Жанр: Триллер
Рассказы
...казать, что не все в жизни кончается плохо и
не все хорошие люди умирают молодыми.
Затем он вспомнил, как Роджер изо всей силы швырнул его "Волшебный
шар" об асфальт, вспомнил, снова услышав треск разбившегося пластика и
увидев, как вытекшая из шара "волшебная" жидкость - всего лишь вода -
сбегает ручейком по тротуару. И тут же на эту картину наложилось
изображение собранного по частям фургона Роджера с надписью на боку
"Хагстром. Доставка грузов". Фургон срывался с осыпающейся пыльной скалы и
падал, с негромким отвратительным скрежетом ударяясь капотом о камни. Не
желая того, Ричард увидел, как лицо жены его брата превращается в месиво
из крови и костей. Увидел, как Джон горит в обломках, кричит, начинает
чернеть...
Ни уверенности, ни надежды. От Джона всегда исходило ощущение
ускользающего времени. И в конце концов время действительно от него
ускользнуло.
- Что все это может означать? - пробормотал Ричард, глядя на пустой
экран.
Как бы на этот вопрос ответил "Волшебный шар"? "Спросите позже"?
"Результат не ясен"? Или "Наверняка"?
Процессор снова загудел громче и теперь раньше, чем в первый раз,
когда Ричард включил машину после полудня. Уже чувствовался горячий запах
трансформатора, который Джон запихал в дисплейный блок.
Волшебная машина желаний.
Текст-процессор богов.
Может, Джон именно это и хотел подарить ему на день рождения?
Достойный космического века эквивалент волшебной лампы или колодца
желаний?
Он услышал, как открылась от удара дверь, ведущая из дома во двор, и
тут же до него донеслись голоса Сета и остальных членов группы. Слишком
громкие, хриплые голоса.
- А где твой старик, Сет? - спросил один из них.
- Наверно, как всегда, корпит в своей конуре, - ответил Сет. - Я
думаю, что... - Свежий порыв ветра унес конец фразы, но не справился со
взрывом общего издевательского хохота.
Прислушиваясь к их голосам, Ричард сидел, чуть склонив голову набок,
потом неожиданно принялся печатать:
МОЙ СЫН СЕТ РОБЕРТ ХАГСТРОМ.
Палец его замер над клавишей "ВЫЧЕРКНУТЬ".
"Что ты делаешь?! - кричал его мозг. - Это всерьез? Ты хочешь убить
своего собственного сына?"
- Но что-то же он там делает? - спросил кто-то из приятелей Сета.
- Недоумок хренов! - ответил Сет. - Можешь спросить у моей матери,
она тебе скажет. Он...
"Я не хочу убивать его. Я хочу его ВЫЧЕРКНУТЬ".
- ...никогда не сделал ничего толкового, кроме...
Слова МОЙ СЫН СЕТ РОБЕРТ ХАГСТРОМ исчезли с экрана.
И вместе с ними исчез доносившийся с улицы голос Сета.
Ни звука не доносилось теперь оттуда, кроме шума холодного
ноябрьского ветра, продолжавшего мрачно рекламировать приближение зимы.
Ричард выключил текст-процессор и вышел на улицу. У въезда на участок
было пусто. Лидер-гитарист группы Норм (фамилию Ричард не помнил)
разъезжал в старом зловещего вида фургоне, в котором во время своих редких
выступлений группа перевозила аппаратуру. Теперь фургон исчез. Сейчас он
мог быть в каком угодно месте, мог ползти где-нибудь по шоссе или стоять
на стоянке у какой-нибудь грязной забегаловки, где продают гамбургеры, и
Норм мог быть где угодно, и басист Дэви с пугающими пустыми глазами и
болтающейся в мочке уха булавкой, и ударник с выбитыми передними зубами...
Они могли быть где угодно, но только не здесь, потому что здесь нет Сета и
никогда не было.
Сет ВЫЧЕРКНУТ.
- У меня нет сына, - пробормотал Ричард. Сколько раз он видел эту
мелодраматическую фразу в плохих романах? Сто? Двести? Она никогда не
казалась ему правдивой. Но сейчас он сказал чистую правду.
Ветер дунул с новой силой, и Ричарда неожиданно скрутил, согнул
вдвое, лишил дыхания резкий приступ колик.
Когда его отпустило, он двинулся к дому.
Прежде всего он заметил6 что в холле не валяются затасканные
кроссовки - их было у Сета четыре пары, и он ни в какую не соглашался
выбросить хотя бы одну. Ричард прошел к лестнице и провел рукой по
перилам. В возрасте десяти лет Сет вырезал на перилах свои инициалы. В
десять лет уже положено понимать, что можно делать и чего нельзя, но Лина,
несмотря на это, не разрешила Ричард его наказывать. Эти перила Ричард
делал сам почти целое лето. Он спиливал, шкурил, полировал изуродованное
место заново, но призраки букв все равно оставались.
Теперь же они исчезли.
Наверх. Комната Сета. Все чисто, аккуратно и необжито, сухо и
обезличено. Вполне можно повесить на дверной ручке табличку "Комната для
гостей".
Вниз. Здесь Ричард задержался дольше. Змеиное сплетение проводов
исчезло, усилители и микрофоны исчезли, ворох деталей от магнитофона,
который Сет постоянно собирался "наладить" (ни усидчивостью, ни умением,
присущими Джону, он не обладал), тоже исчез. Вместо этого в комнате
заметно ощущалось глубокое (и не особенно приятное) влияние личности Лины:
тяжелая вычурная мебель, плюшевые гобелены на стенах (на одном была сцена
"Тайной вечери", где Христос больше походил на Уэйна Ньютона; на другом -
олень на фоне аляскинского пейзажа) и вызывающе яркий, как артериальная
кровь, ковер на полу. Следов того, что когда-то в этой комнате обитал
подросток по имени Сет Хагстром, не осталось никаких. Ни в этой комнате,
ни в какой другой.
Ричард все еще стоял у лестницы и оглядывался вокруг, когда до него
донесся шум подъезжающей машины.
"Лина, - подумал он, испытав лихорадочный приступ чувства вины. -
Лина вернулась с игры... Что она скажет, когда увидит, что Сет исчез?
Что?.."
"Убийца! - представился ему ее крик. - Ты убил моего мальчика!"
Но ведь он не убивал...
- Я его ВЫЧЕРКНУЛ, - пробормотал он и направился на кухню встречать
жену.
Лина стала толще.
Играть в бинго уезжала женщина, весившая около ста восьмидесяти
фунтов. Вернулась же бабища весом по крайней мере в триста, а может, и
больше. Чтобы пройти в дверь, ей пришлось даже чуть повернуться. Под
синтетическими брюками цвета перезревших оливок колыхались складками
слоновьи бедра. Кожа ее, лишь болезненно желтая три часа назад, приобрела
теперь совершенно нездоровый бледный оттенок. Даже не будучи врачом,
Ричард понимал, что это свидетельствует о серьезном расстройстве печени и
грядущих сердечных приступах. Глаза, полуприкрытые тяжелыми веками,
глядели на него ровно и презрительно.
В одной пухлой и дряблой руке она держала полиэтиленовый пакет с
огромной индейкой, которая скользила и переворачивалась там, словно
обезображенное тело самоубийцы.
- На что ты так уставился, Ричард? - спросила она.
"На тебя, Лина. Я уставился на тебя. Потому что ты стала вот такой в
этом мире, где мы не завели детей. Такой ты стала в мире, где тебе нЕкого
любить, какой бы отравленной ни была твоя любовь. Вот как Лина выглядит в
мире, где в нее вошло все и не вышло ничего. На тебя, Лина, я уставился,
на тебя".
- Эта птица, Лина... - выдавил он наконец. - В жизни я не видел такой
огромной индейки.
- Ну и что ты стоишь, смотришь на нее, как идиот? Лучше бы помог!
Он взял у Лины индейку и положил ее на кухонный стол, ощущая
исходящие от нее волны безрадостного холода. Замороженная птица
перекатилась на бок с таким звуком, словно в пакете лежал кусок дерева.
- Не сюда! - прикрикнула Лина раздраженно и указала на дверь
кладовой. - Сюда она не влезет. Засунь ее в морозильник!
- Извини, - пробормотал Ричард. Раньше у них не было отдельного
морозильника. В том мире, в котором они жили с Сетом.
Он взял пакет и отнес в кладовую, где в холодном белом свете
флюоресцентной лампы стоял похожий на белый гроб стоял морозильник
"Амина". Положив индейку внутрь рядом с замороженными тушками других птиц
и зверей, он вернулся на кухню. Лина достала из буфета банку шоколадных
конфет с начинкой и принялась методично уничтожать их одну за другой.
- Сегодня была игра в честь Дня Благодарения, - сказала она. - Мы
устроили ее на семь дней раньше, потому что на следующей неделе отцу
Филлипсу нужно ложиться в больницу вырезать желчный пузырь. Я выиграла
главный приз.
Она улыбнулась, показав зубы, перепачканные шоколадом и ореховым
маслом.
- Лина, ты когда-нибудь жалеешь, что у нас нет детей? - спросил
Ричард.
Она посмотрела на него так, словно он сошел с ума.
- На кой черт мне такая обуза? - ответила она вопросом на вопрос и
поставила оставшиеся полбанки конфет обратно в буфет. - Я ложусь спать. Ты
идешь или опять будешь сидеть над пишущей машинкой?
- Пожалуй, еще посижу, - сказал он на удивление спокойным голосом. -
Я недолго.
- Этот хлам работает?
- Что?.. - Он тут же понял, о чем она, и ощутил новую вспышку вины.
Она знала о текст-процессоре, конечно же, знала. То, что он ВЫЧЕРКНУЛ
Сета, никак не повлияло на Роджера и судьбу его семьи. - Э-э... Нет. Не
работает.
Она удовлетворенно кивнула.
- Этот твой племянник... Вечно голова в облаках. Весь в тебя, Ричард.
Если бы ты не был таким тихоней, я бы, может быть, подумала, что это твоя
работа пятнадцатилетней давности. - Она рассмеялась неожиданно громко -
типичный смех стареющей циничной опошлившейся бабы, - и он едва сдержался,
чтобы не ударить ее. Затем на его губах возникла улыбка, тонкая и такая же
белая и холодная, как морозильник, появившийся в этом мире вместо Сета.
- Я недолго, - повторил он. - Нужно кое-что записать.
- Почему бы тебе не написать рассказ, за который дадут Нобелевскую
премию или еще что-нибудь в этом роде? - безразлично спросила она. Доски
пола скрипели и прогибались под ней, когда она, колыхаясь, шла к лестнице.
- Мы все еще должны за мои очки для чтения. И кроме того, просрочен платеж
за "Бетамакс" "марка видеомагнитофона". Когда ты, наконец, сделаешь хоть
немного денег, черт побери?
- Я не знаю, Лина, - сказал Ричард. - Но сегодня у меня есть хорошая
идея. Действительно хорошая.
Лина обернулась и посмотрела на него, собираясь сказать что-то
саркастическое, что-нибудь вроде того, что хотя ни от одной его хорошей
идеи еще никогда не было толка, она, мол, до сих пор его не бросила. Не
сказала. Может быть, что-то в улыбке Ричарда остановило ее, и она молча
пошла наверх. Ричард остался стоять, прислушиваясь к ее тяжелым шагам. По
лбу катился пот. Он чувствовал одновременно и слабость, и какое-то
возбуждение.
Потом Ричард повернулся и, выйдя из дома, двинулся к своему кабинету.
На этот раз процессор, как только он включил его, не стал гудеть или
реветь, а хрипло прерывисто завыл. И почти сразу из корпуса дисплейного
блока запахло горящей обмоткой трансформатора, а когда он нажал клавишу
"EXECUTE", убирая с экрана поздравление, блок задымился.
"Времени осталось мало, - пронеслось у него в голове. - Нет...
Времени просто не осталось. Джон знал это, и теперь я тоже знаю".
Нужно было что-то выбирать: либо вернуть Сета, нажав клавишу
"ВСТАВИТЬ" (он не сомневался, что это можно сделать с такой же легкостью,
как он сделал золотые монеты), либо завершить начатое.
Запах становился все сильнее, все тревожнее. Еще немного, и загорится
мигающее слово "ПЕРЕГРУЗКА".
Он напечатал:
МОЯ ЖЕНА АДЕЛИНА МЕЙБЛ УОРРЕН ХАГСТРОМ.
Нажал клавишу "ВЫЧЕРКНУТЬ".
Напечатал:
У МЕНЯ НИКОГО НЕТ
И в верхнем правом углу экрана замигали слова:
ПЕРЕГРУЗКА ПЕРЕГРУЗКА ПЕРЕГРУЗКА
"Я прошу тебя. Пожалуйста, дай мне закончить. Пожалуйста,
пожалуйста..."
Дым, вьющийся из решетки видеоблока, стал совсем густым и серым.
Ричард взглянул на ревущий процессор и увидел, что оттуда тоже валит дым,
а за дымовой пеленой, где-то внутри, разгорается зловещее красное пятнышко
огня.
"Волшебный шар", скажи, я буду здоров, богат и умен? Или я буду жить
один и, может быть, покончу с собой от тоски? Есть ли у меня еще время?"
"Сейчас не знаю, задай этот вопрос позже".
Но "позже" уже не будет.
Ричард нажал "ВСТАВИТЬ", и весь экран, за исключением лихорадочно,
отрывисто мелькающего теперь слова "ПЕРЕГРУЗКА", погас.
Он продолжал печатать:
КРОМЕ МОЕЙ ЖЕНЫ БЕЛИНДЫ И МОЕГО СЫНА ДЖОНАТАНА.
"Пожалуйста. Я прошу".
Он нажал "EXECUTE", и экран снова погас.
Казалось, целую вечность на экране светилось только слово
"ПЕРЕГРУЗКА", мигавшее теперь так часто, что почти не пропадало, словно
компьютер зациклился на одной этой команде. Внутри процессора что-то
щелкало и шкворчало. Ричард застонал, но в этот момент из темноты экрана
таинственно выплыли зеленые буквы:
У МЕНЯ НИКОГО НЕТ КРОМЕ МОЕЙ ЖЕНЫ БЕЛИНДЫ И МОЕГО СЫНА ДЖОНАТАНА.
Ричард нажал "EXECUTE" дважды.
"Теперь, - подумал он, - я напечатаю: "ВСЕ НЕПОЛАДКИ В ЭТОМ
ТЕКСТ-ПРОЦЕССОРЕ БЫЛИ УСТРАНЕНЫ ЕЩЕ ДО ТОГО, КАК МИСТЕР НОРДХОФ ПРИВЕЗ ЕГО
СЮДА". Или: "У МЕНЯ ЕСТЬ ИДЕИ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ НА ДВА ДЕСЯТКА
БЕСТСЕЛЛЕРОВ". Или: "МОЯ СЕМЬЯ ВСЕГДА БУДЕТ ЖИТЬ СЧАСТЛИВО". Или..."
Он ничего не напечатал. Пальцы его беспомощно повисли над
клавиатурой, когда он почувствовал, в буквальном смысле почувствовал, как
все его мыли застыли неподвижно, словно словно автомашины, затертые в
самом худшем за всю историю существования двигателей внутреннего сгорания
манхэттенском автомобильном заторе.
Неожиданно экран заполнился словами: ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА -
ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА -
ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА -
ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗ...
Что-то громко щелкнуло, и процессор взорвался. Из блока метнулось и
тут же опало пламя. Ричард откинулся на стуле, закрыв лицо руками на
случай, если если взорвался дисплей, но экран просто погас.
Ричард продолжал сидеть, глядя в темную пустоту экрана.
"Сейчас не уверен, задай этот вопрос позже".
- Папа?
Он повернулся на стуле. Сердце его стучало так сильно, что, казалось,
вот-вот вырвется из груди.
На пороге кабинета стоял Джон. Джон Хагстром. Лицо его осталось почти
таким же, хотя какое-то чуть заметное отличие все же было. Может быть,
подумал Ричард, разница в отцовстве. А может, в глазах Джона просто нет
этого настороженного выражения, усиливаемого очками с толстыми стеклами.
(Ричард заметил, что вместо уродливых очков в штампованной пластиковой
оправе, которые Роджер всегда покупал ему, потому что они стоили на 15
долларов дешевле, Джон носил теперь другие - с изящными тонкими дужками.)
А может быть, дело еще проще: он перестал выглядеть обреченно.
- Джон? - хрипло спросил он, успев подумать: неужели ему нужно было
что-то еще? Было? Глупо, но он хотел тогда чего-то еще. Видимо, людям
всегда что-то нужно. - Джон? Это ты?
- А кто же еще? - Сын мотнул головой в сторону текст-процессора. -
Тебя не поранило, когда эта штука отправилась в свой компьютерный рай,
нет?
- Нет. Все в порядке.
Джон кивнул.
- Жаль, что он так и не заработал. Не знаю, что на меня нашло, когда
я монтировал его из этого хлама. - Он покачал головой. - Честное слово, не
знаю. Словно меня что-то заставило. Ерунда какая-то.
- Может быть, - сказал Ричард, встав и обняв сына за плечи, - в
следующий раз у тебя получится лучше.
- Может. А может, я попробую что-нибудь другое.
- Тоже неплохо.
- Мама сказала, что приготовила тебе какао, если хочешь.
- Хочу, - сказал Ричард, и они вдвоем направились к дому, в который
никто никогда не приносил замороженную индейку, выигранную в бинго. -
Чашечка какао будет сейчас в самый раз.
- Завтра я разберу его, вытащу оттуда все, что может пригодиться, а
остальное отвезу на свалку, - сказал Джон.
Ричард кивнул.
- Мы вычеркнем его из нашей жизни, - сказал он. И, дружно
рассмеявшись, они вошли в дом, где уже пахло горячим какао.
Стивен Кинг. КРАУЧ-ЭНД
К тому времени, когда женщина наконец закончила свой рассказ, была
уже половина третьего ночи. За полицейским участком Крауч-энд протекала
небольшая безжизненная речка Тоттенхем-лейн. Лондон спал. Но, конечно же,
Лондон никогда не засыпает крепко и сны его тревожны.
Констебль Веттер закрыл тетрадь, которую исписал почти свю, пока
американка рассказывала свою странную безумную историю. Он посмотрел на
пишущую машинку и на стопку бланков на полке возле нее.
— Эта история покажется странной при утреннем свете,-- сказал констебль
Веттер.
Констебль Фарнхем пил кока-колу. Он долго молчал.
— Она — американка,-- наконец сказал он, как будто это могло объяснить
историю, которую она рассказала.
— Это дело пойдет в дальнюю картотеку,-- согласился Веттер и посмотрел
по сторонам в поисках сигареты.-- Но интересно... Фарнхем засмеялся.-- Ты
не хочешь сказать, что веришь хотя бы части этой истории?
— Я этого не говорил. Так ведь? Но ты здесь новичок.
Констебль Фарнхем сел немного ровнее. Ему было двадцать семь, и едва
ли он был виноват в том, что назначен сюда из Максвелл-хилл в северной
части города, или что Веттер, который вдвое старше его, провел все свою небогатую
событиями службу в тихой лондонской заводи, называемой Крауч-энд.
— Возможно, это так, сэр,-- сказал он,-- но, учитывая это, я все же полагаю,
что знаю часть целого, когда вижу ее... или слышу.
— Давай закурим, Фарнхем,-- сказал Веттер, немного повеселев.-- Молодец.--
Он прикурил от деревянной спички из ярко-красной металлической коробки,
погасил и бросил обгоревшую спичку в пепельницу около Фарнхема.
Сквозь плывущее облачко дыма он пристально посмотрел на Фарнхема. Его
лицо было изрезано глубокими морщинами, а нос от лопнувших прожилок был
похож на географическую карту — констебль Веттер не упускал случая выпить
свои обычные шесть банок "Харп Лагера".
— Ты думаешь, что Крауч-энд спокойное место, так ведь?
Фарнхем пожал плечами. Он полагал, что Крауч-энд был захолустьем
и, по правде говоря, скучным, как помойка.
— Да, тихое место.
— И ты прав. Это тихое место. Почти всегда засыпает к одиннадцати.
Но в Крауч-энд я видел много странного. Если бы ты пробыл здесь хотя бы половину
того, что провел я, ты бы тоже увидел свою долю странного. Прямо
здесь, в этих шести или семи кварталах, странного происходит больше, чем где
бы то ни было в Лондоне. Готов поклясться. И это говорит о многом. Мне
страшно. Поэтому я и выпиваю свою обычную дозу пива и тогда не так боюсь.
Посмотри как-нибудь на сержанта Гордона, Фарнхем, и спроси себя, почему он
совершенно седой в свои сорок лет. Или, я мог бы сказать, взгляни на Питти,
но это невозможно, правда? Питти покончил жизнь самоубийством летом 1976
года. Жаркое было лето. Это было...-- Казалось, что Веттер задумался над своими
словами.-- Тем летом было совсем плохо. Совсем плохо. Многие из нас боялись,
что... они могут прорваться.
— Кто мог прорваться? Откуда? — спросил Фарнхем. Он почувствовал,
как от презрительной улыбки приподнялись уголки его рта, он понимал, что
это далеко не вежливо, но не мог сдержать улыбки. В некотором роде, Веттер
был таким же помешанным, как и эта американка. Он всегда был немного
странным. Может быть, из-за пьянства. Потом он увидел, что Веттер за его
спиной улыбается.
— Ты думаешь, что я рехнулся,-- сказал он.
— Вовсе нет,-- запротестовал Фарнхем, тяжело вздохнув.
— Ты хороший парень,-- сказал Веттер.-- Ты не будешь протирать штаны
за этим столом здесь в участке, когда тебе будет столько же, сколько мне. Не
будешь, если останешься в полиции. Ты собираешься остаться, Фарнхем?
— Да,-- твердо сказал Фарнхем. Это было правдой. Он намеривался остаться
в полиции, даже несмотря на то, что Шейла хотела, чтобы он ушел оттуда
и работал бы в каком-нибудь другом месте, где она могла бы быть за него
спокойной. Хотя бы на сборочном заводе Форда. Мысль об этом заставляла
сжиматься все его внутренности.
— Я так и думал,-- сказал Веттер, раздавливая свой окурок.-- Это въедается
в кровь, правда? И ты мог бы продвигаться по службе. И ты закончишь ее
не в Крауч-энд. Все-таки ты не знаешь. Крауч-энд... странное место. Тебе надо
будет как-нибудь посмотреть дальнюю картотеку, Фарнхем. О, в ней много необычного...
девчонки и мальчишки убегают из дома, чтобы стать хиппи... панками,
как они теперь себя называют... мужчины, которые вышли купить пачку
сигарет и не вернулись, а когда ты видишь их жен, то понимаешь, почему... нераскрытые
поджоги... украденные сумочки... все это. Но между этими делами
происходит достаточно историй, от которых стынет кровь. А от некоторых
просто тошнит.
— Это правда? — вдруг требовательно спросил Фарнхем.
Казалось, этот вопрос не обидел Веттера. Он просто кивнул головой.
— Случаи, очень похожие на тот, который рассказала нам бедняжка
американка. Эта женщина больше не увидит своего мужа, никогда.-- Он взглянул
на Фарнхема и пожал плечами.-- Можешь верить мне или нет. Все равно,
так ведь? Эта картотека находится здесь. Мы называем ее открытой, потому
что это звучит более прилично, чем "дальняя картотека" или "картотека нераскрытых
дел". Поизучай ее, Фарнхем, поизучай.
Фарнхем ничего не сказал, но он собирался изучить ее. Мысль о том,
что была целая серия случаев, таких, как рассказала американка... вызывала
беспокойство.
— Иногда,-- сказал Веттер, беря у Фарнхема еще одну "Силк Кат",-- мне
хочется знать о пространствах, существующих в других измерениях. Писателифантасты
всегда пишут о других измерениях, правда? Ты, Фарнхем, читал когда-нибудь
фантастику?
— Нет,-- сказал Фарнхем. Он подумал, что это был какой-нибудь заранее
подготовленный розыгрыш.
— Читал когда-нибудь Лавкрафта?
— Никогда не слышал о нем.
— Так вот, этот парень Лавкрафт всегда писал о других измерениях,--
сказал Веттер, доставая коробку спичек.-- О других измерениях, которые находятся
далеко от наших. В них полно бессмертных чудовищ, которые одним
взглядом могут свести человека с ума. Жуткий вздор, правда? Если не считать
тех случаев, когда кто-то попадает туда, я думаю, что все это могло быть правдой.
Тогда, когда вокруг тишина, и стоит поздняя ночь, как сейчас, я говорю
себе, что весь наш мир, все о чем мы думаем, приятное, обыкновенное и разумное
— все это похоже на большой кожаный мяч, наполненный воздухом. Только
в некоторых местах кожа эта протерлась почти насквозь. В местах, где... где
границы очень тонкие. Понимаешь меня?
— Да,-- сказал Фарнхем. Он совсем не понимал констебля Веттера.
— И тогда я думаю, что Крауч-энд — одно из таких мест с тонкими границами.
Хайгейт — почти обычное место, с границей такой толщины, которая
должна быть между нашими и другими измерениями в Максвелл-хилл и Хайгейт,
но теперь возьми Арчвей и Финсбери-парк. Они тоже граничат с Краучэнд.
У меня есть приятели в обоих этих местах и они знают о моем... моем интересе
к некоторым явлениям, которые никоим образом не кажутся разумными.
Определенным явлениям, к которым, скажем, имеют отношения люди, без всякой
выгоды для себя сочиняющие сумасшедшие истории. Ты не спрашивал себя,
Фарнхем, зачем эта женщина рассказала нам о том, что с ней произошло, если
бы это не было правдой? — он чиркнул спичкой и взглянул поверх нее на Фарнхема.--
Красивая молодая женщина двадцати шести лет, в гостинице остались
двое детей, муж — молодой юрист, успешно ведущий свои дела в Милуоки или
где-то там еще. Какой смысл приходить сюда и рассказывать всякий бред о чудовищах?
— Не знаю,-- принужденно сказал Фарнхем.-- Но может быть...
— Себе я говорю так,-- прервал его Веттер,-- что, если бы существовали
такие места с тонкими границами, одно из них должно бы начинаться в Арчвей
и Финсбери-парк... но на самом деле, такое место находится здесь, в Крауч-энд.
И я говорю себе, не был ли это такой день, когда от границы между измерениями
не осталось ничего, кроме... пустоты? Не был ли это такой день, когда бы
даже половина из того, что рассказала нам эта женщина, могло оказаться
правдой?
Фарнхем промолчал. Он решил, что констебль Веттер, кроме того, верит
в хиромантию, френологию и розенкрейцеров.
— Почитай дальнюю картотеку,-- вставая, сказал Веттер. Раздался
хруст, когда он положил руку на поясницу и потянулся.-- Пойду подышу свежим
воздухом.
Не торопясь, он вышел. Фарнхем посмотрел ему вслед со смешанным
чувством смеха и неудовольствия. Веттер действительно рехнулся. И к тому же
он был любителем покурить чужие сигареты. В этом новом мире социализма и
благоденствующего государства сигареты доставались недешево. Он взял тетрадь
и снова начал перелистывать рассказ молодой женщины.
Да, он хотел посмотреть дальнюю картотеку.
Он решил сделать это хотя бы ради смеха.
Девушка — молодая женщина — ворвалась в полицейский участок
предыдущим вечером в четверть одиннадцатого, влажные волосы прилипли к
лицу, глаза навыкате. Она волокла за ремешок свою сумочку.
— Лонни,-- сказала она.-- О, господи, вы должны найти Лонни.
— Мы сделаем все возможное,-- сказал Веттер.-- Но вы должны рассказать
нам, кто такой Лонни.
— Он мертв,-- сказала молодая женщина.-- Я знаю, что он мертв.-- Она
заплакала. Потом начала смеяться — прямо-таки хихикать. Свою сумочку она
бросила перед собой. С ней была истерика.
В полицейском участке в этот поздний час буднего дня почти никого не
было. Сержант Реймонд слушал женщину-пакистанку, которая почти с неземным
спокойствием рассказывала, как на Хиллфилд-авеню у нее украли сумочку.
Он привстал, а констебль Фарнхем вошел из приемной, где он снимал со стены
старые плакаты (ЕСТЬ ЛИ В ВАШЕМ СЕРДЦЕ МЕСТО ДЛЯ НЕЖЕЛАННОГО
РЕБЕНКА?) и вешал новые (ШЕСТЬ ПРАВИЛ БЕЗОПАСНОЙ ЕЗДЫ
НА МОТОЦИКЛЕ НОЧЬЮ).
Веттер кивнул Фарнхему и помахал сержанту Реймонду. Реймонд, который
предпочитал работать с ворами-карманниками, не годился для работы с
истеричкой.
— Лонни! — пронзительно кричала она.-- О, господи, Лонни! Они схватили
его!
Пакистанка повернуло свое спокойное, смуглое, п
...Закладка в соц.сетях
