Жанр: Триллер
Рассказы
...на меня посыпались хлопья ржавчины.
Я выполз наружу и увидел зарю цвета закопченной церковной кружки.
Спальный мешок улетел, словно перекати-поле, как только перестал испытывать
мой вес. Я вскрикнул от удивления и бежал за ним метров десять,
пока не сообразил, что совершаю чудовищную ошибку. Видимость не превышала
десяти метров от силы. Дорога местами вообще не было видно. Я оглянулся
на фургон: ов казался размытым, словно сделанная сепией фотография
призрачного города. Я заковылял к нему, вынул ключ и открыл. Я
все еще выплевывал песок, и меня сотрясал сухой кашель. Я завел мотор
и медленно доехал до прежнего места. Мне не требовался прогноз погоды:
все, о чем утром говорил диск-жокей, сбылось. Самая сильная песчаная
буря за всю историю Невады. Все дороги закрыты. Оставайтесь дома, если
только у вас нет крайней необходимости выехать, и в этом случае тоже
оставайтесь. Славное Четвертое июля. "Останься. Ты сумасшедший, если
собираешься уехать отсюда. Тебе засыплет глаза песком". Я обязан
использовать этот шанс. Замечательная возможность навсегда замести
следы - в самых воспаленных видениях мне не являлось такой, но вот она
есть, и я ею воспользуюсь. Я достал три или четыре одеяла, оторвал от
одного из них длинную широкую полосу и закрутил вокруг головы. Похожий
на спятившего бедуина, я вылез наружу. Все утро я сносил куски асфальта
из кювета и складывал их поверх траншеи, стараясь делать это
как можно точнее, будто каменщик, выкладывающий стену... или замуровываюший
нишу. Носить было не особенно трудно, но каждый кусок мне приходилось
выискивать, будто археологу, и каждые двадцать минут я прибегал
в фургон, чтобы стряхнуть песок и промыть слезящиеся глаза. Я медленно
продвигался на запад от бывшего мелкого конца раскопа и к двенадцати
- я начал в шесть - мне оставалось метров шесть. Ветер начал
стихать, и кое-где уже различались обрывки синего неба. Я носил и
складывал, носил и складывал. Теперь я оказался над местом, где, по
моим расчетам, находился Долан. Жив ли он еще? Сколько кубометров воздуха
может удержать "кадиллак"? Сколько понадобится времени, пока этот
объем не сможет больше поддерживать человеческую жизнь, учитывая, что
оба спутника Долана не дышат? Я присел на корточки. Ветер присыпал
следы от шин "кейс-джордана", но полностью их не стер; где-то под этими
трудно различимыми оттисками находился человек, который носил "ролекс".
- Долан,- дружески крикнул я,- я изменил свои планы и решил выпустить
тебя. Ничего. Никаких звуков. На сей раз точно мертв. Я отошея за новым
куском асфальта. Положив его и разгибаясь, я услышал, как из-под
земли просачивается слабый, кудахчущий смех. Я упал на землю лицом
вниз - если бы у меня еще были волосы, они свалились бы на лицо - и
некоторое время оставался в таком положении, прислушиваясь
к его смеху. Звук доходил глухой, ровный. Когда он прекратился, я пошел
за следующим куском асфальта. На этом была желтая разделительная
полоса, походившая на большое тире. Я опустился на колени.
- Ради Бога! - закричал он.- Ради Бога, Робинсон!
- Да,- с улыбкой произнес я.- Ради Бога. Я точно подогнал этот кусок
асфальта к соседнему и, сколько ни прислушивался, больше ничего не услышал.
В одиннадцать вечера я вернулся в свою квартиру в Лас-Вегасе. Я
проспал шестнадцать часов, встал, пошел на кухню сварить кофе и свалился
на пол, корчась от чудовищной боли в спине. Одной рукой я держался
за поясницу, а другую прикусил зубами, чтобы заглушить собственные
вопли. Через некоторое время я пополз в ванную - раз я пробовал
встать, но это вызвало новый жесточайший приступ - и, цепляясь за раковину,
дотянулся до флакона эмпирина в аптечке. Я сжевал три таблетки
и открыл кран. Пока ванна наполнялась, я лежал на полу. Потом стянул
пижаму и каким-то образом залез внутрь. В ванне я пролежал пять
часов, в основном продремал. После ванны я мог ходить. Немного. Я пошел
к ортопеду. Он сказал, что у меня смещены три диска и серьезное
искривление нижней части позвоночника. Он пытался выяснить, не тренировался
ли я, чтобы стать цирковым силачом. Я ответил, что получил
это, копаясь в саду. Он направил меня в Канзас-Сити. Я поехал. Мне
сделали операцию. Когда анестезиолог поднес к моему рту резиновую маску,
из ее шипящей черноты до меня донесся смех Долана, и я понял, что
умру. Реанимационная была выложена водянисто-зеленой плиткой.
- Я жив? - простонал я. Фельдшер рассмеялся:
- О, да.- Он коснулся моей брови - брови, которая занимала всю верхнюю
часть головы.- Ну и ожог же у вас! Боже милостивый! Болит, или вы
еще не отошли?
- Еще под наркозом,- ответил я.- Я что-нибудь болтал?
- Да,- сообщил он. Я весь похолодел. До мозга костей.
- Что я говорил?
- Вы говорили: "Тут темно. Выпустите меня!" - И снова рассмеялся.
- Ну-ну,- сказал я. Его так никогда и не нашли - Долана. Была буря.
Мое счастье - буря.. Я уверен, что знаю, в чем дело, хотя, как вы понимаете,
никогда не пытался проверить. ЗП - помните? Они производили
замену покрытия. Буря почти целиком занесла участок шоссе № 71, закрытый
из-за объезда. Когда они вернулись на работу, они не стали убирать
сразу все заносы, а только по мере продвижения вперед - а зачем
иначе? Движение им не мешало. Поэтому они одновременно сметали песок и
снимали старое покрытие. А если оператор бульдозера и заметил, что занесенный
песком асфальт на одном участке - метров пятнадцать длиной -
ломается под лезвием его лопаты на куски правильной, почти геометрической
формы, то он никому об этом не сказал. Может, он был в подпитии.
Или просто размечтался о том, как вечером пойдет гулять со своей
красоткой. Потом самосвалы навалили кучи гравия, за ними пришли разбрасыватели
и катки. После этого появились громадные асфальтовозы с
широкими раструбами сзади и запахом горячей смолы, так похожей на расплавленный
столярный клей. А когда засох свежий асфальт, пошла разметочная
машина, водитель которой под большим брезентовым тентом поминутно
огладывается назад, чтобы убедиться, что прерывистая желтая черта
проходит идеально прямо, и ему невдомек, что он проезжает над серым
"кадиллаком" с тремя людьми внутри, он понятия не имеет, что в
глубине находятся рубиновое кольцо и золотой "ролекс", который, возможно,
еще идет. Над обыкновенным "кадиллаком" одна из этих тяжелых
машин обязательно провалилась бы - просела, хрустнула,. и набежала бы
толпа погладеть, что - или кого - нашли. Но это был скорее танк, чем
автомобиль, и сама предусмотрительность Долана пока что не дает его
найти. Рано или поздно "кадиллак", конечно, осядет под весом проходящего
транспорта, и водитель следующей машины увидит большой провал в
западной полосе трассы, сообщит в дорожное управление, и начнется новая
ЗП. Но если работники управления сами не будут свидетелями и не
заметят, что большой вес проезжавшего грузовика вызвал сжатие какого-то
полого предмета под полотном дорога, они скорее всего решат, что
"болотная дыра" (так они это называют) вызвана то ли морозом, то ли
обвалившимся соляным куполом, а то и землетрясением. Залатают дыру, и
жизнь пойдет дальше. Его объявили безвестно отсутствующим - Долана.
Мало кто проливал слезы. Обозреватель "Лас-Вегас сан" предположил, что
он играет в домино или плавает в бассейне вместе с покойным гангстером
Джимом Хоффа. Может, он и недалек от истины. Со мной все в порядке.
Спина у меня почти не болит. Мне строго запрещено поднимать тяжести
весом больше пятнадцати, килограммов, но у меня в этом году замечательный
третий класс, и все, что нужно, у меня есть. Я несколько раз
проезжал по этому участку шоссе в своей новой машине "акура". Раз даже
остановился, вышел и (осмотревшись по сторонам, не едет ли кто) пописал
как раз на том самом месте. Но вышло совсем немного, хотя пузырь
был переполнен, а на дальнейшем пути я не отрывался от зеркала
заднего вида: почему-то я вбил себе в голову, что он вот-вот встанет
за моей спиной, с кожей, высохшей до цвета лимонной корки и натянутой
на черепе, как у мумии, с волосами, засыпанными песком, сверкая глазами
и часами "ролекс". Это был последний раз, когда я ездил по шоссе №
71. Теперь, если мне надо на запад, я пользуюсь автострадой штата. А
Элизабет? Как и Долан, она замолчала. Для меня это большое облегчение.
-------------------------------------------------------------¬
¦ This text was scanned by FaceLess ¦
¦If you have any other Stephen King's text (russsian edition)¦
¦ please mail to me on my FIDO adress 2:454/1.25@fidonet.org ¦
¦ ---=--=--=--=--=--=--=--=--=--=--=--- ¦
L-------------------------------------------------------------
Стивен Кинг
Перевод с английского Б. Любарцева
КОНЕЦ СВЕТА
Я собираюсь поведать об окончании войны, вырождении человечества и гибели
Мессии - это настоящий эпос, заслуживающий тысяч страниц и не менее
полки томов, но вам (если кто-то из вас сможет еще это прочесть)
придется обойтись выжимкой. Внутривенная инъекция действует очень быстро.
Полагаю, у меня где-то от сорока пяти минут до двух часов, в зависимости
от группы крови. По-моему, у меня первая группа, что оставляет
мне немного больше времени, но черт побери, если я помню точно.
Если же она нулевая, вам придется иметь дело с кучей пустых страниц,
мой воображаемый друг. В любом случае рассчитывайте на худший вариант
и сразу принимайтесь за дело. Я работаю на электрической пишущей машинке
- процессор Бобби действует быстрее, но страшно ненадежен, даже
с подавителем помех. Я сделал всего один укол; не могу рисковать, чтобы,
завершая путь, вдруг обнаружить, что все данные спутались в бесформенную
кучу из-за сбоя в цепях или слишком сильного всплеска напряжения
в сети, который оказался подавителю не по зубам. Меня зовут Говард
Форной. Я писатель. Мой брат, Роберт Форной, был Мессией. Я его
убил четыре часа назад его же собственным открытием. Он это называл
Успокоительным. Правильнее было бы: Очень Серьезная Ошибка, но что
сделано, того не вернешь, как много веков говорят ирландцы... что доказывает,
какие они сволочи. Дерьмо, не могу себе позволить подобных
отступлений. После того как Бобби умер, я накрыл его одеялом, сел у
единственного окна этой развалюхи и часа три смотрел на лес. Раньше
оттуда можно было рассмотреть оранжевые блики от мощных ламп дневного
света в Норт-Конуэе, но теперь их нет. Остались только Голубые горы,
похожие на темные треугольники из папье-маше, вырезанные детской рукой,
да бессмысленные звезды. Я включил радио, прошелся по четырем
диапазонам, обнаружил какого-то чокнутого и отключился. Я сидел и размышлял,
как преподнести эту историю. Разум мой скользил по бесконечным
сосновым лесам, и все напрасно. Наконец, я понял, что надо как-то
начать, и сделал себе укол. Дерьмо. Я никогда не мог работать, не поставив
себе срока. А уж сейчас-то я его, черт побери, поставил. Наши
родители не имели оснований ожидать не того, что у них получилось: выдающихся
детей. Папа - крупный историк - уже в тридцать лет получил
кафедру в Хофстра-колледже. Десять лет спустя он стал одним из шести
заместителей директора Национальных архивов в Вашингтоне и мог рассчитывать
на дальнейшее продвижение. Он был чертовски хороший мужик -
имел все записи Чака Берри и сам неплохо играл на гитаре. Днем бумажки,
вечером рок. Мама с отличием закончила университет Дрю. Состоя в
элитарном студенческом союзе "Фи-Бета-Каппа", она иногда надевала чудовищную
шляпу - символ принадлежности к нему. Она успешно работала в
аудиторской фирме в Вашингтоне, встретила папу, вышла за него замуж и
занялась частной практикой, когда забеременела вашим покорным слугой.
Я появился на свет в 1980 году. К 1984 году она составляла налоговые
декларации папиным приятелям, называя это "маленьким развлечением". К
тому времени, как в 1987 году родился Бобби, она вела дела по налогам,
капиталовложениям и распоряжению имуществом для дюжины больших шишек.
Я могу их назвать, но кого это теперь волнует? Сейчас кто-то из них
умер, кто-то впал в маразм. Думаю, на этих "маленьких развлечениях"
она зарабатывала денег больше, чем папа на своем солидном посту, но
это не имело никакого значения - они были по-настоящему счастливы
вдвоем. Я миллион раз наблюдал, как они ругаются, но драк не видел ни
разу. Когда я рос, единственное различие между моей мамой и мамами
моих приятелей я усматривал в том, что их мамы читали, гладили, вязали
или болтали по телефону, пока полоскалось белье, а моя в это же
время считала на карманном калькуляторе и выписывала ряды цифр на
больших зеленых листах. Я не разочаровал эту пару - обладателей визитных
карточек с золотым обрезом. В школе я учился только на четверки и
пятерки (ни меня, ни брата никогда не собирались отдавать в частную
школу, насколько мне известно). Я рано начал сочинять, безо всяких
усилий. Первый свой очерк опубликовал в журнале, когда мне было двадцать
лет,- о том, как армия Вашингтона зимовала в Вэлли-Фордж. Я сбыл
его в авиационный журнал за четыреста пятьдесят долларов. Папа, которого
я очень любил, попросил выкупить у меня этот чек. Он выписал мне
чек от себя, а тот, что из журнала, повесил в рамке над своим столом.
Романтический гений, если угодно. Романтический, играющий блюзы гений,
если угодно. Конечно, они с мамой умерли в конце прошлого года, в бреду,
писая в штаны, как почти все прочие обитатели нашего большого шарика,
но тем не менее я всегда любил их обоих. Я рос ребенком, какого
они имели все основания ожидать,- хороший мальчик, очень способный,
талант которого рано созрел в атмосфере любви и доверия, послушный
мальчик, любивший и уважавший папочку и мамочку. Бобби был другим.
Никто, даже владельцы визиток с золотым обрезом, как наши родители,
никогда не ожидает такого ребенка, как Бобби. Никогда. Я научился обходиться
без горшка на целых два года раньше Боба, и это единственное,
в чем я когда-либо превзошел его. Но я никогда ему не завидовал; это
выглядело, как если бы служитель, много лет подающий шайбы на площадку,
завидовал славе Бобби Халла или Фила Эспозито. В какой-то точке
сама возможность сравнения, дающая основания для зависти, исчезает. Я
это знаю по себе и могу утверждать с полным основанием: начиная с некоторого
момента ты просто отходишь в сторону, прикрывая глаза от
вспышек фотокамер. Бобби читал с двух лет, а в три начал писать короткие
очерки ("Наша собака", "Поездка в Бостон с мамой"). Он выводил
разваливающиеся в разные стороны печатные каракули, как шестилегний,
что удивительно само по себе, но главное не это: если не обращать внимания
на то, что он еще не умел управлять сокращениями мышц, то по содержанию
это выглядело как сочинения способного, хотя и очень наивного
пятиклассника. С удивительной скоростью он прогрессировал от простых
предложений к сложноподчиненным и сложносочиненным, с загадочной
интуицией подставляя дополнительные, определительные и обстоятельственные
придаточные. Иногда его синтаксис давал сбои - там не
согласуется, здесь определение не к тому слову,- но к пяти годам он
успешно преодолел те трудности, с которыми большинство писателей борются
всю жизнь. У него бывали головные боли. Родители опасались
серьезного заболевания типа опухали мозга и повели его к врачу. Тот.
внимательно его осмотрел, еще внимательнее выслушал и объявил родителям,
что у Бобби ничего страшного - просто стресс: он крайне подавлен
тем, что выводящая буквы рука не может работать с такой скоростью, как
мозг.
- Ваш ребенок пытается вывести почечные камни из головы,- заявил доктор.-
Я могу прописать кое-что от головной боли, но думаю, что на самом
деле ему нужна пишущая машинка.- И мама с папой дали ему Ай-Би-Эм.
Через год на Рождество ему подарили настоящий компьютер "Коммодор-64"
с пословным процессором, и головные боли исчезли. Прежде чем продолжить,
надо отметить вот что: он еще три года верил, что этот процессор
ему оставил под елочкой Дед Мороз. Теперь я вижу, что еще в одном
превзошел Бобби: я перестал верить в Деда Мороза в более раннем возрасте.
Можно еще столько рассказывать об этих детских годах, и,
по-моему, кое-что описать все-таки придется, но надо побыстрее и покороче.
Срок истекает. Ах да, срок. Когда-то я читал очень смешную вещичку
под названием "Унесенные ветром в кратком изложении", где было
примерно такое: "Война? - рассмеялась Скарлетт.- Чепуха!" Бум! Эшли
ушел на войну! Атланта сгорела! Ретт пришел и ушел! "Чепуха,- произнесла
Скарлетт сквозь слезы,- я подумаю об этом завтра, потому что
завтра будет другой день". Тогда, помню, я хохотал от души; теперь,
когда мне самому приходится делать нечто подобное, я вижу, что это
вовсе не так смешно. Вот, например: "Ребенок, интеллект которого
нельзя измерить никаким тестом? - улыбнулась Индиа форной своему верному
мужу Ричарду.- Чепуха! Мы создадим атмосферу, в которой сможет
развиваться его интеллект,- не говоря уже о его весьма глупом старшем
брате. И мы воспитаем их как нормальных американских мальчиков, потому
что они такие и есть, черт возьми!" Бум! Мальчики Форноев выросли!
Говард поступил в Вирджинский университет, закончил его с отличием и
стал писателем! Хорошо устроился! Общался с массой женщин и со многами
из них спал! Избежал многих модных расстройств - сексуальных и медицинских!
Купил стереосистему "Мицубиси"! Писал домой не реже, чем
раз в неделю! Создал два романа, которые имели немалый успех!
"Чепуха,- сказал Говард,- это то, что мне надо!" Так продолжалось до
того дня, когда неожиданно появился Бобби (как и положено тронутому
профессору) с двумя стеклянными ящиками, в одном из которых было пчелиное
гнездо, а в другом - осиное. Бобби в майке, которую носил навыворот,
в расцвете своего нечеловеческого интеллекта и веселый, как устрица
при высоком приливе. Такие парни, как мой брат Бобби, рождаются
раз в два или три поколения - например, Леонардо да Винчи, Ньютон,
Эйнштейн, может быть, еще Эдисон. У них одна общая особенность: словно
стрелки компаса, они долгое время бесцельно мечутся, пока не найдут
Северный полюс, а найдя, устремляются к нему с сокрушительной силой.
Прежде чем это произойдет, эти парни не раз влипают во всякое
дерьмо, и Бобби не составлял исключения. Когда ему было восемь, а мне
пятнадцать, он зашел в мою комнату и сообщил, что изобрел самолет. К
тому времени я достаточно хорошо знал Бобби, поэтому сказал: "Чушь" -
и вытолкал его взашей. Затем пошел в гараж, где на красной детской коляске
покоилось его чудовищное фанерное сооружеяие. Оно немного напоминало
истребитель, только крылья были загнуты вперед, а не назад. В
середине он прикрепил болтами седло от игрушечной лошадки. Сбоку торчал
рычаг. Мотора не было. Бобби заявил, что это планер. Он хотел,
чтобы я столкнул его с Карриган-хилл -самого крутого холма в парке
Граигга в Вашингтоне.- Там есть цементированная дорожка, где прогуливаются
старички. "Она,- пояснил Бобби,- будет служить взлетной полосой".
- Бобби,- заметил я,- эти крылышки полагается загнуть назад.
- Нет,- возразил он.- Надо именно так. По телеку в "Мире дикой природы"
показывали ястребов. Они пикируют на жертву, а при подъеме держат
крылья кверху. Там двойной шарнир, видишь? При этом подъемная сила
больше.
- Так почему же военные не строят такие самолеты? - спросил я, понятия
не имея, что и американские, и русские военные уже разрабатывают
именно такие истребители - с передним наклоном крыла. Бобби пожал плечами.
Он не знал, и его это не волновало. Мы пошли на Карриган-хилл,
он уселся на седло от лошадки и взялся за рычаг.
- Подтолкни меня хорошенько,- приказал он. В глазах у него плясали эти
дьявольские огоньки, которые я так хорошо знал,- они периодически
появлялись у него чуть ли не с колыбели. Но, клянусь Богом, никогда я
не подтолкнул бы его по цементированной дорожке, если бы верил, что
эта штука действительно полетит. Но я не верил и потому постарался
толкнуть как следует. Он понесся по склону, вопя, словно ковбой, который
только что отогнал гурт и теперь направляется в город выпить пивка.
Одной старушке пришлось отскочить в сторону, и он чуть не врезался
в маразматика, стоявшего опершись на палку. На середине склона он
потянул ручку, и я с расширенными от ужаса и восхищения глазами наблюдал,
как его фанерный самолетик отделяется от коляски. Сначала он
только парил в нескольких сантиметрах над ней, и какое-то время создавалось
впечатление, что он сядет обратно. Тут налетел порыв ветра, и
аппарат Бобби оторвался от земли, будто привязанный невидимым тросом.
Коляска скатилась по дорожке куда-то в кусты. Внезапно Бобби оказался
в трех метрах над землей, затем в пяти, а там и в двадцати. С веселыми
возгласами он кружил над парком Гранта на самолете с задранными
кверху крыльями. Я бежал за ним, кричал, чтобы он спускался, передо
мной с чудовищной ясностью проносились картины, как он сваливается с
этого дурацкого седла от лошадки и разбивается о дерево или об одну из
многочисленных статуй в парке. Я не представлял себе похороны брата; я
на них присутствовал.
- Бобби! - орал я.- Спускайся!
- И-и-и-и-и-и! - вопил в ответ Бобби; голос его едва долетал, но был
исполнен восторга. Изумленные шахматисты, метатели колец, читатели,
влюбленные и бегуны замирали на месте, задрав головы.
- Бобби, на этой чертовой штуке нет привязного ремня! - взывал я.
Впервые, насколько помнится, я употребил нецензурное слово.
- У-у-у-у меня все в по-о-о...- он вопил во весь голос, но я с ужасом
сообразил, что ничем не могу ему помочь. Я с причитаниями понесся по
Карриган-хилл. Понятия не имею, что я кричал, но охрип так, что на
следующий день мог разговаривать только шепотом. Точно помню, что
промчался мимо молодого парня в аккуратной тройке, стоявшего возле памятника
Элеоноре Рузвельт у подножия холма. Он взглянул на меня и небрежно
произнес: "Слушай, друг, у меня крыша поехала после травки".
Помню, как эта странная бесформенная тень парила над зеленой чашей
парка, задирая нос кверху, когда пролетала над скамейками, мусорными
урнами и вытянутыми лицами зевак. Помню, как я гонялся за ней. Помню,
как исказилось лицо матери и как она разрыдалась, когда я сказал ей,
что самолет Бобби, который по идее никак не мог летать, перевернуло
резким порывом ветра, и Бобби закончил свою короткую, но блестящую
карьеру, размазанный вдоль всей Д-стрит. Конечно, для всего человечества
было бы лучше, если бы так и случилось, но увы... Бобби повернул
обратно к Карриган-хилл, небрежно вцепившись в хвост своего самолета,
чтобы не свалиться с этой проклятой штуки, и направил ее к маленькому
пруду в центре парка Гранта. Он пролетел в трех метрах над ним, затем
в двух... а потом прокатился, словно на водных лыжах, по поверхности
воды, разогнав за собой сильную струю и пугая невозмутимых жирных
уток, которые возмущенно крякали ему вслед, а он весело хохотал. Он
остановился на другом конце пруда, точно между двумя скамейками, которые
срезали крылья его самолетику. Он соскочил с седла, стукнулся лбом
и громко разревелся. Вот такой был Бобби. Не все было столь живописно
- думаю даже, больше ничего подобного не случалось... по крайней мере,
до Успокоительного. Но я привел эту историю, считая, по крайней мере в
данном случае, что крайности служат подтверждением нормы: жизнь с Бобби
- это сплошной кавардак. В девять лет он посещал лекции по квантовой
физике и курс алгебры повышенной трудности в Джорджтаунском университете.
Однажды он своим криком заглушил все радиоприемники и телевизоры
на нашей улице и в четырех соседних кварталах: он нашел на чердаке
старый переносной телевизор и переделал его в широковещательную
радиостанцию. Один старый черно-белый "Зенит", семь метров гибкого
провода, плечики, подвешенные к коньку крыши,- и presto! В течение
двух часов четыре квартала Джорджтауна могли принимать только WBOB..,
которым оказался мой братец: он читал вслух мои рассказы, отпускал дурацкие
шуточки и объяснял, что именно ввиду высокого содержания серы в
отварных бобах наш папа так часто пукает в церкви по воскресеньям. "Но
в общем-то он держит это в рамках,- успокаивал Бобби аудиторию примерно
из тысяч трех слушателей,- приберегая главное до момента, когда надо
петь гимны". Папа, которому это все не особенно понравилось, вынужден
был уплатить семьдесят пять долларов штрафа и вычел их из содержания
Бобби на следующий год. Жить с Бобби, о да... слушайте, я плачу.
Интересно, это искреннее чувство или просто разрядка? Думаю, все-таки
первое - Господь свидетель, как я любил его, но, видимо, надо все-таки
поторопиться. По существу Бобби закончил среднюю шкалу к десяти годам,
но никогда не получил степени бакалавра, не говоря уже о магастре.
Это потому, что мощная стрелка компаса в его голове все металась
и металась туда-сюда в поисках истинного Северного полюса. У него был
физический период и более короткий, когда он свихнулся на химии... в
конце концов, Бобби всегда был слишком нетерпелив, чтобы долбить математику,
связанную с этими областями. Он-то мог ее осилить, но она - и
вообще так называемые точные науки - быстро ему наскучивала. В пятнадцать
лет он интересовался археологией - на нашей даче в Норт-Конуэе он
прочесал подножья Белых гор, воссоздавая историю живших там индейцев
по наконечникам стрел, кремням и даже структуре угольков из давно
угасших костров в мезолитических пещерах центрального Нью-Хэмпшира. Но
и это прошло, и он занял
...Закладка в соц.сетях
