлинный, провалиться мне
в Австралию... Хочешь повеселю?
- Ну. Валяй.
- Так вот: "За время службы проявил себя как грамотный, но недостаточно
дисциплинированный офицер. Как летчик подготовлен хорошо. Летных происшествий и
предпосылок к ним не имеет. В общественной жизни никакого участия не принимает. Уставы и
наставления... знает хорошо, но в повседневной жизни ими не руководствуется, так как
нарушает воинскую дисциплину. Имелись случаи самовольного ухода со службы. По характеру
упрям. На замечания реагирует болезненно. В обращении с товарищами и старшими вежлив. В
быту опрятен, по внешнему виду аккуратен. В вопросах внутренней и внешней политики...
разбирается правильно. Государственную и военную тайну хранить умеет.
Вывод: занимаемой должности соответствует".
Помолчал.
- Ну, так "соответствует ли Клепча занимаемой должности?.."
- Ну, повеселил ты нас, - сказал Хилинский.
- Учти, настоящий документ.
- Так вот, уважаемый Андрей Арсентьевич, - сказал Адам. - Характеристика малость
хромает. Не совсем он такой. Не летчик. Достаточно дисциплинирован. В общественной жизни
участие принимает (даже там, где не просят). В повседневной жизни уставами и наставлениями
пользуется (их буквой, а не духом) слишком старательно, аж блевать хочется. Дисциплину не
нарушает. В самоволку не ходит. Упрям, но старшим податлив. На разумные замечания никак
не реагирует... "Занимаемой должности"... Ох, придется тебе, друг, взяться за него, иначе он
таких дров наломает, что щепки полетят... А ты что скажешь, Космич?
Я не хотел, чтобы мое искреннее убеждение посчитали за личную неприязнь, и потому
ответил уклончиво:
- Говорит газетными штампами, но на самом деле значительно умнее, хотя даже по
внешнему виду не кажется, что по утрам распевает в нужнике разные там... хоралы.
Засмеялись. Потом я спросил:
- Так кто был тот, убитый? Ну, "провокатор" тот? Или осведомитель, как его?
- Сын лесника откуда-то из-под Замшан, - ответил Щука.
- Это в пятнадцати километрах от Ольшан?
- Да.
- Мало надежды найти, - подумав, сказал я. - Сколько лесников в деревни переселили,
на другие места перевели. А сколько немцы расстреляли. Вероятность встречи - нуль... Но
попытаться нужно.
Я попытался. И случилось чудо. Бывший лесничий Андрон Сай по-прежнему жил, точнее,
доживал век в том же самом лесничестве возле Замшан в урочище Темный Бор.
День уже клонился к вечеру, когда я слез с автобуса и углубился хорошо утоптанной, хотя
и немного затравенелой стежкой в лес. Поначалу прозрачный, пробитый насквозь розовыми
лучами солнца, он с каждым шагом становился все темнее и темнее. Кое-где даже переспелые
сосны стояли так густо, что солнечные лучи, путаясь в них, с трудом высвечивали то медный -
не обхватить - ствол, то выворотень величиной с хату, темный и лохматый, как медведь (если
вообразить такого, небывалого по величине, медведя).
В начале пути изредка попадались крестики заячьей капусты, пестрый копытень, плети
завильца-дерезы, но затем они уступили место упругой иглице, что накапливалась здесь
десятилетиями.
"По-видимому, заказник", - подумал я, и позже выяснилось, что был прав.
Темнее и темнее. Тропинка уже чуть видна. Зашелестело что-то в траве. Еж? Или
мышкует куница?
Мне стало совсем неуютно, - и это всего в каком-то километре от дороги, - когда
впереди вроде бы немножко прояснилось. В довольно густом сумраке я увидел то ли
маленькую речушку, то ли большой ручей, который левее расширялся не то в пруд, не то в
естественный ставок, окруженный венком из темных в это время верб.
Немного правее ставка, чернее стены леса, виднелись какие-то строения. И вдруг на
одном из них блеснул оранжевый тусклый прямоугольничек. Окно.
Я перешел ручей - два бревна с шаткими перилами - и прямиком направился в сторону
огня. Редкими привидениями проплывали мимо меня белоствольные яблони и мрачные
высокие груши.
У крыльца - хоть ты его в панский фольварк (широкое, с деревянными
столбами-колоннами, поддерживающими навес), - откуда-то из темноты бесшумно
выдвинулись две черные тени. И почти тотчас открылась дверь, а на пороге в пятне света
появилась фигура человека с ружьем в руках.
- Это еще кого нечистик ночами носит? - раздался хрипловатый голос. - Вар !
Ветер! Лечь. Так что вам надо?
- Я - Антон Космич. Из города. Мне нужен лесник.
- Ну, я лесник. Сальвесь Тетерич.
- А Андрон Сай?
- Это мой тесть.
- Женились на его дочери? - спросил я, как будто человек может нажить себе тестя
каким-то иным способом.
- Угм. На Ганне.
- А тесть где?
- Так он на покое теперь. Только какой там покой? Каждый день "вечерний обход"
делает. Совсем как ребятенок. Да иногда на могилке сына посидит.
- Слыхал я эту историю.
- Бывают просветления, но не часто. - Он говорил по-прежнему сухо. Не осмыслил
подтекста моих слов. - Дочь тоже была свидетелем, но теперь на Нарочи в санатории. А я что
знаю? Я примак, человек посторонний.
- А мне и нужно попытаться распутать эту паутину.
- Было такое, - опять сухо и спокойно заговорил он. - Был у нее брат... И что был
провокатором, ходили такие слухи. Но это я мог бы такое говорить, - голос его все повышался
и вдруг сорвался чуть не на крик. - Сам про свою семью я волен говорить все. Тут я себе пан.
А всякого другого, кто вздумает нагло повторять гнусное вранье, я смогу оборвать в секунду.
Чем околачиваться под чужими заборами - занимались бы делом. Отваливай, пока не
попробовал, что такое заряд крупной соли в ж... Целуй пробой и шагай домой.
Псы, услышав гневную интонацию, встали. Уставились на меня. Слева здоровенный
гончак, черно-рябой, в подпалинах, с широкой головой и тупой мордой, мощного сложения, а
роста - минимум восемнадцать вершков. Справа - тоже здоровый, но немного меньше, чем
собрат, всего сантиметров восемьдесят, кобель, серо-рябой, поратый . Мне стало не по себе.
- Не дрейфь, - с оттенком презрения сказал хозяин, - не дрожи. Пока не скажу - не
кинутся.
- А я и не дрожу. - Хозяин, по-видимому, был удивлен моим нахальством, потому что я
достал сигарету, протянул пачку ему (он не взял), сел на крыльцо и сказал: - Здесь вот этого,
серо-рябого, нужно бояться. Кому-то, конечно, другому, но не мне.
- Почему? - насмешливо спросил Тетерич. - Он ведь меньше.
- Порода злая.
Довелось мне когда-то в одной из работ писать про собаководство в древней Белоруссии.
И, кажись, это был один из немногих случаев, когда такая отвлеченная материя пригодилась
мне в конкретной жизни. Отсюда вывод: абстрактных, ненужных знаний нет. В жизни может
случиться, что только знание того, какой чешский король разбил монголов, спасет твою голову,
и тогда ты от радости и Кузьму батькой назовешь.
- Это какая же такая порода?
- Это вандейский грифон, - сказал я. - Порода от "брака", так сказать, вандейских
гончих с бретонскими грифонами (видишь, от них рыжей масти и у этого подпалины есть).
Страшно злые. Для охоты на диких кабанов лучше не найдешь. Ну и на волка почти всегда
первые...
Сальвесь вдруг сел рядом со мной и вытащил сигарету.
- Ну, а этот, эти - добрые к людям. И удивляюсь я, где это вы, лесник, и, по-видимому,
хороший егерь, две такие редкие породы добыли? В Минске мне встречать не доводилось.
- Удалось чудом, - хозяин явно подобрел.
- И в самом деле чудеса на колесах. Таких брудастых , как ваш Ветер, мне не
доводилось видеть. А Вар! Это же стэг-хоунд, или оленья гончая. В прошлом столетии даже
Сабанеев Леонид Павлович (а он охоту и собак знал, как никто, и я скорее богу или себе самому
не поверю, нежели ему) насчитывал в Англии - и только в Англии - всего двадцать стай, или
свор, потому что каждая с одной сворки, с одного смычка спускается.
- Ну, может, с тех пор развелись.
- И то правда. Только вот слишком он рослый для стэг-хоунда. Не повязали ли какого-то
там из его предков с гончей святого Губерта. Он злобный, а голос низкий, сильный?
- Все это есть. А рост? - хозяин уже совсем оттаял. - Может, акселерация не только
среди людей идет.
- А где все же старик? - забеспокоился я.
- Придет. С ним на этот "вечерний обход" всегда мой Горд ходит, ньюфаундленд. Даже
притащит в случае чего.
- Да у вас тут чистопородная псарня.
- Да еще Джальма, легавая, выжла по-нашему. - И вдруг вгляделся в меня. - А вы,
случайно, не из легавых?
- Случайно не из легавых... Мне правду об убийстве вашего Юльяна установить нужно.
Уже слишком тесно связано оно с некоторыми темными делами. И в войну, и теперь.
- А какая польза? Убийцу ведь повесили. Не помогли ему ни апелляции, ни кассации. Не
на ком уже месть вымещать... Да и дед мало чего сможет вам рассказать. Совсем как малое
дитя стал. И говорит - мало чего понять можно. А в войну ведь проводником у партизан был,
хотя ему уже было под семьдесят. И дочь его, жена моя, партизанила. А дед уже и тогда был
горем согнут да бедой бит. Теперь и того хуже... Да вот и он идет... Сами увидите.
Садом в сопровождении двух собак к нам приближался очень высокий, хотя и немного
сгорбленный, сильно худой и очень старый человек. Шел, волоча ноги, и глядел в никуда.
Сел рядом с Сальвесем на ступеньку, не поздоровался, может, даже совсем не заметил
чужого. Глядел в ночь выцветшими глазами. А совсем седые, вилообразные усы (ни дать ни
взять перевернутая вверх ногами "ижица") оттеняли выпяченную, как от извечной обиды,
нижнюю губу и небритый подбородок и спускались почти до середины груди.
- Тут, батька, к тебе... насчет Юльяна... Человек хотел бы знать подробности.
Старик сидел с каменным лицом.
- Надо бы хоть что-нибудь вспомнить, отец.
- Все... все люди хорошие, - словно в трансе или в бреду тихо начал старик, - и вот
такое. Юльян... сынок... Про жизнь твою думал... на смерть послал... Очень уж ласковый, года
на четыре старше... И щербатый, как Юльян... двух передних... Лесничим аж в Цешин, под
самые... чехи... Документы... Школа повшэхна... Триста злотых... В лесу... Застрелен...
Револьвера нету... И старшая моя после этого чахла-чахла да и умерла.
И вдруг лицо его скривилось, словно от плача, хотя глаза оставались сухими.
- Неправда, что сыпал, неправда, что выдавал... Не мог сынок... Убит сынок.
И тут я понял, что мне все равно, виновен или невиновен был Юльян Сай. Мне стало даже
немного жаль его. Жаль опосредствованно, через этого деда, который плакал с сухими глазами.
Немая, безграничная обида вопила в этом земляном уже теле, в этом существе, которое
когда-то было человеком и перестало им быть всего за ту секунду, которая понадобилась для
чьего-то выстрела. Уже не было силы, разума, даже воспоминаний. А обида жила. Обида была
сильнее всего.
Я заскрежетал зубами. Еще раз - и в этот раз уже навсегда - я понял: ничем в мире,
никакими даже высшими соображениями нельзя оправдывать обиду, которую наносят живому
человеку.
Отказавшись от ночлега (я не мог больше оставаться здесь, а дед ведь был здесь со своими
мыслями свыше четверти столетия), я направился к тропинке. Тетерич вызвался проводить
меня.
- Видите, - сказал он, когда мы подходили к дороге, - немного же мы узнали... Но
ничего, приедет жена - она, может, больше расскажет. Я дам знать.
Оставшись один и глядя на огоньки, наверное, последнего пригородного автобуса, я все
еще как будто видел дом лесника и тень человека на крыльце. Человека, глядящего в ночь.
Мне снова повезло. Когда я вылез из автобуса, который, не заходя в Ольшаны, прямиком
направлялся в Кладно, то увидел, что мое место занимает какой-то человек, показавшийся мне
вроде бы знакомым, а от остановки собирается отъезжать на некой странной таратайке,
помнившей, наверное, отца последнего Ольшанского, пан фольварковец из-под Ольшан Игнась
Яковлевич Высоцкий собственной персоной.
- Стой, волк тебя режь, - прикрикнул он на коня и улыбнулся мне. - Вот и вам
повезло. Не надо пешком эти километры домой топать.
- Что, подвозили кого-то?
- Да так, контролер-ревизор один был в Семериках. Дотопал до Ольшанки да Гончаренка
встретил. Знакомые. Бухгалтер к председателю: "Пускай его Высоцкий подвезет. Зачем
человеку ноги бить? Ну и, глядишь, пригодится когда-нибудь". Ольшанский ему: "Нужно так
хозяйство и твои сальдо-бульдо вести, чтобы контролеров-ревизоров только из деликатности на
остановку подвозить. Чтобы знал, что это мы не из страха, а уважение ему оказываем. Ладно,
пускай Высоцкий отвезет". А мне что? Я и повез. Служба такая.
- И что за человек?
- Да странный какой-то, молчун. Только и крутит ус, а когда возле замка ехали, спросил,
он ли это и есть.
- Что-то он мне показался знакомым. Вроде на кого-то похож.
- Да и мне поначалу так показалось. Вроде бы где-то видел. Потом присмотрелся - нет,
совсем незнакомая рожа.
Темные купы деревьев временами почти смыкались над дорогой, образуя тоннель. И в
конце его мигала низкая колючая звезда. Крикнул, заплакал, захохотал в зарослях филин.
Поздновато. Их "песни" от
...Поділитися у соцмережах
