Рассказы

СТИВЕН КИНГ
РАССКАЗЫ
"КАДИЛЛАК" ДОЛАНА
АДОВА КОШКА
БАБУЛЯ
БОЛЬШИЕ КОЛЕСА: ЗАБАВЫ ПАРНЕЙ ИЗ ПРАЧЕЧНОЙ (МОЛОЧНИК №2)
Баллада о гибкой пуле
ВСЕМОГУЩИЙ ТЕКСТ-ПРОЦЕССОР
Восставший Каин
ГРУЗОВИК ДЯДИ ОТТО
ГРУЗОВИКИ
Газонокосильщик
Грузовик дяди Отто
ДЕДА
ДОЛГИЙ ДЖОНТ
ДОМ, КОТОРЫЙ РАСТЕТ НА ВАС
Давилка
ЖРЕБИЙ ИЕРУСАЛИМА
ЗНАЕТЕ, ОНИ КЛАССНО ИГРАЮТ
Иногда они возвращаются
КАРНИЗ
КОНЕЦ СВЕТА
КОРПОРАЦИЯ "БРОСАЙТЕ КУРИТЬ"
КРАТЧАЙШИЙ ПУТЬ ДЛЯ МИССИС ТОДД
КРАУЧ-ЭНД
КРОССОВКИ
КУКУРУЗНЫЕ ДЕТИ
КУСАЧИЕ ЗУБЫ
Компьютер богов
Кратчайший путь для Миссис Тодд
НЕ ВЫНОШУ МАЛЕНЬКИХ ДЕТЕЙ
НЕЧТО СЕРОЕ
НОЧНАЯ СМЕНА
НОЧНОЙ ЛЕТУН
Нона
ОБЕЗЬЯНА
ОСТАВШИЙСЯ В ЖИВЫХ
ПАЛЕЦ
ПАПСЯ
ПОЛЕ БОЯ
ПОСВЯЩЕНИЕ
ПОСЛЕДНЯЯ ПЕРЕКЛАДИНА
ПОСЛЕДНЯЯ СТУПЕНЬКА
Плот
ТРАГЕДИЯ ОЛАЙНИЗМА
УТРЕННЯЯ ДОСТАВКА (МОЛОЧНИК №1)
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НИКОМУ НЕ ПОДАВАЛ РУКИ
Я - ДВЕРНОЙ ПРОЕМ
ВСЕМОГУЩИЙ ТЕКСТ-ПРОЦЕССОР
На первый взгляд компьютер напоминал текст-процессор "Wang": по
крайней мере клавиатура и корпус были от "Wang"а. Присмотревшись же
внимательнее, Ричард Хагстром заметил, что корпус расколот надвое (и при
этом не очень аккуратно - похоже, его пилили ножовкой), чтобы впихнуть
чуть большую размером лучевую трубку от IBM. А вместо гибких архивных
дисков этот уродец комплектовался пластинками, твердыми как "сорокопятки",
которые Ричард слушал в детстве.
- Боже, что это такое? - спросила Лина, увидев, как он и мистер
Нордхоф по частям перетаскивают машину в кабинет Ричарда. Мистер Нордхоф
жил рядом с семьей брата Ричарда: Роджером, Белиндой и их сыном
Джонатаном.
- Это Джон сделал, - сказал Ричард. - Мистер Нордхоф говорит, что это
для меня. Похоже, это текст-процессор.
- Он самый, - сказал Нордхоф. Ему перевалило за шестьдесят, и дышал
Нордхоф с трудом. - Джон его именно так и называл, бедный парень... Может,
мы поставим эту штуку на минутку, мистер Хагстром? Я совсем выдохся.
- Конечно, - сказал Ричард и позвал сына, терзавшего электрогитару в
комнате на первом этаже, о чем свидетельствовали весьма немелодичные
аккорды. Отделывая эту комнату, Ричард планировал ее как гостиную, но сын
вскоре устроил там зал для репетиций.
- Сет! - крикнул он. - Иди помоги мне!

Сет продолжал бренчать. Ричард взглянул на мистера Нордхофа и пожал
плечами, испытывая стыд за сына и не в силах этого скрыть. Нордхоф пожал
плечами в ответ, как будто хотел сказать: "Дети... Разве можно в наш век
ждать от них чего-то хорошего?" Хотя оба знали, что от Джона, бедного
Джона Хагстрома, погибшего сына его ненормального брата, можно было ждать
только хорошее.
- Спасибо за помощь, - сказал Ричард.
- А куда еще девать время старому человеку? - пожал плечами Нордхоф.
- Хоть это я могу сделать для Джонни. Знаете, он иногда бесплатно косил
мою лужайку. Я пробовал давать ему денег, но он отказывался. Замечательный
парень. - Нордхоф все еще не мог отдышаться. - Можно мне стакан воды,
мистер Хагстром?
- Конечно. - Он сам налил воды, когда увидел, что жена даже не
поднялась из-за кухонного стола, где она читала что-то кровожадное в
мягкой обложке и ела пирожные.
- Сет! - закричал он снова. - Иди сюда и помоги нам.
Не обращая внимания на отца, Сет продолжал извлекать режущие слух
аккорды из гитары, за которую Ричард до сих пор выплачивал деньги.
Он предложил Нордхофу остаться на ужин, но тот вежливо отказался.
Ричард кивнул, снова смутившись но на этот раз скрывая свое смущение, быть
может, немного лучше. "Ты неплохой парень, Ричард, но семейка тебе
досталась, не дай бог!" - сказал как-то его друг Берни Эпштейн, и Ричард
тогда только покачал головой, испытывая такое же смущение, как сейчас. Он
действительно был "неплохим парнем". И тем не менее вот что ему досталось:
толстая сварливая жена, уверенная, что все хорошее в жизни прошло мимо нее
и что она "поставила не на ту лошадь" (этого, впрочем, она никогда не
произносила вслух), и необщительный пятнадцатилетний сын, делающий весьма
посредственные успехи в той же школе, где преподавал Ричард. Сын, который
утром, днем и ночью (в основном ночью) извлекает из гитары какие-то дикие
звуки и считает, что в жизни ему этого как-нибудь хватит.
- Как насчет пива? - спросил Ричард. Ему не хотелось отпускать
Нордхофа сразу - он надеялся услышать что-нибудь еще о Джоне.
- Пиво будет в самый раз, - ответил Нордхоф, и Ричард благодарно
кивнул.
- Отлично, - сказал он и направился на кухню прихватить пару бутылок
"Бадвайзера".
Кабинетом ему служило маленькое, похожее на сарай, строение, стоявшее
отдельно от дома. Как и гостиную, Ричард отделал ее сам. Но в отличие от
гостиной это место он считал действительно своим. Место, где можно
скрыться от женщины, ставшей ему совершенно чужой, и такого же чужого
рожденного ею сына.
Лина, разумеется, неодобрительно отнеслась к тому, что у него
появился свой угол, но помешать ему никак не могла, и это стало одной из
немногочисленных побед Ричарда. Он сознавал, что в некотором смысле Лина
"поставила не на ту лошадь": поженившись пятнадцать лет назад, они даже не
сомневались, что он вот-вот начнет писать блестящие романы, которые
принесут много денег, и скоро они станут разъезжать в "мерседесах". Но
единственный его опубликованный роман денег не принес, а критики не
замедлили отметить, что к "блестящим" его тоже отнести нельзя. Лина встала
на сторону критиков, и с этого началось их отдаление.
Работа в школе, которую они когда-то считали лишь ступенькой на пути
к славе, известности и богатству, уже в течение пятнадцати лет служила
основным источником дохода - чертовски длинная ступенька, как Ричард порой
думал. Но все же он не оставлял свою мечту. Он писал рассказы, иногда
статьи и вообще был на хорошем счету в Писательской гильдии. Своей пишущей
машинкой Ричард зарабатывал до 5000 долларов в год, и, как бы Лина ни
ворчала, он заслуживал своего собственного кабинета, тем более что сама
она работать отказывалась.
- Уютное местечко, - сказал Нордхоф, окидывая взглядом маленькую
комнатку с набором разнообразных старомодных снимков на стенах.
Дисплей беспородного текст-процессора разместился на столе поверх
самогО процессорного блока. Старенькую электрическую пишущую машинку
"Оливетти" Ричард временно поставил на один из картотечных шкафов.
- Оно себя оправдывает, - сказал Ричард, потом кивнул в сторону
текст-процессора. - Вы полагаете, эта штука будет работать? Джону было
всего четырнадцать.
- Видок у нее, конечно, неважный, а?
- Да уж, - согласился Ричард.
Нордхоф рассмеялся.
- Вы еще и половины не знаете, - сказал он. - Я заглянул сзади в
дисплейный блок. На одних проводах маркировка IBM, на других - Radio
Shack. Внутри почти целиком стоит телефонный аппарат Western Electric. И
хотите верьте, хотите нет, микромоторчик из детского электроконструктора.

- Он отхлебнул пива и добавил, видимо, только что вспомнив. - Пятнадцать.
Ему совсем недавно исполнилось пятнадцать. За два дня до катастрофы. - Он
замолчал, потом тихо повторил, глядя на свою бутылку пива. - Пятнадцать.
- Из детского конструктора? - удивленно спросил Ричард, взглянув на
старика.
- Да. У Джона был такой набор лет... э-э.. наверное с шести. Я сам
подарил ему на рождество. Он уже тогда сходил с ума по всяким приборчикам.
Все равно каким, а уж этот набор моторчиков, я думаю, ему понравился.
Думаю, да. Он берег его почти десять лет. Редко у кого из детей это
получается, мистер Хагстром.
- Пожалуй, - сказал Ричард, вспоминая ящики игрушек Сета, выброшенные
им за все эти годы, игрушек ненужных, забытых или бездумно сломанных,
потом взглянул на текст-процессор. - Значит, он не работает?
- Наверно, стоит сначала попробовать, - сказал Нордхоф. - Мальчишка
был почти гением во всяких электрических делах.
- Думаю, вы преувеличиваете. Я знаю, что он разбирался в электронике
и что он получил приз на технической выставке штата, когда учился только в
шестом классе...
- Соревнуясь с ребятами гораздо старше его, причем некоторые из них
уже закончили школу, - добавил Нордхоф. - Так по крайней мере говорила его
мать.
- Так оно и было. Мы все очень гордились им. - Здесь Ричард немного
покривил душой: гордился он, гордилась мать Джона, но отцу Джона было
абсолютно на все наплевать. - Однако проекты для технической выставки и
самодельный гибрид текст-процессора... - Он пожал плечами.
Нордхоф поставил свою бутылку на стол и сказал:
- В пятидесятых годах один парнишка из двух консервных банок из-под
супа и электрического барахла, стоившего не больше пяти долларов,
смастерил атомный ускоритель. Мне об этом Джон рассказывал. И еще он
говорил, что в каком-то захудалом городишке в Нью-Мексико один парень
открыл тахионы - отрицательные частицы, которые, предположительно,
движутся по времени в обратном направлении, - еще в 1954 году. А в
Уотербери, что в Коннектикуте, одиннадцатилетний мальчишка сделал бомбу из
целлулоида, который он соскреб с колоды игральных карт, и взорвал пустую
собачью будку. Детишки, особенно те, которые посообразительней, иногда
такое могут выкинуть, что только диву даешься.
- Может быть. Может быть.
- В любом случае это был прекрасный мальчуган.
- Вы ведь любили его немного, да?
- Мистер Хагстром, - сказал Нордхоф. - Я очень его любил. Он был
по-настоящему хорошим ребенком.
И Ричард задумался о том, как это странно, что его брата (страшная
дрянь, начиная с шести лет) судьба наградила такой хорошей женой и
отличным умным сыном. Он же, который всегда старался быть мягким и
порядочным (что значит "порядочный" в нашем сумасшедшем мире?), женился на
Лине, превратившейся в молчаливую неопрятную бабу, и получил от нее Сета.
Глядя в честное усталое лицо Нордхофа, он поймал себя на том, что пытается
понять, почему так получилось и какова здесь доля его вины, в какой
степени случившееся - результат его собственного бессилия перед судьбой?
- Да, - сказал Ричард. - Хорошим.
- Меня не удивит, если эта штука заработает, - сказал Нордхоф. -
Совсем не удивит.
Когда Нордхоф ушел, Ричард Хагстром воткнул вилку в розетку и включил
текст-процессор. Послышалось гудение, и он подумал, что сейчас на экране
появятся буквы IBM. Буквы не появились. Вместо них, словно голос из
могилы, выплыли из темноты экрана призрачные зеленые слова:
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ДЯДЯ РИЧАРД! ДЖОН.
- Боже, - прошептал Ричард, как подкошенный опустившись на стул.
Его брат, жена брата и их сын две недели назад возвращались из
однодневной поездки за город. Машины вел пьяный Роджер. Пил он практически
каждый день, но на этот раз удача ему изменила, и он, не справившись со
своим старым пыльным фургоном, сорвался с почти стофутового обрыва. Машина
загорелась. Джону было четырнадцать лет, нет - пятнадцать. Старик сказал,
что ему исполнилось пятнадцать за два дня до катастрофы. Еще три года - и
он бы освободился из-под власти этого неуклюжего глупого медведя. Его день
рождения... И скоро наступит мой.
Через неделю. Джон приготовил ему в подарок текст-процессор.
От этого Ричарду почему-то стало не по себе, и он даже не мог
сказать, почему именно. Он протянул было руку, чтобы выключить машину, но
остановился.
"Какой-то парнишка смастерил атомный ускоритель из двух консервных
банок и автомобильного электрооборудования стоимостью в пять долларов.
Ну-ну. А еще в нью-йоркской канализации полно крокодилов, и ВВС США
прячут где-то в Небраске замороженное тело пришельца. Чушь! Хотя, если
честно, то, может быть, я не хочу быть уверенным в этом на сто процентов".

Он встал, обошел машину и заглянул внутрь через прорези на задней
крышке дисплейного блока. Все, как Нордхоф и говорил: провода "Raio Shack.
Made in Taiwan", провода "Western Electric", "westtrecs" и "Electric Set"
[детский конструктор] с маленькой буквой 'R', обведенной кружочком. Потом
он заметил еще кое-что, что Нордхоф или не разглядел, или не захотел
упоминать: трансформатор "Lionel train" [игрушечная железная дорога],
облепленный проводами будто невеста Франкенштейна.
- Боже, - сказал он, рассмеявшись, и почувствовал, что на самом деле
близок к слезам. - Боже, Джонни, что ты такое создал?
Но ответ он знал сам. Он уже давно мечтал о текст-процессоре, говорил
об этом постоянно и, когда саркастические насмешки Лины стали совсем
невыносимы, поделился своей мечтой с Джоном.
- Я мог бы писать быстрее, мигом править и выдавать больше материала,
- сказал он Джону однажды прошлым летом, и мальчишка посмотрел на него
своими серьезными голубыми глазами, умными, но из-за увеличивающих стекол
очков всегда настороженными и внимательными. - Это было бы замечательно...
Просто замечательно.
- А почему ты тогда не возьмешь себе такой процессор, дядя Рич?
- Видишь ли, их, так сказать, не раздают даром, - улыбнулся Ричард. -
Самая простая модель "Radio Shack" стоит около трех тысяч. Есть и еще
дороже. До восемнадцати тысяч долларов.
- Может быть, я сам сделаю тебе текст-процессор, - заявил Джон.
- Может быть, - сказал тогда Ричард, похлопав его по спине, и до
звонка Нордхофа он больше об этом разговоре не вспоминал.
Провода от детского электроконструктора.
Трансформатор "Lionel train".
Боже!
Он вернулся к экрану дисплея, собравшись выключить текст-процессор,
словно попытка написать что-нибудь в случае неудачи могла как-то очернить
серьезность замысла его хрупкого обреченного на смерть племянника.
Вместо этого Ричард нажал на клавиатуре клавишу "EXECUTE", и по спине
у него пробежали маленькие холодные мурашки. "EXECUTE" [казнить, а также
исполнить, выполнить] - если подумать, странное слово. н не отождествлял
его с писанием, слово ассоциировалось скорее с газовыми камерами,
электрическим стулом и, может быть, пыльными старыми фургонами, слетающими
с дороги в пропасть.
"EXECUTE".
Процессорный блок гудел громче, чем любой из тех, что ему доводилось
слышать, когда он приценивался к текст-процессорам в магазинах. Пожалуй,
он даже ревел. "Что там в блоке памяти, Джон? - подумал Ричард. - Диванные
пружины? Трансформаторы от детской железной дороги? Консервные банки
из-под супа?" Снова вспомнились глаза Джона, его спокойное, с тонкими
чертами лицо. Наверно, это неправильно, может быть, даже ненормально - так
ревновать чужого сына к его отцу.
"Но он должен был быть моим. Я всегда знал это, и, думаю, он тоже
знал". Белинда, жена Роджера... Белинда, которая слишком часто носила
темные очки в облачные дни. Большие очки, потому что синяки под глазами
имели отвратительное свойство расплываться. Но бывая у них, он иногда
смотрел на нее, тихий и внимательный, подавленный громким хохотом Роджера,
и думал почти то же самое: "Она должна была быть моей".
Эта мысль пугала, потому что они с братом оба знали Белинду в старших
классах и оба назначали ей свидания. У них с Роджером два года разницы, а
Белинда была как раз между ними: на год старше Ричарда и на год моложе
Роджера. Ричард первый начал встречаться с девушкой, которая впоследствии
стала матерью Джона, но вскоре вмешался Роджер, который был старше и
больше, Роджер, который всегда получал то, что хотел, Роджер, который мог
избить, если попытаешься встать на его пути.
"Я испугался. Испугался и упустил ее. Неужели это было так? Боже,
ведь действительно так. Я хотел, чтобы все было по-другому, но лучше не
лгать самому себе о таких вещах, как трусость. И стыд".
А если бы все оказалось наоборот? Если бы Лина и Сет были семьей его
никчемного брата, а Белинда и Джон - его собственной, что тогда? И как
должен реагировать думающий человек на такое абсурдно сбалансированное
предложение? Рассмеяться? Закричать? Застрелиться?
"Меня не удивит, если он заработает. Совсем не удивит".
"EXECUTE".
Пальцы его забегали по клавишам. Он поднял взгляд - на экране плыли
зеленые буквы:
"МОЙ БРАТ БЫЛ НИКЧЕМНЫМ ПЬЯНИЦЕЙ".
Буквы плыли перед глазами, и неожиданно он вспомнил об игрушке,
которую ему купили в детстве. Она называлась "Волшебный шар". Ты задавал
ему какой-нибудь вопрос, на который можно ответить "да" или "нет", затем
переворачивал его и смотрел, что он посоветует. Расплывчатые, но тем не
менее завораживающие и таинственные ответы состояли из таких фраз, как
"Почти наверняка", "Я бы на это не рассчитывал", "Задай этот вопрос
позже".

Однажды Роджер из ревности или зависти отобрал у Ричарда игрушку и
изо всех сил бросил ее об асфальт. Игрушка разбилась и Роджер засмеялся.
Сидя в своем кабинете, прислушиваясь к странному прерывистому гудению
процессора, собранного Джоном, Ричард вспомнил, что он тогда упал на
тротуар, плача и все еще не веря в то, что брат с ним так поступил.
- Плакса! Плакса! Ах, какая плакса! - дразнил его Роджер. - Это всего
лишь дрянная дешевая игрушка, Риччи. Вот посмотри, там только вода и
маленькие карточки.
- Я скажу про тебя! - закричал Ричард что было сил. Лоб его горел, он
задыхался от слез возмущения. - Я скажу про тебя, Роджер! Я все расскажу
маме!
- Если ты скажешь, я сломаю тебе руку, - пригрозил Роджер. По его
леденящей улыбке Ричард понял, что это не пустая угроза. И ничего не
сказал.
"МОЙ БРАТ БЫЛ НИКЧЕМНЫМ ПЬЯНИЦЕЙ".
Из чего бы ни состоял этот текст-процессор, но он выводил слова на
экран. Оставалось еще посмотреть, будет ли он хранить информацию в памяти,
но все же созданный Джоном гибрид из клавиатуры "Wang" и дисплея "IBM"
работал. Совершенно случайно он вызвал у него довольно неприятные
воспоминания, но в этом Джон уже не виноват.
Ричард оглядел кабинет и остановил взгляд на одной фотографии,
которую он не выбирал для кабинета сам и не любил. Большой студийный
фотопортрет Лины, ее подарок на рождество два года назад. "Я хочу, чтобы
ты повесил его у себя в кабинете", - сказала она, и, разумеется, он так и
сделал. С помощью этого приема она, очевидно, собиралась держать его в
поле зрения даже в свое отсутствие. "Не забывай, Ричард. Я здесь. Может
быть, я и "поставила не на ту лошадь", но я здесь. Советую тебе помнить об
этом".
Портрет с его неестественными тонами никак не уживался с любимыми
репродукциями Уистлера, Хоумера и Уайета. Глаза Лины были полуприкрыты
веками, а тяжелый изгиб ее пухлых губ застыл в неком подобии улыбки. "Я
еще здесь, Ричард, - словно говорила она. - И никогда об этом не забывай".
Ричард напечатал:
"ФОТОГРАФИЯ МОЕЙ ЖЕНЫ ВИСИТ НА ЗАПАДНОЙ СТЕНЕ КАБИНЕТА".
Он взглянул на появившийся на экране текст. Слова нравились ему не
больше, чем сам фотопортрет, и он нажал клавишу "ВЫЧЕРКНУТЬ". Слова
исчезли, и на экране не осталось ничего, кроме ровно пульсирующего
курсора.
Ричард взглянул на стену и увидел, что портрет жены тоже исчез.
Очень долго он сидел, не двигаясь - во всяком случае, ему показалось,
что долго, - и смотрел на то место, где только что висел портрет. Из
оцепенения, вызванного приступом шокового недоумения, его вывел запах
процессорного блока. Запах, который он помнил с детства так же отчетливо,
как то, что Роджер разбил "Волшебный шар", потому что игрушка принадлежала
ему, Ричарду. Запах трансформатора от игрушечной железной дороги. Когда
появляется такой запах, нужно отключить трансформатор, чтобы он остыл.
Он выключит его.
Через минуту.
Ричард поднялся, чувствуя, что ноги его стали словно ватные, и
подошел к стене. Потрогал пальцами обивку. Портрет висел здесь, прямо
здесь. Но теперь его не было, как не было и крюка, на котором он держался.
Не было даже дырки в стене, которую он просверлил под крюк.
Исчезло все.
Мир внезапно потемнел, и он двинулся назад, чувствуя, что сейчас
потеряет сознание, но удержался, и окружающее вновь обрело ясные
очертания.
Ричард оторвал взгляд от того места на стене, где недавно висел
портрет Лины, и посмотрел на собранный его племянником текст-процессор.
"Вы удивитесь, - услышал он голос Нордхофа, - вы удивитесь, вы
удивитесь... Уж если какой-то мальчишка в пятидесятых годах открыл
частицы, которые движутся назад во времени, то вы наверняка удивитесь,
осознав, что мог сделать из кучи бракованных элементов от
текст-процессора, проводов и электродеталей ваш гениальный племянник. Вы
так удивитесь, тут даже с ума можно сойти..."
Запах трансформатора стал гуще, сильнее, и из решетки на задней
стенке дисплея поплыл дымок. Гудение процессора тоже усилилось. Следовало
выключить машину, потому что как бы Джон ни был умен, у него, очевидно,
просто не хватило времени отладить установку до конца.
Знал ли он, что делал?
Чувствуя себя так, словно он продукт его же собственного воображения,
Ричард сел перед экраном и напечатал:
ПОРТРЕТ МОЕЙ ЖЕНЫ ВИСИТ НА СТЕНЕ.
Секунду он смотрел на предложение, затем перевел взгляд обратно на
клавиатуру и нажал клавишу "EXECUTE".
Посмотрел на стену.

Портрет Лины висел там же, где и всегда.
- Боже, - прошептал он. - Боже мой...
Ричард потер рукой щеку, взглянул на экран (на котором опять не
осталось ничего, кроме курсора) и напечатал:
НА ПОЛУ НИЧЕГО НЕТ
Затем нажал клавишу "ВСТАВКА" и добавил:
КРОМЕ ДЮЖИНЫ ДВАДЦАТИДОЛЛАРОВЫХ ЗОЛОТЫХ МОНЕТ В МАЛЕНЬКОМ ПОЛОТНЯНОМ
МЕШОЧКЕ.
И нажал "EXECUTE".
На полу лежал маленький, затянутый веревочкой мешочек из белого
полотна. Надпись, выведенная выцветшими чернилами на мешочке, гласила:
"Walls fargo" "один из крупных американских банков".
- Боже мой, - произнес Ричард не своим голосом. - Боже мой, боже
мой...
Наверное, он часами взывал бы к спасителю, не начни текст-процессор
издавать периодическое "бип" и не вспыхни в верхней части экрана
пульсирующая надпись: "ПЕРЕГРУЗКА".
Ричард быстро все выключил и выскочил из кабинета, словно за ним
гнались черти.
Но на бегу он подхватил с пола маленький завязанный мешочек и сунул
его в карман брюк.
Набирая в тот вечер номер Нордхофа, Ричард слышал, как в ветвях
деревьев за окнами играет на волынке свою протяжную заунывную музыку
холодный ноябрьский ветер. Внизу репетирующая группа Сета старательно
убивала мелодию Боба Сигера. Лина отправилась в "Деву Марию" играть в
бинго.
- Машина работает? - спросил Нордхоф.
- Работает, - ответил Ричард. Он сунул руку в карман и достал
тяжелую, тяжелее часов "Родекс", монету. На одной стороне красовался
суровый профиль орла. И дата: 1871. - Работает так, что вы не поверите.
- Ну почему же, - ровно произнес Нордхоф. - Джон был талантливым
парнем и очень вас любил, мистер Хагстром. Однако будьте осторожны.
Ребенок, даже самый умный, остается ребенком. Он не может правильно
оценить свои чувства. Вы понимаете, о чем я говорю?
Ричард ничего не понимал. Его лихорадило и обдавало жаром. Цена на
золото, судя по газете за тот день, составляла 514 долларов за унцию.
Взвесив монеты на своих почтовых весах, он определил, что каждая из ни
вести около четырех с половиной унций и при нынешних ценах они стоят 27756
долларов. Впрочем, если продать их коллекционерам, можно получить раза в
четыре больше.
- Мистер Нордхоф, вы не могли бы ко мне зайти? Сегодня? Сейчас?
- Нет, - ответил Нордхоф. - Я не уверен, что мне этого хочется,
мистер Хагстром. Думаю, это должно остаться между вами и Джоном.
- Но...
- Помните только, что я вам сказал. Ради бога, будьте осторожны. -
Раздался щелчок. Нордхоф положил трубку.
Через полчаса Ричард вновь очутился в кабинете перед
текст-процессором. Он потрогал пальцем клавишу "ВКЛ/ВЫКЛ", но не решился
включить машину. Когда Нордхоф сказал во второй раз, он наконец услышал.
"Ради бога, будьте осторожны". Да уж. С машиной, которая способна на
такое, осторожность не повредит...
Как машина это делает?
Он и представить себе не мог. Может быть, поэтому ему легче было
принять на веру столь невероятную сумасшедшую ситуацию. Он преподавал
английский и немного писал, к технике же не имел никакого отношения, и вся
его жизнь представляла собой историю непонимания того, как работает
фонограф, двигатель внутреннего сгорания, телефон или механизм для слива
воды в туалете. Он всегда понимал, как пользоваться, но не как действует.
Впрочем, есть ли тут какая-нибудь разница, за исключением глубины
понимания?
Ричард включил машину, и на экране, как в первый раз, возникли слова:
"С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ДЯДЯ РИЧАРД! ДЖОН". Он нажал "EXECUTE", и
поздравление исчезло.
"Машина долго не протянет", - неожиданно осознал он. Наверняка ко дню
гибели Джон не закончил работу, считая, что время еще есть, поскольку до
дядиного дня рождения целых три недели...
Но время ускользнуло от Джона, и теперь этот невероятный
текст-процессор, способный вставлять в реальный мир новые вещи и стирать
старые, пахнет, как горелый трансформатор, и начинает дымить через минуту
после включения. Джон не успел его отладить. Он...
"...был уверен, что время еще есть?"
Нет. Ричард знал, что это не так. Спокойное внимательное лицо Джона,
серьезные глаза за толстыми стеклами очков... В его взгляде не
чувствовалось уверенности в будущем, веры в надежность времени. Какое
слово пришло ему сегодня в голову? _О_б_р_е_ч_е_н_н_ы_й. Оно действительно
подходило Джону, именно это слово. Ореол обреченности, нависшей над ним,
казался таким ощутимым, что Ричарду иногда неудержимо хотелось обнять его,
прижать к себе, развеселить, сказать, что не все в жизни кончается плохо и
не все хорошие люди умирают молодыми.

Затем он вспомнил, как Роджер изо всей силы швырнул его "Волшебный
шар" об асфальт, вспомнил, снова услышав треск разбившегося пластика и
увидев, как вытекшая из шара "волшебная" жидкость - всего лишь вода -
сбегает ручейком по тротуару. И тут же на эту картину наложилось
изображение собранного по частям фургона Роджера с надписью на боку
"Хагстром. Доставка грузов". Фургон срывался с осыпающейся пыльной скалы и
падал, с негромким отвратительным скрежетом ударяясь капотом о камни. Не
желая того, Ричард увидел, как лицо жены его брата превращается в месиво
из крови и костей. Увидел, как Джон горит в обломках, кричит, начинает
чернеть...
Ни уверенности, ни надежды. От Джона всегда исходило ощущение
ускользающего времени. И в конце концов время действительно от него
ускользнуло.
- Что все это может означать? - пробормотал Ричард, глядя на пустой
экран.
Как бы на этот вопрос ответил "Волшебный шар"? "Спросите позже"?
"Результат не ясен"? Или "Наверняка"?
Процессор снова загудел громче и теперь раньше, чем в первый раз,
когда Ричард включил машину после полудня. Уже чувствовался горячий запах
трансформатора, который Джон запихал в дисплейный блок.
Волшебная машина желаний.
Текст-процессор богов.
Может, Джон именно это и хотел подарить ему на день рождения?
Достойный космического века эквивалент волшебной лампы или колодца
желаний?
Он услышал, как открылась от удара дверь, ведущая из дома во двор, и
тут же до него донеслись голоса Сета и остальных членов группы. Слишком
громкие, хриплые голоса.
- А где твой старик, Сет? - спросил один из них.
- Наверно, как всегда, корпит в своей конуре, - ответил Сет. - Я
думаю, что... - Свежий порыв ветра унес конец фразы, но не справился со
взрывом общего издевательского хохота.
Прислушиваясь к их голосам, Ричард сидел, чуть склонив голову набок,
потом неожиданно принялся печатать:
МОЙ СЫН СЕТ РОБЕРТ ХАГСТРОМ.
Палец его замер над клавишей "ВЫЧЕРКНУТЬ".
"Что ты делаешь?! - кричал его мозг. - Это всерьез? Ты хочешь убить
своего собственного сына?"
- Но что-то же он там делает? - спросил кто-то из приятелей Сета.
- Недоумок хренов! - ответил Сет. - Можешь спросить у моей матери,
она тебе скажет. Он...
"Я не хочу убивать его. Я хочу его ВЫЧЕРКНУТЬ".
- ...никогда не сделал ничего толкового, кроме...
Слова МОЙ СЫН СЕТ РОБЕРТ ХАГСТРОМ исчезли с экрана.
И вместе с ними исчез доносившийся с улицы голос Сета.
Ни звука не доносилось теперь оттуда, кроме шума холодного
ноябрьского ветра, продолжавшего мрачно рекламировать приближение зимы.
Ричард выключил текст-процессор и вышел на улицу. У въезда на участок
было пусто. Лидер-гитарист группы Норм (фамилию Ричард не помнил)
разъезжал в старом зловещего вида фургоне, в котором во время своих редких
выступлений группа перевозила аппаратуру. Теперь фургон исчез. Сейчас он
мог быть в каком угодно месте, мог ползти где-нибудь по шоссе или стоять
на стоянке у какой-нибудь грязной забегаловки, где продают гамбургеры, и
Норм мог быть где угодно, и басист Дэви с пугающими пустыми глазами и
болтающейся в мочке уха булавкой, и ударник с выбитыми передними зубами...
Они могли быть где угодно, но только не здесь, потому что здесь нет Сета и
никогда не было.
Сет ВЫЧЕРКНУТ.
- У меня нет сына, - пробормотал Ричард. Сколько раз он видел эту
мелодраматическую фразу в плохих романах? Сто? Двести? Она никогда не
казалась ему правдивой. Но сейчас он сказал чистую правду.
Ветер дунул с новой силой, и Ричарда неожиданно скрутил, согнул
вдвое, лишил дыхания резкий приступ колик.
Когда его отпустило, он двинулся к дому.
Прежде всего он заметил6 что в холле не валяются затасканные
кроссовки - их было у Сета четыре пары, и он ни в какую не соглашался
выбросить хотя бы одну. Ричард прошел к лестнице и провел рукой по
перилам. В возрасте десяти лет Сет вырезал на перилах свои инициалы. В
десять лет уже положено понимать, что можно делать и чего нельзя, но Лина,
несмотря на это, не разрешила Ричард его наказывать. Эти перила Ричард
делал сам почти целое лето. Он спиливал, шкурил, полировал изуродованное
место заново, но призраки букв все равно оставались.
Теперь же они исчезли.
Наверх. Комната Сета. Все чисто, аккуратно и необжито, сухо и
обезличено. Вполне можно повесить на дверной ручке табличку "Комната для
гостей".

Вниз. Здесь Ричард задержался дольше. Змеиное сплетение проводов
исчезло, усилители и микрофоны исчезли, ворох деталей от магнитофона,
который Сет постоянно собирался "наладить" (ни усидчивостью, ни умением,
присущими Джону, он не обладал), тоже исчез. Вместо этого в комнате
заметно ощущалось глубокое (и не особенно приятное) влияние личности Лины:
тяжелая вычурная мебель, плюшевые гобелены на стенах (на одном была сцена
"Тайной вечери", где Христос больше походил на Уэйна Ньютона; на другом -
олень на фоне аляскинского пейзажа) и вызывающе яркий, как артериальная
кровь, ковер на полу. Следов того, что когда-то в этой комнате обитал
подросток по имени Сет Хагстром, не осталось никаких. Ни в этой комнате,
ни в какой другой.
Ричард все еще стоял у лестницы и оглядывался вокруг, когда до него
донесся шум подъезжающей машины.
"Лина, - подумал он, испытав лихорадочный приступ чувства вины. -
Лина вернулась с игры... Что она скажет, когда увидит, что Сет исчез?
Что?.."
"Убийца! - представился ему ее крик. - Ты убил моего мальчика!"
Но ведь он не убивал...
- Я его ВЫЧЕРКНУЛ, - пробормотал он и направился на кухню встречать
жену.
Лина стала толще.
Играть в бинго уезжала женщина, весившая около ста восьмидесяти
фунтов. Вернулась же бабища весом по крайней мере в триста, а может, и
больше. Чтобы пройти в дверь, ей пришлось даже чуть повернуться. Под
синтетическими брюками цвета перезревших оливок колыхались складками
слоновьи бедра. Кожа ее, лишь болезненно желтая три часа назад, приобрела
теперь совершенно нездоровый бледный оттенок. Даже не будучи врачом,
Ричард понимал, что это свидетельствует о серьезном расстройстве печени и
грядущих сердечных приступах. Глаза, полуприкрытые тяжелыми веками,
глядели на него ровно и презрительно.
В одной пухлой и дряблой руке она держала полиэтиленовый пакет с
огромной индейкой, которая скользила и переворачивалась там, словно
обезображенное тело самоубийцы.
- На что ты так уставился, Ричард? - спросила она.
"На тебя, Лина. Я уставился на тебя. Потому что ты стала вот такой в
этом мире, где мы не завели детей. Такой ты стала в мире, где тебе нЕкого
любить, какой бы отравленной ни была твоя любовь. Вот как Лина выглядит в
мире, где в нее вошло все и не вышло ничего. На тебя, Лина, я уставился,
на тебя".
- Эта птица, Лина... - выдавил он наконец. - В жизни я не видел такой
огромной индейки.
- Ну и что ты стоишь, смотришь на нее, как идиот? Лучше бы помог!
Он взял у Лины индейку и положил ее на кухонный стол, ощущая
исходящие от нее волны безрадостного холода. Замороженная птица
перекатилась на бок с таким звуком, словно в пакете лежал кусок дерева.
- Не сюда! - прикрикнула Лина раздраженно и указала на дверь
кладовой. - Сюда она не влезет. Засунь ее в морозильник!
- Извини, - пробормотал Ричард. Раньше у них не было отдельного
морозильника. В том мире, в котором они жили с Сетом.
Он взял пакет и отнес в кладовую, где в холодном белом свете
флюоресцентной лампы стоял похожий на белый гроб стоял морозильник
"Амина". Положив индейку внутрь рядом с замороженными тушками других птиц
и зверей, он вернулся на кухню. Лина достала из буфета банку шоколадных
конфет с начинкой и принялась методично уничтожать их одну за другой.
- Сегодня была игра в честь Дня Благодарения, - сказала она. - Мы
устроили ее на семь дней раньше, потому что на следующей неделе отцу
Филлипсу нужно ложиться в больницу вырезать желчный пузырь. Я выиграла
главный приз.
Она улыбнулась, показав зубы, перепачканные шоколадом и ореховым
маслом.
- Лина, ты когда-нибудь жалеешь, что у нас нет детей? - спросил
Ричард.
Она посмотрела на него так, словно он сошел с ума.
- На кой черт мне такая обуза? - ответила она вопросом на вопрос и
поставила оставшиеся полбанки конфет обратно в буфет. - Я ложусь спать. Ты
идешь или опять будешь сидеть над пишущей машинкой?
- Пожалуй, еще посижу, - сказал он на удивление спокойным голосом. -
Я недолго.
- Этот хлам работает?
- Что?.. - Он тут же понял, о чем она, и ощутил новую вспышку вины.
Она знала о текст-процессоре, конечно же, знала. То, что он ВЫЧЕРКНУЛ
Сета, никак не повлияло на Роджера и судьбу его семьи. - Э-э... Нет. Не
работает.
Она удовлетворенно кивнула.

- Этот твой племянник... Вечно голова в облаках. Весь в тебя, Ричард.
Если бы ты не был таким тихоней, я бы, может быть, подумала, что это твоя
работа пятнадцатилетней давности. - Она рассмеялась неожиданно громко -
типичный смех стареющей циничной опошлившейся бабы, - и он едва сдержался,
чтобы не ударить ее. Затем на его губах возникла улыбка, тонкая и такая же
белая и холодная, как морозильник, появившийся в этом мире вместо Сета.
- Я недолго, - повторил он. - Нужно кое-что записать.
- Почему бы тебе не написать рассказ, за который дадут Нобелевскую
премию или еще что-нибудь в этом роде? - безразлично спросила она. Доски
пола скрипели и прогибались под ней, когда она, колыхаясь, шла к лестнице.
- Мы все еще должны за мои очки для чтения. И кроме того, просрочен платеж
за "Бетамакс" "марка видеомагнитофона". Когда ты, наконец, сделаешь хоть
немного денег, черт побери?
- Я не знаю, Лина, - сказал Ричард. - Но сегодня у меня есть хорошая
идея. Действительно хорошая.
Лина обернулась и посмотрела на него, собираясь сказать что-то
саркастическое, что-нибудь вроде того, что хотя ни от одной его хорошей
идеи еще никогда не было толка, она, мол, до сих пор его не бросила. Не
сказала. Может быть, что-то в улыбке Ричарда остановило ее, и она молча
пошла наверх. Ричард остался стоять, прислушиваясь к ее тяжелым шагам. По
лбу катился пот. Он чувствовал одновременно и слабость, и какое-то
возбуждение.
Потом Ричард повернулся и, выйдя из дома, двинулся к своему кабинету.
На этот раз процессор, как только он включил его, не стал гудеть или
реветь, а хрипло прерывисто завыл. И почти сразу из корпуса дисплейного
блока запахло горящей обмоткой трансформатора, а когда он нажал клавишу
"EXECUTE", убирая с экрана поздравление, блок задымился.
"Времени осталось мало, - пронеслось у него в голове. - Нет...
Времени просто не осталось. Джон знал это, и теперь я тоже знаю".
Нужно было что-то выбирать: либо вернуть Сета, нажав клавишу
"ВСТАВИТЬ" (он не сомневался, что это можно сделать с такой же легкостью,
как он сделал золотые монеты), либо завершить начатое.
Запах становился все сильнее, все тревожнее. Еще немного, и загорится
мигающее слово "ПЕРЕГРУЗКА".
Он напечатал:
МОЯ ЖЕНА АДЕЛИНА МЕЙБЛ УОРРЕН ХАГСТРОМ.
Нажал клавишу "ВЫЧЕРКНУТЬ".
Напечатал:
У МЕНЯ НИКОГО НЕТ
И в верхнем правом углу экрана замигали слова:
ПЕРЕГРУЗКА ПЕРЕГРУЗКА ПЕРЕГРУЗКА
"Я прошу тебя. Пожалуйста, дай мне закончить. Пожалуйста,
пожалуйста..."
Дым, вьющийся из решетки видеоблока, стал совсем густым и серым.
Ричард взглянул на ревущий процессор и увидел, что оттуда тоже валит дым,
а за дымовой пеленой, где-то внутри, разгорается зловещее красное пятнышко
огня.
"Волшебный шар", скажи, я буду здоров, богат и умен? Или я буду жить
один и, может быть, покончу с собой от тоски? Есть ли у меня еще время?"
"Сейчас не знаю, задай этот вопрос позже".
Но "позже" уже не будет.
Ричард нажал "ВСТАВИТЬ", и весь экран, за исключением лихорадочно,
отрывисто мелькающего теперь слова "ПЕРЕГРУЗКА", погас.
Он продолжал печатать:
КРОМЕ МОЕЙ ЖЕНЫ БЕЛИНДЫ И МОЕГО СЫНА ДЖОНАТАНА.
"Пожалуйста. Я прошу".
Он нажал "EXECUTE", и экран снова погас.
Казалось, целую вечность на экране светилось только слово
"ПЕРЕГРУЗКА", мигавшее теперь так часто, что почти не пропадало, словно
компьютер зациклился на одной этой команде. Внутри процессора что-то
щелкало и шкворчало. Ричард застонал, но в этот момент из темноты экрана
таинственно выплыли зеленые буквы:
У МЕНЯ НИКОГО НЕТ КРОМЕ МОЕЙ ЖЕНЫ БЕЛИНДЫ И МОЕГО СЫНА ДЖОНАТАНА.
Ричард нажал "EXECUTE" дважды.
"Теперь, - подумал он, - я напечатаю: "ВСЕ НЕПОЛАДКИ В ЭТОМ
ТЕКСТ-ПРОЦЕССОРЕ БЫЛИ УСТРАНЕНЫ ЕЩЕ ДО ТОГО, КАК МИСТЕР НОРДХОФ ПРИВЕЗ ЕГО
СЮДА". Или: "У МЕНЯ ЕСТЬ ИДЕИ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ НА ДВА ДЕСЯТКА
БЕСТСЕЛЛЕРОВ". Или: "МОЯ СЕМЬЯ ВСЕГДА БУДЕТ ЖИТЬ СЧАСТЛИВО". Или..."
Он ничего не напечатал. Пальцы его беспомощно повисли над
клавиатурой, когда он почувствовал, в буквальном смысле почувствовал, как
все его мыли застыли неподвижно, словно словно автомашины, затертые в
самом худшем за всю историю существования двигателей внутреннего сгорания
манхэттенском автомобильном заторе.
Неожиданно экран заполнился словами: ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА -
ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА -
ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА -
ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗКА - ПЕРЕГРУЗ...

Что-то громко щелкнуло, и процессор взорвался. Из блока метнулось и
тут же опало пламя. Ричард откинулся на стуле, закрыв лицо руками на
случай, если если взорвался дисплей, но экран просто погас.
Ричард продолжал сидеть, глядя в темную пустоту экрана.
"Сейчас не уверен, задай этот вопрос позже".
- Папа?
Он повернулся на стуле. Сердце его стучало так сильно, что, казалось,
вот-вот вырвется из груди.
На пороге кабинета стоял Джон. Джон Хагстром. Лицо его осталось почти
таким же, хотя какое-то чуть заметное отличие все же было. Может быть,
подумал Ричард, разница в отцовстве. А может, в глазах Джона просто нет
этого настороженного выражения, усиливаемого очками с толстыми стеклами.
(Ричард заметил, что вместо уродливых очков в штампованной пластиковой
оправе, которые Роджер всегда покупал ему, потому что они стоили на 15
долларов дешевле, Джон носил теперь другие - с изящными тонкими дужками.)
А может быть, дело еще проще: он перестал выглядеть обреченно.
- Джон? - хрипло спросил он, успев подумать: неужели ему нужно было
что-то еще? Было? Глупо, но он хотел тогда чего-то еще. Видимо, людям
всегда что-то нужно. - Джон? Это ты?
- А кто же еще? - Сын мотнул головой в сторону текст-процессора. -
Тебя не поранило, когда эта штука отправилась в свой компьютерный рай,
нет?
- Нет. Все в порядке.
Джон кивнул.
- Жаль, что он так и не заработал. Не знаю, что на меня нашло, когда
я монтировал его из этого хлама. - Он покачал головой. - Честное слово, не
знаю. Словно меня что-то заставило. Ерунда какая-то.
- Может быть, - сказал Ричард, встав и обняв сына за плечи, - в
следующий раз у тебя получится лучше.
- Может. А может, я попробую что-нибудь другое.
- Тоже неплохо.
- Мама сказала, что приготовила тебе какао, если хочешь.
- Хочу, - сказал Ричард, и они вдвоем направились к дому, в который
никто никогда не приносил замороженную индейку, выигранную в бинго. -
Чашечка какао будет сейчас в самый раз.
- Завтра я разберу его, вытащу оттуда все, что может пригодиться, а
остальное отвезу на свалку, - сказал Джон.
Ричард кивнул.
- Мы вычеркнем его из нашей жизни, - сказал он. И, дружно
рассмеявшись, они вошли в дом, где уже пахло горячим какао.
Стивен Кинг. КРАУЧ-ЭНД
К тому времени, когда женщина наконец закончила свой рассказ, была
уже половина третьего ночи. За полицейским участком Крауч-энд протекала
небольшая безжизненная речка Тоттенхем-лейн. Лондон спал. Но, конечно же,
Лондон никогда не засыпает крепко и сны его тревожны.
Констебль Веттер закрыл тетрадь, которую исписал почти свю, пока
американка рассказывала свою странную безумную историю. Он посмотрел на
пишущую машинку и на стопку бланков на полке возле нее.
— Эта история покажется странной при утреннем свете,-- сказал констебль
Веттер.
Констебль Фарнхем пил кока-колу. Он долго молчал.
— Она — американка,-- наконец сказал он, как будто это могло объяснить
историю, которую она рассказала.
— Это дело пойдет в дальнюю картотеку,-- согласился Веттер и посмотрел
по сторонам в поисках сигареты.-- Но интересно... Фарнхем засмеялся.-- Ты
не хочешь сказать, что веришь хотя бы части этой истории?
— Я этого не говорил. Так ведь? Но ты здесь новичок.
Констебль Фарнхем сел немного ровнее. Ему было двадцать семь, и едва
ли он был виноват в том, что назначен сюда из Максвелл-хилл в северной
части города, или что Веттер, который вдвое старше его, провел все свою небогатую
событиями службу в тихой лондонской заводи, называемой Крауч-энд.
— Возможно, это так, сэр,-- сказал он,-- но, учитывая это, я все же полагаю,
что знаю часть целого, когда вижу ее... или слышу.
— Давай закурим, Фарнхем,-- сказал Веттер, немного повеселев.-- Молодец.--
Он прикурил от деревянной спички из ярко-красной металлической коробки,
погасил и бросил обгоревшую спичку в пепельницу около Фарнхема.
Сквозь плывущее облачко дыма он пристально посмотрел на Фарнхема. Его
лицо было изрезано глубокими морщинами, а нос от лопнувших прожилок был
похож на географическую карту — констебль Веттер не упускал случая выпить
свои обычные шесть банок "Харп Лагера".
— Ты думаешь, что Крауч-энд спокойное место, так ведь?
Фарнхем пожал плечами. Он полагал, что Крауч-энд был захолустьем
и, по правде говоря, скучным, как помойка.

— Да, тихое место.
— И ты прав. Это тихое место. Почти всегда засыпает к одиннадцати.
Но в Крауч-энд я видел много странного. Если бы ты пробыл здесь хотя бы половину
того, что провел я, ты бы тоже увидел свою долю странного. Прямо
здесь, в этих шести или семи кварталах, странного происходит больше, чем где
бы то ни было в Лондоне. Готов поклясться. И это говорит о многом. Мне
страшно. Поэтому я и выпиваю свою обычную дозу пива и тогда не так боюсь.
Посмотри как-нибудь на сержанта Гордона, Фарнхем, и спроси себя, почему он
совершенно седой в свои сорок лет. Или, я мог бы сказать, взгляни на Питти,
но это невозможно, правда? Питти покончил жизнь самоубийством летом 1976
года. Жаркое было лето. Это было...-- Казалось, что Веттер задумался над своими
словами.-- Тем летом было совсем плохо. Совсем плохо. Многие из нас боялись,
что... они могут прорваться.
— Кто мог прорваться? Откуда? — спросил Фарнхем. Он почувствовал,
как от презрительной улыбки приподнялись уголки его рта, он понимал, что
это далеко не вежливо, но не мог сдержать улыбки. В некотором роде, Веттер
был таким же помешанным, как и эта американка. Он всегда был немного
странным. Может быть, из-за пьянства. Потом он увидел, что Веттер за его
спиной улыбается.
— Ты думаешь, что я рехнулся,-- сказал он.
— Вовсе нет,-- запротестовал Фарнхем, тяжело вздохнув.
— Ты хороший парень,-- сказал Веттер.-- Ты не будешь протирать штаны
за этим столом здесь в участке, когда тебе будет столько же, сколько мне. Не
будешь, если останешься в полиции. Ты собираешься остаться, Фарнхем?
— Да,-- твердо сказал Фарнхем. Это было правдой. Он намеривался остаться
в полиции, даже несмотря на то, что Шейла хотела, чтобы он ушел оттуда
и работал бы в каком-нибудь другом месте, где она могла бы быть за него
спокойной. Хотя бы на сборочном заводе Форда. Мысль об этом заставляла
сжиматься все его внутренности.
— Я так и думал,-- сказал Веттер, раздавливая свой окурок.-- Это въедается
в кровь, правда? И ты мог бы продвигаться по службе. И ты закончишь ее
не в Крауч-энд. Все-таки ты не знаешь. Крауч-энд... странное место. Тебе надо
будет как-нибудь посмотреть дальнюю картотеку, Фарнхем. О, в ней много необычного...
девчонки и мальчишки убегают из дома, чтобы стать хиппи... панками,
как они теперь себя называют... мужчины, которые вышли купить пачку
сигарет и не вернулись, а когда ты видишь их жен, то понимаешь, почему... нераскрытые
поджоги... украденные сумочки... все это. Но между этими делами
происходит достаточно историй, от которых стынет кровь. А от некоторых
просто тошнит.
— Это правда? — вдруг требовательно спросил Фарнхем.
Казалось, этот вопрос не обидел Веттера. Он просто кивнул головой.
— Случаи, очень похожие на тот, который рассказала нам бедняжка
американка. Эта женщина больше не увидит своего мужа, никогда.-- Он взглянул
на Фарнхема и пожал плечами.-- Можешь верить мне или нет. Все равно,
так ведь? Эта картотека находится здесь. Мы называем ее открытой, потому
что это звучит более прилично, чем "дальняя картотека" или "картотека нераскрытых
дел". Поизучай ее, Фарнхем, поизучай.
Фарнхем ничего не сказал, но он собирался изучить ее. Мысль о том,
что была целая серия случаев, таких, как рассказала американка... вызывала
беспокойство.
— Иногда,-- сказал Веттер, беря у Фарнхема еще одну "Силк Кат",-- мне
хочется знать о пространствах, существующих в других измерениях. Писателифантасты
всегда пишут о других измерениях, правда? Ты, Фарнхем, читал когда-нибудь
фантастику?
— Нет,-- сказал Фарнхем. Он подумал, что это был какой-нибудь заранее
подготовленный розыгрыш.
— Читал когда-нибудь Лавкрафта?
— Никогда не слышал о нем.
— Так вот, этот парень Лавкрафт всегда писал о других измерениях,--
сказал Веттер, доставая коробку спичек.-- О других измерениях, которые находятся
далеко от наших. В них полно бессмертных чудовищ, которые одним
взглядом могут свести человека с ума. Жуткий вздор, правда? Если не считать
тех случаев, когда кто-то попадает туда, я думаю, что все это могло быть правдой.
Тогда, когда вокруг тишина, и стоит поздняя ночь, как сейчас, я говорю
себе, что весь наш мир, все о чем мы думаем, приятное, обыкновенное и разумное
— все это похоже на большой кожаный мяч, наполненный воздухом. Только
в некоторых местах кожа эта протерлась почти насквозь. В местах, где... где
границы очень тонкие. Понимаешь меня?
— Да,-- сказал Фарнхем. Он совсем не понимал констебля Веттера.
— И тогда я думаю, что Крауч-энд — одно из таких мест с тонкими границами.
Хайгейт — почти обычное место, с границей такой толщины, которая
должна быть между нашими и другими измерениями в Максвелл-хилл и Хайгейт,
но теперь возьми Арчвей и Финсбери-парк. Они тоже граничат с Краучэнд.
У меня есть приятели в обоих этих местах и они знают о моем... моем интересе
к некоторым явлениям, которые никоим образом не кажутся разумными.

Определенным явлениям, к которым, скажем, имеют отношения люди, без всякой
выгоды для себя сочиняющие сумасшедшие истории. Ты не спрашивал себя,
Фарнхем, зачем эта женщина рассказала нам о том, что с ней произошло, если
бы это не было правдой? — он чиркнул спичкой и взглянул поверх нее на Фарнхема.--
Красивая молодая женщина двадцати шести лет, в гостинице остались
двое детей, муж — молодой юрист, успешно ведущий свои дела в Милуоки или
где-то там еще. Какой смысл приходить сюда и рассказывать всякий бред о чудовищах?
— Не знаю,-- принужденно сказал Фарнхем.-- Но может быть...
— Себе я говорю так,-- прервал его Веттер,-- что, если бы существовали
такие места с тонкими границами, одно из них должно бы начинаться в Арчвей
и Финсбери-парк... но на самом деле, такое место находится здесь, в Крауч-энд.
И я говорю себе, не был ли это такой день, когда от границы между измерениями
не осталось ничего, кроме... пустоты? Не был ли это такой день, когда бы
даже половина из того, что рассказала нам эта женщина, могло оказаться
правдой?
Фарнхем промолчал. Он решил, что констебль Веттер, кроме того, верит
в хиромантию, френологию и розенкрейцеров.
— Почитай дальнюю картотеку,-- вставая, сказал Веттер. Раздался
хруст, когда он положил руку на поясницу и потянулся.-- Пойду подышу свежим
воздухом.
Не торопясь, он вышел. Фарнхем посмотрел ему вслед со смешанным
чувством смеха и неудовольствия. Веттер действительно рехнулся. И к тому же
он был любителем покурить чужие сигареты. В этом новом мире социализма и
благоденствующего государства сигареты доставались недешево. Он взял тетрадь
и снова начал перелистывать рассказ молодой женщины.
Да, он хотел посмотреть дальнюю картотеку.
Он решил сделать это хотя бы ради смеха.
Девушка — молодая женщина — ворвалась в полицейский участок
предыдущим вечером в четверть одиннадцатого, влажные волосы прилипли к
лицу, глаза навыкате. Она волокла за ремешок свою сумочку.
— Лонни,-- сказала она.-- О, господи, вы должны найти Лонни.
— Мы сделаем все возможное,-- сказал Веттер.-- Но вы должны рассказать
нам, кто такой Лонни.
— Он мертв,-- сказала молодая женщина.-- Я знаю, что он мертв.-- Она
заплакала. Потом начала смеяться — прямо-таки хихикать. Свою сумочку она
бросила перед собой. С ней была истерика.
В полицейском участке в этот поздний час буднего дня почти никого не
было. Сержант Реймонд слушал женщину-пакистанку, которая почти с неземным
спокойствием рассказывала, как на Хиллфилд-авеню у нее украли сумочку.
Он привстал, а констебль Фарнхем вошел из приемной, где он снимал со стены
старые плакаты (ЕСТЬ ЛИ В ВАШЕМ СЕРДЦЕ МЕСТО ДЛЯ НЕЖЕЛАННОГО
РЕБЕНКА?) и вешал новые (ШЕСТЬ ПРАВИЛ БЕЗОПАСНОЙ ЕЗДЫ
НА МОТОЦИКЛЕ НОЧЬЮ).
Веттер кивнул Фарнхему и помахал сержанту Реймонду. Реймонд, который
предпочитал работать с ворами-карманниками, не годился для работы с
истеричкой.
— Лонни! — пронзительно кричала она.-- О, господи, Лонни! Они схватили
его!
Пакистанка повернуло свое спокойное, смуглое, похожее на луну лицо к
молодой американке, недолго изучающе поглядела на нее, затем снова повернулась
к сержанту Реймонду, ничуть не нарушив своего спокойствия. Фарнхем
прошел вперед.
— Мисс,-- начал констебль Фарнхем.
— Что там происходит? — прошептала она. Ее дыхание было учащенным
и тяжелым. Фарнхем заметил на ее левой щеке небольшую царапину. Она
была красивой девушкой с каштановыми волосами. Ее одежда была умеренно
дорогой. На одной из туфель сломался каблук.
— Что там происходит? — повторила она, а затем произнесла в первый
раз: "Чудовища".
Пакистанка снова посмотрела... и улыбнулась. У нее были гнилые зубы.
Улыбка исчезла, как фокус волшебника, и она смотрела на бланк "потерянных
или украденных вещей", который дал ей Реймонд.
— Приготовьте для леди чашку кофе и принесите ее в комнату номер
три,-- сказал Веттер.-- Не хотите ли чашку кофе, мэм?
— Лонни,-- прошептала она.-- Я знаю, он мертв.
— Успокойтесь, пройдите со стариной Тедом Веттером, и мы узнаем, в
чем дело,-- сказал он и помог ей встать. Он все еще что-то говорила тихим жалобным
голосом, когда он, обняв, уводил ее. Она шла, пошатываясь из-за сломанной
туфли.
Фарнхем приготовил кофе и принес его в комнату номер три, просто отгороженное,
выкрашенное в белый цвет помещение, в котором стоял изрезанный
стол, четыре стула и холодильник в углу. Он поставил перед ней кофе.
— Пожалуйста, мэм,-- сказал он.-- Это вам поможет. У меня есть сахар,
если...

— Я не могу пить его,-- сказала она.-- Я не смогла бы...-- Потом она
крепко обхватила руками фарфоровую чашку — давно забытый чей-то сувенир
из Блэкпула — как будто хотела согреться. Ее руки сильно дрожали и Фарнхем
хотел попросить ее поставить чашку, чтобы не расплескать кофе и не обжечься.
— Я не могу,-- снова сказала она и потом немного отпила, все еще держа
чашку обеими руками, так же, как ребенок держит чашку с бульоном. И когда
она посмотрела на них — это был взгляд ребенка, бесхитростный, измученный,
полный мольбы... и безысходности. Как будто произошло то, что каким-то образом
безжалостно сделало ее маленькой девочкой, будто чья-то невидимая рука
устремилась к ней с небес и грубо сорвала с нее двадцать лет, бросив ее ребенком
в американском взрослом платье в эту белую комнатенку для дачи показаний
в полицейском участке Крауч-энд. Да, похоже, именно так это и было.
— Лонни,-- сказала она.-- Чудовища,-- сказала она.-- Помогите мне. Пожалуйста,
помогите мне. Может быть, он не умер. Может быть... Я американская
гражданка! — вдруг выкрикнула она, а потом, будто сказала что-то стыдное,
она разрыдалась.
Веттер похлопал ее по плечу.
— Успокойтесь, мэм. Думаю, мы поможем найти вашего Лонни. Это
ваш муж, да?
Все еще продолжая рыдать, она кивнула.
— Дэнни и Норма в гостинице... с няней... они будут спать... дожидаясь,
когда он придет, чтобы поцеловать их...
— Теперь, по возможности, успокойтесь и расскажите нам, что произошло.
— И где это произошло,-- добавил Фарнхем. Веттер нахмурился и бросил
на него быстрый взгляд.
— Но в том-то и дело! — заплакала она.-- Я не знаю, где это произошло!
Я даже не уверена в том, что именно произошло, кроме того, что это было ужж-ж-жас...
Веттер достал свою тетрадь.
— Как ваше имя, мэм?
— Меня зовут Дорис Фриман. Моего мужа — Леонард Фриман. Мы остановились
в гостинице "Интерконтиненталь". Мы — американские граждане.--
Сообщение этих подробностей, казалось, немного ободрило ее. Она отпила кофе
и поставила чашку. Фарнхем видел, что ее ладони были совсем красные.
Веттер записывал все это в свою тетрадь. Теперь он бросил быстрый
взгляд на констебля Фарнхема, всего лишь ненавязчиво коснулся взглядом.
— Вы находитесь на отдыхе? — спросил он.
— Да... две недели здесь и неделю в Испании. Мы собирались провести
неделю в Испании... но это не поможет найти Лонни! Почему вы задаете мне
эти дурацкие вопросы?
— Просто я хочу выяснить предпосылки случившегося, миссис Фриман,-
- сказал Фарнхем. Чисто автоматически, оба они стали говорить тихими успокаивающими
голосами.-- Итак, продолжайте и расскажите нам, что произошло.
Расскажите, как сможете.
— Почему в Лондоне так трудно найти такси? — спросила она внезапно.
Фарнхем не знал, что ответить, но Веттер отозвался, как будто вопрос
был уместен в разговоре.
— Трудно сказать, мэм. Возможно, из-за туристов. И особенно трудно
примерно в пять часов, когда водители начинают сменяться. Дневная смена заканчивается,
а ночная начинается. Но почему вы спрашиваете? У вас были
трудности найти кого-нибудь, чтобы вас привезли из города сюда, в Краучэнд?
— Да,-- сказала она и посмотрела на него с благодарностью.-- Мы вышли
из гостиницы в три часа и отправились в книжный магазин Фойла. Это
ведь на Кембридж-сиркус?
— Неподалеку,-- согласился Веттер.-- Прекрасный большой книжный
магазин, не так ли, мэм?
— Мы без хлопот взяли машину от "Интерконтиненталя"... они выстроились
в целую очередь. Но когда мы вышли из магазина Фойла, то было так,
как вы сказали. То есть, они проезжали, но огоньки на крышах не светились, и
когда одна машина наконец остановилась и Лонни назвал Крауч-энд, водитель
лишь засмеялся и отрицательно покачал головой. Сказал, что это вдали от его
обычных маршрутов.
— Ага, так и должно быть,-- сказал Фарнхем.
— Он даже отказался от чаевых в целый фунт,-- сказала Дорис Фриман
и в ее тоне возникло очень американское недоумение.-- Мы прождали почти
полчаса, прежде чем нашли водителя, который согласился нас отвезти. К тому
времени была уже половина шестого, может, без четверти шесть. И тогда Лонни
обнаружил, что потерял адрес...
Она снова крепко сжала чашку.
— К кому вы собирались поехать? — спросил Веттер.
— К коллеге моего мужа. Он — юрист, его имя Джон Сквейлз. Мой муж
не был с ним знаком, но их две фирмы являлись...-- она сделал неопределенный
жест.

— Сотрудничали?
— Да, правильно. И в течение последних нескольких лет у Лонни и мистера
Сквейлза было много деловой переписки. Когда мистер Сквейлз узнал, что
во время отпуска мы собирались побывать в Лондоне, он пригласил нас к себе
на обед. Лонни всегда писал ему, конечно, в офис, но домашний адрес мистера
Сквейлза был записан у него на листке бумаги. Когда мы сели в машину, он обнаружил,
что потерял листок. Единственное, что он помнил, было то, что это
находится в Крауч-энд.
Она посмотрела на них.
— Крауч-энд. Мрачное название.
Веттер спросил:
— Что же вы тогда сделали?
Она стала рассказывать. Когда она закончила свой рассказ, была выпита
чашка кофе и еще одна, а констебль Веттер исписал своим крупным размашистым
почерком несколько страниц своей тетради...
Лонни Фриман был крупным мужчиной и, чтобы разговаривать с водителем,
он наклонился вперед с просторного заднего сидения черного лондонского
такси; он весело взглянул на нее, как когда-то, когда впервые увидел ее во
время баскетбольного матча в старших классах — он сидел на скамейке, колени
почти касались его ушей, крупные руки свободно свисали между ног. Только
тогда на нем были баскетбольные трусы и на шее висело полотенце, а теперь он
носил деловой костюм с галстуком. Он не очень много участвовал в играх, любовно
вспоминала она, потому что был не настолько хорошим спортсменом. И
часто терял адреса.
После того, как карманы Лонни были тщательно обшарены, шофер
снисходительно выслушал историю о потерявшемся адресе. Это был пожилой
мужчина, одетый в безупречный серый костюм, являя собой противоположность
мешковато одетым водителям такси в Нью-Йорке. Только клетчатая
шерстяная кепка, надетая на голову водителя, не очень гармонировала, но это
была согласующаяся дисгармония, она придавала ему некоторое очарование
лихости. По улице через Кембридж-сиркус лился нескончаемый поток автомобилей,
в театре неподалеку объявляли о продолжающемся восьмой год подряд
показе оперы "Иисус Христос — суперзвезда".
— Вот что я скажу, парень,-- сказал шофер.-- Я отвезу вас в Крауч-энд,
но не собираюсь заниматься там с вами поисками. Потому что Крауч-энд —
большой район, понимаешь?
И Лонни, который никогда в жизни не был в Крауч-энд и вообще нигде,
кроме Соединенных Штатов, глубокомысленно кивнул.
— Да, именно так,-- согласился сам с собой шофер.-- Поэтому отвезу вас
туда, мы остановимся у какой-нибудь телефонной будки, вы уточните адрес у
своего приятеля и едем прямо до дверей.
— Прекрасно,-- сказала Дорис, действительно считая, что так оно и
есть. Они пробыли в Лондоне уже шесть дней, и она не могла припомнить, чтобы
когда-нибудь была в таком месте, где люди были бы более вежливы, добры
или... или более воспитаны.
— Благодарю вас,-- сказал Лонни и снова сел. Он обнял Дорис и улыбнулся.--
Вот видишь? Все просто.
— Но это не благодаря тебе,-- шутливо проворчала она и слегка ударила
его в бок. В машине было много места, чтобы даже такой высокий человек, каким
был Лонни, смог потянуться; черные лондонские такси были еще просторнее,
чем нью-йоркские.
— Хорошо,-- сказал шофер.-- Тогда поехали. Ну, вперед, в Крауч-энд.
Был конец августа, и ровный жаркий ветер шелестел по улицам и трепал
одежду мужчин и женщин, возвращавшихся домой после работы. Солнце
уже зашло за крыши домов, но когда оно просвечивало между ними, Дорис видела,
что оно начинало приобретать красноватый закатный отлив. Шофер напевал
что-то сквозь зубы. Она расслабилась в объятиях Лонни; казалось, что за
последние шесть дней она видела его больше, чем за весь год, и ей было очень
приятно обнаружить, что это ей нравиться. Она тоже раньше никогда не уезжала
из Америки, и ей приходилось напоминать себе, что она в Англии, она в
ЛОНДОНЕ, и что тысячи людей были бы счастливы побывать здесь.
Очень скоро она потеряла всякое ощущение направления; она обнаружила,
что поездки в такси по Лондону действуют так расслабляюще. Город распростерся
огромным муравейником, полным старинных названий, в которых
звучали такие слова, как "дорога", "манеж", "холмы", "соборы" и даже "постоялые
дворы", и ей было непонятно, как здесь можно проехать куда-либо. Когда
вчера она сказала об этом Лонни, он ответил, что здесь можно очень точно
проехать, куда нужно... разве она не заметила, что у всех под приборной панелью
имеется аккуратно сложенный путеводитель по Лондону?
Это была их самая долгая поездка в такси. Позади осталась фешенебельная
часть города (несмотря на упорное ощущение того, что они кружили
по одному и тому же району). Они проехали через район массивных зданий, который
казался совершенно безлюдным и не проявлял признаков жизни (хотя
нет, поправила она себя, рассказывая свою историю Веттеру и Фарнхему в маленькой
белой комнате, она видела маленького мальчика, сидевшего на краю
тротуара и зажигавшего спички), потом через район небольших, более похожих
на хижины магазинчиков, овощных палаток, а затем — неудивительно, что поездка
по Лондону в автомобиле производила ощущение кружения — казалось,
что они снова въехали прямо в фешенебельную часть города.

— Там была даже закусочная "Макдональдс",-- сказала она Веттеру и
Фарнхему таким тоном, каким обычно говорят о сфинксах и висячих садах.
— Правда? — удивленно и почтительно спросил Веттер. Ей удалось многое
вспомнить, и он не хотел нарушить это ее состояние, по крайней мере, пока
она не рассказала им все, что могла.
Фешенебельный район с закусочной "Макдональдс" остался позади.
Теперь солнце было похоже на круглый оранжевый мяч, который повис над горизонтом
и заливал улицы странным прозрачным светом, однако лица всех
прохожих были как бы в огне.
— Именно тогда все начало... меняться,-- сказала она. Ее голос немного
понизился. Руки опять задрожали.
Веттер наклонился вперед, поглощенный ее словами.
— Меняться? Как? Как все стало меняться, миссис Фриман?
Они проехали мимо витрины газетного киоска, вспомнила она, где на
вывеске был заголовок "ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗЛИ В КОШМАРЕ
МЕТРОПОЛИТЕНА".
— Лонни, посмотри на это!
— На что? — он повернулся, но газетный киоск был уже позади.
— Там было написано: "Шестьдесят человек исчезли в кошмаре метрополитена".
Так здесь называют подземку?
— Да,-- сказал Лонни,-- метрополитеном или трубой. Там была авария?
— Не знаю,-- она наклонилась вперед.-- Водитель, вы не знаете, о чем
это? В метро была авария?
— Столкновение, мэм? Не знаю.
— У вас есть радио?
— В машине нет, мэм.
— Лонни?
— Хм?
Но она видела, что Лонни стало неинтересно. Он вновь проверял свои
карманы (а поскольку он был одет в костюм-тройку, у него было множество
карманов, которые можно было проверить), еще раз пытаясь найти клочок бумаги
с записанным на нем адресом Джона Сквейлза.
Сообщение, написанное мелом на специальной доске, снова и снова возникало
у нее в голове. Оно должно было бы звучать так: "ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК
ПОГИБЛИ В АВАРИИ В МЕТРОПОЛИТЕНЕ". Должно было звучать
так: "ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ПОГИБЛИ ПРИ СТОЛКНОВЕНИИ
ПОЕЗДОВ МЕТРОПОЛИТЕНА". Но... ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗЛИ
В КОШМАРЕ МЕТРОПОЛИТЕНА. Ей стало тревожно. Там не было сказано
"погибли"... там было написано "исчезли"... как будто речь шла об утонувших
в море матросах.
КОШМАР МЕТРОПОЛИТЕНА.
Ей это не нравилось. Это наводило ее на мысли о кладбищах, канализационных
магистралях и бледных отвратительных существах, стаи которых неожиданно
выходят из тоннелей метро, хватают своими руками (а, может быть,
щупальцами) на перронах несчастных пассажиров, утаскивают их в темноту...
Они свернули направо. На углу около своих мотоциклов стояли трое
парней в кожаных куртках. Они на мгновение взглянули на такси — диск заходящего
солнца слепил лицо — казалось, что у мотоциклистов были не человеческие
головы. В это мгновение она до тошноты была уверена, что над этими кожаными
куртками были лоснящиеся, плоские и покатые крысиные головы, которые
пристально смотрели на машину бусинками своих черных глаз. Потом
освещение совсем немного изменилось, и она поняла, что, конечно, ошиблась;
это всего лишь трое парней лет восемнадцати курили, стоя около британской
разновидности американского кондитерского магазина.
— Ну, вот мы и приехали,-- сказал Лонни, прекращая свои поиски и показывая
рукой в окно. Они проезжали мимо надписи "Крауч-хилл-роуд". К ним
приблизились старые кирпичные дома, похожие на сонных вдовствующих членов
королевской фамилии; казалось, что они смотрят на такси пустыми глазницами
своих окон. Мимо проехали несколько детей на велосипедах и мопедах.
Двое других без заметных успехов пробовали прокатиться на скейтборде. Отцы
семейств вышли после работы посидеть, покурить и поболтать, присматривая
за детьми. Все это выглядело убедительно обыкновенным.
Такси остановилось около мрачного вида ресторанчика с пятнистой
надписью в углу витрины: "Имеется полный патент на торговлю" и другой
крупной надписью, которая гласила, что здесь можно купить на вынос блюда с
острой приправой. Внутри на подоконнике спал огромных размеров серый кот.
Около ресторанчика была телефонная будка.
— Приехали, парень,-- сказал водитель.-- Узнай адрес своего приятеля, и
я разыщу его.
— Очень любезно с вашей стороны,-- сказал Лонни и вышел из машины.
Дорис еще немного посидела в автомобиле, а потом тоже встала, чувствуя,
что ей надо размяться. На улице все еще дул горячий ветер. Ее юбка закрутилась
от ветра вокруг ног, и к голени прижало старую обертку от мороженного.
С гримасой отвращения она отбросила ее. Когда она подняла глаза, через
витрину взглядом она наткнулась на большого серого кота. Он пристально
смотрел на нее своим единственным глазом. Другая часть его морды была содрана
в какой-то давнишней, но яростной драке, от нее остался только уродливый
розоватый шрам, молочного цвета бельмо и несколько клочьев шерсти.

Он беззвучно мяукнул на нее сквозь стекло витрины.
Испытывая приступ отвращения, она пошла к телефонной будке и заглянула
в нее сквозь грязное стекло. Лонни сложил кольцом большой и указательный
пальцы и подмигнул ей. Потом опустил десятипенсовик в телефонный
аппарат и заговорил с кем-то. Сквозь стекло не было слышно, как он смеялся.
Как того кота. Она оглянулась, но теперь витрина была пуста. В сумраке помещения
она видела перевернутые стулья на столах и старика, подметавшего
шваброй пол. Когда она оглянулась назад, она увидела, как Лонни стал что-то
записывать. Он отложил ручку, взял листок бумаги — она видела записанный
на нем адрес — сказал еще пару слов, потом повесил трубку и вышел из будки.
Немного гордясь собой, он помахал ей адресом.
— Все в поряд...-- Его взгляд устремился мимо нее и он нахмурился.-- Куда
девалось такси?
Она обернулась. Такси исчезло. Там, где оно стояло, была только обочина
тротуара, да в сточной канаве лениво шевелились несколько клочков бумаги.
На другой стороне улицы хватались друг за друга и хихикали двое ребятишек.
Дорис заметила, что у одного из них была изуродована рука, она походила
на клешню — Дорис подумала, что министерство здравоохранения должны
были бы заботить такие вещи. Дети посмотрели на другую сторону улицы, увидели,
что она наблюдает за ними и, хихикая, снова бросились в объятия друг
друга.
— Ну... я не знаю...-- сказала Дорис. Она почувствовала себя потерявшейся
и немного оцепеневшей. Из-за жары, ветра, который дул ровно, без порывов,
как из печки; свете, густого, как краска...
— Который был час? — вдруг спросил Фарнхем.
— Я не знаю,-- сказала Дорис Фриман, вздрогнув от собственного изложения
подробностей.-- Полагаю, что шесть. Не позже, чем двадцать минут седьмого.
— Понятно, продолжайте,-- сказал Фарнхем, прекрасно зная, что в августе
заход солнца не начинался, даже по очень приблизительным меркам, до семи
часов или позже.
— Не знаешь? — повторил Лонни.-- Что же он, так вот просто взял и
уехал?
— Может быть, когда ты поднял руку,-- сказала Дорис и, подняв свою
руку, сложила кольцом большой и указательный пальцы, как это сделал Лонни
в телефонной будке.-- Наверное, когда ты сделал так, он подумал, что ты помахал
ему на прощание.
— Мне бы пришлось долго махать ему, чтобы отослать его с двумя фунтами
и пятью шиллингами на счетчике,-- усмехнулся Лонни и пошел к тротуару.
На другой стороне Крауч-хилл-роуд двое малышей все еще хихикали.-- Эй! -
- позвал Лонни.-- Ребята!
— Вы — американец, сэр? — отозвался один из них. Это был мальчик с
клешней.
— Да,-- улыбаясь сказал Лонни.-- Вы видели здесь такси? Водитель поехал
в сторону центра?
Дети, казалось, обдумывали этот вопрос. Приятельницей мальчишки
была девочка лет пяти с неопрятно спутавшейся копной каштановых волос.
Она шагнула вперед к краю противоположного тротуара, сложила ладошки рупором
и, все еще улыбаясь, прокричала им в свой рупор: "Пошел ты, парень, на
...!"
У Лонни отвисла челюсть.
— Сэр! Сэр! Сэр! — пронзительно прокричал мальчишка и своей изуродованной
рукой сделал непристойный жест. Потом они оба бросились бегом за
угол и исчезли, только их смех отозвался эхом.
Лонни, онемев, взглянул на Дорис.
— Я... я полагаю, что они не любят американцев,-- сказал он, запинаясь.
Она нервно посмотрела по сторонам. Улица была совершенно безлюдной.
Он обнял ее рукой.
— Итак, малыш, похоже, мы пойдем пешком.
— Не уверена, что мне хочется идти туда, Лонни,-- сказала она.-- Эти
двое, может, побежали за своими старшими братьями.-- Она засмеялась, чтобы
показать, что это была шутка, но в ее смехе звучала некоторая истеричность,
которая не понравилась ей. Подумать только, этот вечер становился фантастическим,
и это ей очень не нравилось. Ей захотелось, чтобы они остались в гостинице.
— Нам не остается ничего другого,-- сказал он.-- Эта улица не переполнена
такси, не правда ли?
— Лонни, почему он так поступил? Просто, как это сказать, просто удрал.
— Не имею ни малейшего понятия. Но Джон дал мне для таксиста хорошие
ориентиры. Он живет на улице Брасс-энд, которая представляет собой
очень короткий тупик, и он сказал, что ее нет в путеводителе.
Говоря это, он уводил ее от телефонной будки, от ресторанчика, в котором
подавалось на вынос еда с приправами, от опустевшего тротуара. Они снова
шли по Крауч-хилл-роуд.

— Нам нужно свернуть направо на Хиллфилд-авеню, потом немного
пройти налево, после свернуть на первую улицу направо... или налево? Во всяком
случае, на Петрит-стрит. Второй поворот налево и будет Брасс-энд.
— Ты все это помнишь?
— Проверь меня,-- смело сказал он, и ей просто пришлось рассмеяться. У
Лонни был талант делать так, что все казалось лучше, чем на самом деле.
На стене висела карта района Крауч-энд. Фарнхем подошел к ней и, засунув
руки в карманы, внимательно рассматривал ее. Полицейский участок казался
теперь очень тихим. Веттер был еще на улице — проветривал мозги от остатков
чертовщины, как он надеялся — а Раймонд закончил свои дела с женщиной,
у которой украли сумочку.
Фарнхем приложил палец к тому месту на карте, где шофер, вероятнее
всего, бросил их (если вообще можно было верить рассказу женщины). Да, их
путь к дому юриста казался очень простым. По Крауч-роуд на Хиллфилд-авеню,
от Петри-стрит к Брасс-энд, на котором было не более шести или восьми
домов. Всего не больше мили. Вполне могли сами добраться пешком.
— Реймонд! — позвал он.-- Ты все еще здесь?
Вошел Реймонд. Он переоделся, чтобы выйти на улицу, и застегивал
молнию на легкой поплиновой ветровке.
— Уже ухожу, дорогой мой безбородый.
— Прекрати,-- сказал Фарнхем, все же улыбаясь. Реймонд немного напугал
его. Он был одним из тех людей, на которых достаточно один раз взглянуть
и понять, что они находятся близко от границы законопорядка... но то с одной
ее стороны, то с другой. От левого уголка рта Реймонда вниз почти до самого
кадыка проходила белая извилистая линия шрама. Он утверждал, что однажды
вор-карманник едва не перерезал ему горло ударом разбитой бутылки. Заявлял,
что именно поэтому он ломает им пальцы. Фарнхем полагал, что это вранье.
Он считал, что Реймонд ломает им пальцы потому, что это ему просто нравится.
— Есть сигаретка? — спросил Реймонд.
Фарнхем вздохнул и дал ему сигарету. Его пачка быстро пустела. Давая
прикурить Реймонду, он спросил, есть ли на Крауч-хилл-роуд ресторанчик, где
продаются приправы.
— Понятия не имею, дорогой,-- сказал Реймонд.
— Так я и думал.
— У моей крошки трудности?
— Нет,-- сказал Фарнхем намного резковато, вспомнив спутавшиеся волосы
и пристальный взгляд Дорис Фриман.
Дойдя почти до конца Крауч-хилл-роуд, Дорис и Лонни свернули на
Хиллфилд-авеню, на которой располагались внушительные и изящные дома,
похожие ни на что иное, как на раковины, подумала она, наверное, с хирургической
точностью разделенные внутри на жилые комнаты и спальни.
— Пока все идет хорошо,-- сказал Лонни.
— Да...-- начала она, и как раз именно в тогда раздался тихий стон.
Они оба остановились. Стон раздавался справа от них, где маленький
дворик окружала высокая живая изгородь. Лонни пристально посмотрел в направлении,
откуда шел звук, а она схватила его за руку.-- Лонни, не...
— Что не? — сказал он.-- Кому-то причиняют боль.
Она, нервничая, пошла за ним. Изгородь была высокая, но тонкая. Он
раздвинул изгородь и увидел маленький квадратный газон, обсаженный цветами.
Газон был ярко-зеленый. Посередине него находилось черное дымящееся
пятно, по крайней мере, таким было ее первое впечатление. Когда она снова заглянула
через плечо Лонни — он был слишком высок и оно мешало ей смотреть
— она увидела, что это было отверстие, несколько похожее своими очертаниями
на фигуру человека. Оттуда клубами выходил дым.
Внезапно она подумала: "ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗЛИ В
КОШМАРЕ МЕТРОПОЛИТЕНА".
— Лонни,-- сказала она.-- Не надо.
— Кто-то страдает от боли,-- сказал он, пролезая сквозь изгородь, отчего
раздался острый царапающий звук. Она видела, как он пошел к этой дыре, а
потом ветки изгороди сомкнулись, и она видела только смутные очертания его
удаляющейся фигуры. Она попыталась пролезть вслед за ним, но к несчастью в
нее до крови впились короткие жесткие сучья изгороди. На ней была кофточка
без рукавов.
— Лонни? — позвала она, вдруг очень испугавшись.-- Лонни, вернись!
— Подожди минутку, доро...
Сверху через изгородь на нее равнодушно смотрел дом.
Звуки стонов не смолкали, но теперь они стали еще тише — гортанные и
почему-то ликующие. Неужели Лонни не слышал этого?
— Эй, есть там кто-нибудь? — услышала она, как крикнул Лонни.-- Есть
там... О! Эй! Господи Иисусе! — И вдруг Лонни пронзительно закричал. Никогда
в жизни она не слышала, чтобы он так кричал, это было ужасно. Ее ноги, казалось
налились водой. Безумным взглядом она поискала дорожку, которая вела
от изгороди, и не увидела ее. Нигде. Перед глазами у нее завертелись картины
— мотоциклисты, на мгновение ставшие похожими на больших крыс с покатыми
головами, кот с розовой изжеванной мордой, маленький мальчишка с
клешней вместо руки.

ЛОННИ! — она пыталась громко закричать, но не смогла.
Теперь раздались звуки борьбы. Стон прекратился. Из-за изгороди доносились
звуки — мокрые, чавкающие. Потом вдруг Лонни вылетел сквозь изгородь,
будто его вышвырнула какая-то огромная сила. Левый рукав его пиджака
был оторван, а весь костюм заляпан чем-то черным, которое, казалось, дымилось
так же, как яма на газоне.
— Дорис, беги!
— Лонни, что...
— Беги! — его лицо было совсем белым.
Безумным взглядом Дорис посмотрела вокруг, нет ли поблизости полицейского
или хотя бы кого-нибудь. Но Хиллфилд-авеню, похоже, была частью
какого-то огромного пустынного города, она не увидела никаких признаков
жизни или движения. Потом она оглянулась на изгородь и увидела, как позади
нее что-то двигалось, нечто еще более чем просто черное, оно казалось черным
как смоль, полной противоположностью всему белому.
И оно с хлюпаньем двигалось.
Минутой позже короткие жесткие сучья изгороди затрещали. Оцепенев
от ужаса, она навсегда застыла бы в неподвижности (так она сказала Веттеру и
Фарнхему), если бы Лонни грубо не схватил ее за руку и пронзительно закричал
на нее — да, Лонни, который никогда даже не повысил голоса на детей,
ПРОНЗИТЕЛЬНО ЗАКРИЧАЛ — она все еще так и стояла бы застыв в оцепенении.
Стояла бы или...
Но они побежали.
— Куда? — спросил Фарнхем.
Она не знала. Случившееся совсем погубило Лонни. Его охватила паника
и чувство омерзения. Он молчал. Его пальцы сжимали ее запястье, как наручники.
Они побежали от дома, который неясно вырисовывался над изгородью,
побежали от дымящейся ямы на газоне. Это она помнила точно, все остальное
оставило смутные впечатления.
Сначала бежать было трудно, но потом стало легче, потому что они бежали
вниз по склону. Они повернули, потом повернули еще. Серые дома с высокими
верандами, задернутыми зелеными шторами, пристально смотрели на
них. Она вспомнила, что Лонни сорвал с себя пиджак, который был забрызган
чем-то черным и липким, и отбросил его в сторону. Потом они оказались на какой-то
широкой улице.
— Остановись,-- задыхаясь, попросила она,-- Лонни... остановись... я не
могу...-- Свободную руку она прижимала себе к боку, куда, казалось, впился
раскаленный гвоздь.
И он, наконец, остановился. Они вышли из жилого района и стояли на
углу Крауч-лейн и Норрис-роуд. Знак на дальней стороне Норрис-роуд показывал,
что они находились всего лишь в одной миле от Жертвенного Городища.
— Города? — предположил Веттер.
— Нет,-- сказала Дорис Фриман.-- Городища, именно "ища".
Реймонд потушил сигарету, которую "одолжил" у Фарнхема.
— Я пошел,-- объявил он, а потом пристально посмотрел на Фарнхема.--
Тебе, малыш, следует лучше заботиться о себе. У тебя под глазами здоровые синяки.
Малыш, а на ладонях у тебя волосы не растут? — он громко расхохотался.
— Ты когда-нибудь слышал о Крауч-лейн? — спросил Фарнхем.
— Ты имеешь в виду Крауч-хилл-роуд?
— Нет, я говорю о Крауч-лейн.
— В жизни не слыхал.
— А Норрис-роуд?
— Норрис-роуд идет напрямик от Хай-стрит в Бейсингстоне...
— Нет, здесь.
— Не знаю, малыш.
Почему-то он ничего не мог понять — эта женщина, видимо, рехнулась -
- но Фарнхем настойчиво продолжал расспрашивать.
— А о Жертвенном Городище?
— Городище? Ты сказал? Не городок?
— Да, правильно.
— Никогда не слышал о нем, малыш, но если услышу, то наверное постараюсь
избежать такого места.
— Почему?
— Потому что на древнем языке жрецов-друидов городищем называлось
место ритуальных жертвоприношений. Именно там они вырезали у своих жертв
печень и глаза. Желаю тебе сна без сновидений, мой милый.-- И, застегнув до
самого подбородка молнию своей ветровки, Реймонд выскользнул на улицу.
Фарнхем проследил за ним встревоженным взглядом. Услышать от него
это было неожиданно, сказал он самому себе. Откуда может такой грубый полисмен,
как Сид Реймонд, знать о ритуалах жрецов-друидов, когда все его знания
можно было написать на булавочной головке и там еще оставалось бы место
для "Отче наш". Да, именно так. Но даже если он давно узнал где-то об
этом, это не может изменить того факта, что эта женщина была...

— Наверное, я схожу с ума,-- сказал Лонни и неуверенно засмеялся.
Дорис посмотрела на свои часы и увидела, что было примерно четверть
восьмого. Свет на улице изменился с ярко-оранжевого до густого и мрачнокрасного,
который ярко отражался от витрин магазинчиков на Норрис-роуд и,
казалось, покрыл шпиль церкви напротив свежеспекшейся кровью. Сплющенная
сфера самого солнца сейчас уже коснулась линии горизонта.
— Что там произошло? — спросила Дорис.-- Что это было Лонни?
— Я потерял мой пиджак. Черт побери!
— Ты не потерял. Ты снял его. Он весь был заляпан...
— Не говори глупостей! — огрызнулся он на нее. Но его глаза не были
раздраженными; они были тихими, потрясенными, блуждающими.-- Я потерял
его, вот и все.
— Лонни, что произошло, когда ты пролез через изгородь?
— Ничего,-- живо сказал он.-- Давай не будем говорить об этом. Где мы
находимся?
— Лонни...
— Я не помню,-- тихо сказал он, глядя на нее.-- В голове пустота. Мы
были там... мы услышали какой-то звук... потом я побежал. Это все, что я могу
вспомнить.-- И потом он добавил детским голоском, который испугал ее: — Неужели
я выбросил свой пиджак? Он мне нравился. Он шел к этим брюкам.
Затем он вдруг рассмеялся идиотским смехом.
Это было что-то новое, пугающее. То, что он видел за изгородью, казалось,
частично выбило его из колеи. Она не была уверена, что то же самое не
случилось бы с ней... если бы она увидела это. Все равно, они должны выбраться
отсюда. Вернуться в гостиницу к детям.
— Давай возьмем такси. Я хочу домой.
— Но Джон...
— Наплевать на Джона! — сказала она, и теперь ей пришла навязчивая
мысль.-- Что-то не так, все не так, мы берем такси и едем домой!
— Ладно. Хорошо.-- Дрожащей рукой Лонни провел себе по лбу.-- Но
здесь нет ни одного такси.
На Норрис-роуд, широкой, вымощенной булыжником улице, действительно
совсем не было машин. Прямо по середине ее проходили старые трамвайные
пути. На другой стороне перед цветочным магазином был припаркован
старый трехколесный автомобиль. Дальше, на их стороне, косо наклонившись
на стойке, стоял мотоцикл "Ямаха". И это было все. Они слышали шум едущих
автомобилей, но он был приглушен расстоянием.
— Может быть, улица закрыта на ремонт,-- пробормотал Лонни, а потом
он поступил странно... странно, во всяком случае, для него; он всегда был
таким спокойным, уверенным в себе. Он оглянулся, как будто боялся, что за ними
кто-то идет.
— Пойдем пешком,-- сказала она.
— Куда?
— Куда угодно. Лишь бы из Крауч-энд. Мы сможем взять такси, если
уйдем отсюда.-- Она вдруг уверилась в этом, если ничего не случиться.
— Хорошо.-- Теперь, казалось, он хотел, чтобы во всем этом она приняла
первенство на себя.
Они пошли по Норрис-роуд в направлении к заходящему солнцу. Автомобильный
шум оставался таким же далеким, казалось, он не исчезал, но и не
становился громче. Эта пустынность начинала действовать ей на нервы. Она
почувствовала, что за ними следят, старалась гнать от себя это ощущение и обнаружила,
что не может этого сделать. Звук их шагов
(ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗЛИ В КОШМАРЕ МЕТРОПОЛИТЕНА)
возвращался к ним глухим эхом. Случившееся у изгороди снова и снова
прокручивалось у нее в голове и, наконец, ей пришлось опять спросить:
— Лонни, что это было?
Он ответил просто:
— Я не помню, Дорис. И не хочу вспоминать от этом.
Они прошли мимо универсального магазина, который был закрыт — в
его витрине лежала груда кокосовых орехов, похожих на высохшие отрубленные
головы. Прошли мимо прачечной, в которой белые стиральные машины,
отодвинутые от стен, покрытых выцветшей розовой штукатуркой, были похожи
на вырванные из старческих десен квадратные зубы — этот образ вызвал у
нее приступ тошноты. Они прошли витрину, всю в мыльных потоках, со старым
объявлением на ней "МАГАЗИН СДАЕТСЯ В АРЕНДУ". За полосками
высохшего мыла что-то шевелилось, и Дорис увидела, что на нее пристально
смотрит изуродованное боевым розовым шрамом с пучками шерсти морда кота.
Она проверила ощущения своего тела и обнаружила в себе состояние
медленно растущего ужаса. Она почувствовала, как ее внутренности понемногу
медленно начали подниматься в ней. Во рту появился резкий неприятный привкус,
будто бы она проглотила дозу крепкого зубного полоскания. В свете закатного
солнца булыжники Норрис-роуд сочились свежей кровью.
Они приблизились к подземному переходу. В нем тоже было темно.

— Я не могу,-- самым реальным образом сообщил ее разум.-- Я не могу
спуститься туда, там внизу что-то может быть. НЕ проси меня, потому что я
просто не могу.
Другая часть ее разума спросила, в состоянии ли она вынести обратный
пройденный путь мимо пустого магазина с котом (как он туда попал из ресторанчика
около телефонной будки? Лучше не думать об этом), неуклюжего рта
прачечной, универсального магазина с отрубленными высохшими головами.
Она подумала, что не смогла бы.
Волоча ноги, они теперь ближе подошли к подземному переходу.
Над ним, оставляя за собой шлейф искр, промчался состав из шести вагонов,
подобно тому, как одержимая безумной страстью невеста с непристойной
ненасытностью бросается навстречу своему жениху. Они оба непроизвольно
отпрянули назад, но именно Лонни громко вскрикнул. Она посмотрела на
него и увидела, что за прошедший час он превратился в совершенно чужого человека...
только один ли час прошел? Она не знала. Но точно знала, что он еще
больше поседел, но она твердила себе — так уверенно, как только могла — что
это из-за освещения, и этот довод убедил ее. Лонни был не в состоянии вернуться
обратно. Поэтому нужно идти в переход.
— Дорис...-- сказал он, отступив немного назад.
— Пойдем,-- сказала она и взяла его за руку. Она сделала это резко, чтобы
он не почувствовал, как дрожит ее рука. Она шла вперед и он послушно следовал
за ней.
Они уже почти вышли наверх.
— Очень короткий переход,-- подумала она со смешанным чувством облегчения,
но тут выше локтя ее схватила рука.
Она не закричала. Ее легкие опали и, казалось, превратились в смятые
бумажные пакетики. Ее разум хотел покинуть ее тело и просто... и просто покинуть
его. Рука Лонни отделилась от ее руки. Казалось, он ни о чем не подозревал.
Он вышел на другую сторону улицы — только одно мгновение она видела
его силуэт, высокий и худой, в кровавом яростном свете заходящего солнца — а
потом он исчез. С тех пор она его не видела.
Схватившая ее рука была волосатой, как у обезьяны. Рука безжалостно
развернула ее лицом к тяжелой грузной фигуре, прислонившейся к закопченной
бетонной стене. Фигура склонилась в двойной тени двух бетонных колон, поэтому
она не могла различить ничего, кроме очертаний фигуры... очертаний и
двух светящихся зеленых глаз.
— Сигаретка найдется, малышка? — спросил ее сиплый грубый голос, и
на нее пахнуло сырым мясом, пережаренными чипсами и чем-то сладким и мерзким,
как с самого дна баков с помоями.
Эти зеленые глаза были кошачьими. И вдруг у нее возникла уверенность,
ужасная уверенность, что если бы эта большая грузная фигура вышла из
тени, она увидела бы глаз с бельмом, розовые складки шрама, клочья рыжеватой
шерсти.
Удержавшись на ногах, она вырвалась и почувствовала около себя движение
воздуха от... руки? клешней? Раздалось шипение, свист...
Наверху промчался еще один состав. Грохот был жуткий — от него вибрировали
мозги. Копоть осыпалась, как черный снег. Второй раз за этот вечер,
ослепленная ужасом, она бросилась бежать, не зная куда... и не сознавая, как
долго.
Привело ее в чувство сознание того, что Лонни исчез. Тяжело и порывисто
дыша, она едва не ударилась о грязную кирпичную стену. Она была все еще
на Норрис-роуд (по крайней мере, она так думала, сказала она обоим констеблям;
широкая мостовая все так же была вымощена булыжником и трамвайные
пути все так же проходили посередине ее), только пустые заброшенные магазинчики
уступили место обезлюдевшим заброшенным универсальным магазинам.
На одном была вывеска с надписью "ДОГЛИШ И СЫНОВЬЯ". На втором
название "АЛЬХАЗАРД" было затейливо вырисовано на старой облупившейся
зеленой краске. Под надписью были вырисованы крючки и черточки
арабского письма.
— Лонни! — позвала она, несмотря на тишину, не было слышно даже эха
(Нет, тишина не была полной, сказала она им: слышался шум едущих машин,
который вроде бы стал ближе... но не очень). Казалось, когда она произнесла
имя своего мужа, оно неподвижно упало к ее ногам. Кровавый свет закатного
солнца сменился прохладными серыми сумерками. Впервые ей пришли в голову,
что здесь, в Крауч-энд, ее может застать ночь — если она все еще действительно
была в Крауч-энд — и эта мысль снова вызвала прилив ужаса.
Она сказала Веттеру и Фарнхему, что совершенно ни о чем не думала
неизвестно сколько времени между тем, когда их бросили около телефонной
будки, и самым последним ее приступом ужаса. Она была, как испуганной животное.
Работали только инстинкты, которые заставили ее бежать. А теперь
она осталась одна. Ей был нужен Лонни, ее муж. Она знала только это. Но ей
не приходило в голову поинтересоваться, почему этот район, который находился,
должно быть, не более чем в пяти милях от Кэмбридж-сиркус, совершенно
безлюден. Ей не приходило в голову поинтересоваться, каким образом этот
уродливый кот мог попасть из ресторанчика в объявленный к аренде магазин.

Ее не интересовала даже непонятная яма на газоне у того дома и какое отношение
имела эта яма к Лонни. Эти вопросы возникли уже потом, когда было
слишком поздно, и они будут (сказала она) преследовать ее всю жизнь.
Дорис Фриман шла и звала Лонни. Ее голос звучал приглушенно, а шаги,
казалось, звонко отдавались в тишине. Тени начали заполнять Норрис-роуд.
Небо над головой было теперь пурпурного цвета. Может быть, из-за сумерек
или потому, что она устала, но казалось, что здания магазинов теперь склонились
над улицей. Казалось, что их витрины, покрытые затвердевшей грязью
десятилетий, а может, вековой давности, вопросительно смотрели на нее. Фамилии
на вывесках (сказала она) становились все более странными, безумными и
совершенно непроизносимыми. Гласные буквы стояли не на своих местах, а согласные
соединялись так, что человеческий язык был не в состоянии произнести
их. На одной вывеске было написано: "КРАЙОН КТУЛУ", а пониже — крючки
арабского письма. На другой было: "ЙОГСОГГОТ". Еще на одной "РТЕЛЕХ".
Там была вывеска, которую она особенно запомнила: "НРТСЕН НАЙРЛАТОТЕП".
(-- Как вы смогли запомнить такую тарабарщину? — спросил ее Фарнхем.
И Дорис Фриман медленно и устало покачала головой:
— Не знаю. Я правда не знаю.)
Казалось, вымощенная булыжником, разделенная трамвайными путями
Норрис-роуд ведет в никуда. И хотя она продолжала идти — вряд ли она могла
бежать, но потом сказала, что бежала — она больше не звала Лонни. Теперь ее
охватил самый сильный страх, какой она когда-либо в своей жизни испытывала,
страх, испытав который, человек должен сойти с ума или умереть. Она всетаки
не могла отчетливо определить свой страх, она могла сделать это только в
одном, но даже это, хотя и конкретное, удавалось не слишком хорошо.
Она сказала, что чувствовала, будто находится не в этом мире. Будто
она на другой планете, такой чужой, что человеческий разум не мог даже понять
ее. Она сказала, что углы казались не такими. Цвета казались не такими.
И... но это все было безнадежно.
Она шла под небом, которое выглядело искаженным и чужим, между
темными, казавшимися большими, домами, и могла лишь надеяться, что это
когда-нибудь кончится.
И это, действительно, кончилось.
Она осознала, что немного впереди себя видит на тротуаре две фигурки.
Это были двое детей — мальчик с изуродованной клешнеобразной рукой и маленькая
девочка. Ее волосы были перевязаны ленточками.
— Это та самая американка,-- сказал мальчик.
— Она потерялась,-- сказала девочка.
— Потеряла своего мужа.
— Заблудилась.
— Нашла дорогу, которая еще хуже.
— Нашла дорогу в преисподнюю.
— Потеряла надежду.
— Нашла Звездного Дудочника...
— ...Пожирателя пространства...
— ... Слепого Трубача, которого уже тысячу лет не называют по имени...
Они произносили свои слова все быстрее и быстрее, как церковную молитву,
на одном дыхании, похожую на сияющий мираж. От них у нее закружилась
голова. Дома наклонились. Звезды погасли, но это были не ее звезды, те,
которые были ей нужны, когда она была маленькой девочкой, или при которых
за ней ухаживали, когда она была девушкой, эти звезды сводили ее с ума своими
безумными созвездиями; она зажала руками уши, но не смогла заглушить
эти звуки и, наконец, пронзительно закричала им:
— Где мой муж? Где Лонни? Что вы сделали с ним?
Воцарилась тишина. А потом девочка сказала:
— Он ушел вниз.
Мальчик сказал:
— Ушел к Тому-Кто-Ждет.
Девочка улыбнулась — это была злобная улыбка, полная зловещей невинности.
— Он не мог не пойти. На нем знак. И ты тоже пойдешь. Ты пойдешь
сейчас.
— Лонни! Что вы сделали с...
Мальчик поднял руку и высоким, похожим на звук флейты, голосом запел
на непонятном ей языке, но звучание слов сводило Дорис Фриман с ума от
страха.
— Тогда улица стала двигаться,-- сказала она Веттеру и Фарнхему.-- Булыжники
начали... волнообразно шевелиться, как ковер. Они поднимались и
опускались. Трамвайные пути отделились от земли и поднялись в воздух — я помню
это, я помню, как от них отражался свет звезд — а потом сами булыжники
стали выходить из своих гнезд, сначала по одному, а потом — целыми грудами.
Они просто улетали в темноту. Когда они освобождались из гнезд, раздавался
резкий звук. Скрежещущий резкий звук... такой звук, должно быть, бывает при
землетрясении. А потом... стало что-то проникать...

— Что? — спросил Веттер. Он сильно сгорбился и сверлил взглядом Дорис
Фриман. Что вы увидели? Что это было?
— Щупальца,-- медленно сказала она, запинаясь.-- Я думаю... думаю,
что это были щупальца. Но они были толстые, как стволы старых баньяновых
деревьев, будто каждый состоял из тысячи маленьких извивающихся щупалец...
и на них были маленькие розовые штучки, похожие на присоски... но временами
они казались человеческими лицами... некоторые были похожи на лицо Лонни,
а некоторые — на другие лица, и все они... пронзительно кричали, корчились
в страданиях... но под ними, в темноте под мостовой... было что-то еще.
Что-то, похожее на огромные... огромные глаза...
В этом месте своего рассказа она на мгновение умолкла, не в силах продолжать.
Оказалось, что больше рассказывать было и нечего. Она не могла ясно
вспомнить, что произошло после этого, Следующее, что она помнила, было то,
что вся съежившаяся от страха, она оказалась около двери газетного киоска.
Она сказала им, что была там еще некоторое время, видела, как мимо нее взад и
вперед проезжали автомашины, видела успокаивающее сияние уличных дуговых
фонарей. Двое человек прошли мимо нее, и Дорис съежилась, стараясь попасть
обратно в тень, боясь тех двух злобных детей. Но она увидела, что это
были не дети, это шли под руку парень с девушкой. Парень говорил что-то о
новом фильме Френсиса Кополлы.
Она осторожно вышла на тротуар, готовая метнуться назад в свое уютное
убежище у двери газетного киоска, но в этом не было необходимости. В пятидесяти
ярдах от нее был довольно оживленный перекресток, где у светофора
стояли несколько легковых автомобилей и грузовиков. На другой стороне улицы
был ювелирный магазин, на витрине которого были выставлены большие
ярко освещенные часы. Через всю витрину был установлен металлический аккордеон
с растянутыми мехами, но все же она смогла увидеть время. Было пять
минут одиннадцатого.
Потом она пошла к перекрестку, но несмотря на уличное освещение и
успокаивающее урчание автомобилей, продолжала со страхом оглядываться.
Все ее тело болело. Из-за сломанного каблука она прихрамывала. Каким-то образом
ей удалось не потерять свою сумочку. Она напрягла мышцы живота и
ног — ее правая нога особенно болела, как будто она что-то в ней растянула.
У перекрестка она увидела, что каким-то образом вышла к Хиллфилдавеню
и Тоттенхем-роуд. Женщина лет шестидесяти с высокой набивной прической
стояла под уличным фонарем и беседовала с мужчиной примерно того же
возраста. Они оба посмотрели на Дорис, когда она приблизилась к ним, как какое-то
ужасное привидение.
— Полиция,-- хрипло произнесла Дорис Фриман.-- Где полицейский участок?
Я... я — американская гражданка и... я потеряла своего мужа... и мне нужна
полиция.
— Что случилось, дорогая? — недружелюбно спросила женщина.-- Похоже,
вас пропустили через машину для выжимания белья, правда.
— Дорожное происшествие? — спросил ее приятель.
— Нет,-- выдавила она из себя.-- Пожалуйста... есть здесь поблизости
полицейский участок?
— Прямо на Тоттенхэм-роуд,-- сказал мужчина. Он достал из кармана
пачку "Плейерс".-- Хотите сигарету? Мне кажется, мэм, вам это необходимо.
— Благодарю вас,-- сказала она и взяла сигарету, хотя почти четыре года
назад бросила курить.
Пожилому джентльмену пришлось ловить зажженной спичкой дрожащий
кончик ее сигареты, чтобы она смогла прикурить.
Он взглянул на женщину с высокой прической.
— Я немного провожу ее, Эвви. Чтобы убедиться, что она благополучно
доберется туда.
— Тогда я тоже пойду вместе с вами, ладно? — сказала Эвви и обняла
Дорис за плечи.-- Ну, что произошло, милая? Кто-то пытался ограбить вас?
— Нет,-- сказала Дорис.-- Это... я... я... улица... там был одноглазый
кот... улица... разверзлась... я видела это существо... его называют Тот-КтоЖдет...
Лонни... я должна разыскать Лонни...
Она понимала, что говорит бессвязно, но, казалось, она не в состоянии
объяснить что-либо понятнее. Во всяком случае, она сказала Веттеру и Фарнхему,
что ее речь не была такой бессвязной, потому что, когда Эвви спросила, в
чем дело, и Дорис ответила ей, и мужчина и женщина отпрянули, будто у нее
была бубонная чума.
Мужчина тогда сказал что-то, и Дорис показалось, что это были слова:
"Снова это".
Женщина показала дорогу рукой.
— Полицейский участок вон там. На фасаде висят круглые фонари. Вы
увидите.-- И оба они торопливо зашагали прочь... но теперь они оглядывались
назад.
Дорис сделала к ним несколько шагов.
— Не подходите! — взвизгнула Эвви... и уколола Дорис злобным взглядом,
одновременно прижавшись от страха к мужчине, который обнял ее рукой.-
- Не подходите, если вы были в Жертвенном Городище Крауч-энд!

С этими словами они оба исчезли в ночи.
Полисмен Фарнхем стоял, слегка опираясь на косяк двери между общей
комнатой и главным архивом, где, конечно же, держали главную картотеку, о
которой говорил Веттер. Фарнхем приготовил себе чашку свежего чая и курил
последнюю сигарету из своей пачки — эта женщина тоже стрельнула несколько
штук, она тоже курила только импортные сигареты, "Тсюзые".
Женщина вернулась в гостиницу в сопровождении сиделки, которую
вызвал Веттер — сиделка должна оставаться с ней на ночь, а утром решить, не
нужно ли отправить ее в больницу. Фарнхем подумал, что это трудно будет сделать
из-за детей, а поскольку женщина была американской гражданкой (она
упорно продолжала заявлять об этом), это будет еще сложнее. Что же она собирается
рассказать детишкам, когда они проснуться утром? Что огромные чудовища
из города (Жертвенного Городища) Крауч-энд съели их отца?
Фарнхем поморщился и поставил чашку. Это было не его дело, ничуть.
К добру, к худу ли, но миссис Дорис Фриман оказалась между государством и
американским посольством в большой игре правительств. Это было совсем не
его дело, он всего лишь констебль, который хотел бы вовсе забыть об этой истории.
И он намеревался дать Веттеру написать этот отчет. Это было его детище.
Веттер мог позволить себе поставить свою подпись под таким букетом безумия;
он — старый человек. Отработанный материал. Он все равно останется
констеблем с дежурством в ночную смену, когда получит свои наградные золотые
часы, пенсию и муниципальную квартиру. У Фарнхема же, напротив, была
цель вскоре стать сержантом, и это означало, что ему нужно быть внимательным
к каждому пустяку.
Кстати, о Веттере, куда он запропастился? Он все еще дышил свежим
воздухом?
Фарнхем прошел через общую комнату и вышел на улицу. Он стоял
между двумя круглыми фонарями и смотрел на Тоттенхем-роуд. Веттера не было
видно. Шел четвертый час ночи, улицу, как саван, окутывала густая ровная
тишина. Как звучит эта строчка из Вордсворта? "Огромное сердце лежит недвижимо",
что-то в этом роде. Он сошел по ступенькам и остановился на тротуаре.
Почувствовал, как тонкой струйкой в него вливается тревога. Глупо, конечно.
Он рассердился на себя, рассердился за то, что история этой сумасшедшей
повлияла на него даже хотя бы в такой малости. Наверное, он недаром побаивался
такого жесткого полицейского, как Сид Реймонд.
Фарнхем медленно прошелся до угла, думая, что должен встретить Веттера
с его ночной прогулки. Но он не пошел дальше угла: если оставить полицейский
участок пустым даже на несколько минут и если это обнаружиться, будет
полно неприятностей. Он подошел к углу и огляделся вокруг, Смешно, но
казалось, что все уличные дуговые фонари исчезли. Без них вся улица выглядела
по-другому. Писать ли об этом в отчете, подумал он. И где же Веттер?
Он решил, что пройдет еще немного и посмотрит, что там. Но не очень
далеко. Не стоит оставлять участок без присмотра, это был бы надежный и
простой способ обеспечить себе такой же конец карьеры, как у Веттера, старика
в ночной смене в тихой части города, главным образом занятого мальчишками,
которые собираются по углам после полуночи... и ненормальными американками.
Он пройдет совсем немного.
Недалеко.
Веттер вернулся меньше чем через пять минут после того, как ушел Фарнхем.
Фарнхем пошел в противоположном направлении, и если бы Веттер пришел
бы минутой раньше, он бы увидел, как молодой констебль мгновение постоял
на углу, а потом исчез.
— Фарнхем? — позвал он.
Ответом было только жужжание часов на стене.
— Фарнхем? — снова позвал он и ладонью отер себе рот.
Лонни Фримана так и не нашли. В конце концов, его поседевшая у висков
жена вместе с детьми улетела назад в Америку. Они улетели на "Конкорде".
Месяц спустя она пыталась покончить с собой. Пробыла месяц в санатории.
Когда вышла оттуда, ей стало значительно лучше.
О констебле Фарнхеме ничего не было слышно. Он оставил жену и двухлетних
девочек-близнецов. Его жена написала несколько сердитых писем члену
парламента от своего округа, утверждая, что что-то произошло, что-то скрывают,
что ее Боба привлекли к какому-то опасному заданию или чему-то подобному,
как и того парня по имени Хэккет из "Би-Би-Си". Постепенно член парламента
перестал отвечать на ее письма, и примерно в то же время, когда совсем
уже седая Дорис Фриман выписывалась из санатория, Шейла Фарнхем переехала
обратно в Сассекс, где жили ее родители. В конце концов, она вышла
замуж за человека, у которого была более спокойная работа, чем у лондонского
полицейского — Фрэнк Хоббс работал на сборочном заводе Форда. Ей было необходимо
получить развод с Бобом, прежде всего, на том основании, что он ее
бросил, но с этим затруднений не было.
Веттер досрочно вышел в отставку примерно через четыре месяца после
того, как Дорис Фриман прихрамывая вошла в полицейский участок на Тоттенхем-роуд
в Крауч-энд. Он и в самом деле получил квартиру в муниципальном
доме в городке Фримли. Шесть месяцев спустя его нашли умершим от сердечного
приступа, в руке у него была банка "Харп Лагер".

Жаркая ночь в конце лета, когда Дорис Фриман рассказывала свою историю,
была 19 августа 1974 года. С тех пор прошло более трех с половиной
лет. А Лонни Дорис и Боб Шейлы теперь находятся вместе.
Веттер знал, где именно.
В соответствии с совершено демократичным и случайным ходом алфавитного
порядка они находятся вместе в дальней картотеке, там, куда кладут
нераскрытые дела и истории, слишком дикие, чтобы ими можно было хоть
сколько-нибудь поверить.
ФАРНХЕМ, РОБЕРТ — написано на этикетке тоненькой папки. ФРИМАН,
ЛЕОНАРД — написано на папке, которая лежит сразу за ней. В обеих
папках — по одной странице плохо отпечатанных отчетов офицера-следователя.
В обоих случаях стоит подпись Веттера.
А в Крауч-энд, ничем не примечательной тихой лондонской окраине,
все еще случаются странные истории. Время от времени.
КУКУРУЗНЫЕ ДЕТИ
Берт нарочно включил радио погромче: назревала очередная ссора, и он
надеялся таким образом ее избежать. Очень надеялся.
Вики что-то сказала.
- Что? - прокричал он.
- Можно сделать тише? Ты хочешь, чтобы у меня лопнули барабанные
перепонки?
У него уже готов был вырваться достойный ответ, но он вовремя
прикусил язык. И сделал тише.
Вики обмахивалась шейным платком, хотя в машине работал кондиционер.
- Где мы хоть находимся?
- В Небраске.
Она смерила его холодным, словно бы ничего не выражающим взглядом.
- Спасибо. Я знаю, что мы в Небраске. Нельзя ли поточнее?
- У тебя на коленях дорожный атлас, можешь посмотреть. Ты ведь умеешь
читать?
- Ах, как остроумно. Вот, оказывается, почему мы свернули с
автострады. Чтобы на протяжении трехсот миль разглядывать кукурузные
початки. И наслаждаться остроумием Берта Робсона.
Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Еще чуть-чуть, и
он бы съездил по физиономии бывшей королеве студенческого бала. Мы спасаем
наш брак, подумал он про себя, как спасали свиньи вьетконговские деревни.
- Вики, я проехал по шоссе пятнадцать тысяч миль. От самого Бостона,
- он тщательно подбирал слова. - Ты отказалась вести машину. Хорошо, я сел
за руль. Тогда...
- Я не отказывалась! - запальчиво произнесла Вики. - Я не виновата,
что у меня начинается мигрень, стоит мне только...
- Тогда, - продолжал он с той же размеренностью, - я спросил тебя: "А
по менее оживленным дорогам ты могла бы вести машину?" Ты мне ответила:
"Нет проблем". Твои слова: "Нет проблем". Тогда...
- Знаешь, я иногда спрашиваю: как меня угораздило выйти за тебя
замуж?
- Ты задала мне вопрос из двух коротких слов.
Она смерила его взглядом, кусая губы. Затем взяла в руки дорожный
атлас и принялась яростно листать страницы.
Дернул же меня черт свернуть с шоссе, подумал Берт, мрачнея. Вот уж
некстати. До этой минуты они оба вели себя весьма пристойно, ни разу не
поцапались. Ему уже начинало казаться, что из этой их поездки на побережье
выйдет толк: поездка была затеяна как бы с целью увидеть семью Викиного
брата, а на самом деле чтобы попытаться склеить осколки их собственной
семьи.
Стоило ему, однако, свернуть с шоссе, как между ними снова выросла
стена отчуждения. Глухая, непробиваемая стена.
- Ты повернул после Гимбурга, так?
- Так.
- Теперь до Гатлина ни одного населенного пункта, - объявила она. -
Двадцать миль - ничего, кроме асфальта. Может, хотя бы в Гатлине
перекусим? Или ты все так замечательно спланировал, что у нас, как вчера,
до двух часовне будет во рту маковой росинки?
Он оторвал взгляд от дороги, чтобы посмотреть ей в глаза.
- Ну вот что, Вики, с меня хватит. Давай повернем назад. Ты, кажется,
хотела переговорить со своим адвокатом. По-моему, самое время это...
- Берт, осторожно!.. - глаза ее вдруг расширились от испуга, хотя
секунду назад она сидела с каменным лицом, глядя прямо перед собой.
Он перевел взгляд на дорогу и только успел увидеть, как что-то
исчезло под бампером его "Т-берда". Он резко сбросил скорость с
тошнотворным чувством, что проехался по... тут его бросило на руль, и
машина, оставляя следы протекторов на асфальте, остановилась посреди
дороги.

- Собака? Ну скажи мне, что это была собака.
- Парень. - Вики была белая, как крестьянский сыр. - Молодой парень.
Он вышел из зарослей кукурузы, и ты его... поздравляю.
Она распахнула дверцу, и ее стошнило.
Берт сидел прямо, продолжая сжимать руль. Он не чувствовал ничего,
кроме тяжелого дурманящего запаха навоза.
Он не сразу заметил, что Вики исчезла. В зеркальце заднего обзора он
увидел ее склонившейся в неловкой позе над тем, что из машины казалось
кучей тряпья.
Я убил человека. Так это квалифицируется. Оторвал взгляд от дороги, и
вот результат.
Он выключил зажигание и вылез из машины. По высокой, в человеческий
рост кукурузе пробегал ветер - точно чьи-то огромные легкие выдыхали
воздух. Вики плакала, склонившись над телом.
Он успел пройти несколько метров, когда слева, среди зеленой массы
кукурузных стеблей и листьев, мелькнул ярко-алый мазок, как будто из ведра
выплеснулась краска.
Он остановился и стал вглядываться. Вглядываться и рассуждать (сейчас
все средства были хороши, только бы отвлечься от груды тряпья, которая при
ближайшем рассмотрении окажется кое-чем пострашнее), что сезон для
кукурузы выдался на редкость удачным. Стебли росли один к одному, початки
уже наливались спелостью. Человек, нырнувший в полумрак зарослей, мог
проплутать по этим однообразно-правильным, уходящим в никуда рядам целый
божий день, прежде чем выбраться наружу. В одном месте идеальный порядок
был нарушен: несколько сломанных стеблей упало, а за ними... что там
чернеет, хотел бы он знать?
- Берт! - срывающимся голосом закричала Вики. - Может ты все-таки
подойдешь, посмотришь? Чтобы потом за покером рассказывать своим друзьям,
кого ты так ловко сшиб в Небраске?! Может, ты... - остальное утонуло в
потоке рыданий. Викина четкая тень казалась лужицей, в которой она стояла.
Выл полдень.
Он нырнул в заросли. То, что он принял издали за краску, оказалось
кровью. С сонным низким гудением садились на растения мухи, снимая пробу,
и улетали - оповестить других, не иначе. Обнаружилась свежая кровь и на
кукурузных листьях. Не могли же брызги, в самом деле, отлететь так далеко?
Он нагнулся и поднял с земли предмет, еще с дороги обративший на себя его
внимание.
Кто-то недавно здесь продирался: земля примята, стебли сломаны. И
всюду кровь. Он зябко повел плечами и выбрался на дорогу.
У Вики началась истерика - с рыданиями, смехом, нечленораздельными
выкриками в его адрес. Кто бы мог подумать, что все кончится так
мелодраматично? Он уже давно привык к мысли, что его жена - не та, за кого
он ее принимал. Он ее ненавидел. Он подошел и ударил ее по лицу наотмашь.
Она сразу смолкла и закрыла рукой красный оттиск его ладони.
- Сидеть тебе, Берт, за решеткой, - сказала она с пафосом.
- Не думаю, - с этими словами он поставил к ее ногам чемоданчик,
который нашел в зарослях.
- Чей?..
- Не знаю. Его, наверное, - он показал на тело, лежавшее в пыли
ничком. Парень лет семнадцати.
Чемоданчик старого образца, кожаный, сильно потертый, обмотан
бельевой веревкой, концы завязаны морским узлом. Вики хотела было
развязать его, но при виде крови отшатнулась.
Берт нагнулся и бережно перевернул тело.
- Не хочу этого видеть, - пробормотала Вики и тут же встретилась
взглядом с незрячими глазами убитого. Но не глаза заставили ее вскрикнуть,
и даже не лицо, выпачканное в грязи и искаженное гримасой ужаса: у парня
было перерезано горло.
Берт вовремя успел подхватить ее.
- Только без обмороков, сказал он успокаивающим тоном. - Ты меня
слышишь, Вики? Пожалуйста, без обмороков.
Он повторил это несколько раз. Е конце концов она овладела собой и
прижалась к нему всем телом. Со стороны могло показаться, что двое танцуют
на залитой солнцем дороге, а под ногами у них валяется убитый.
- Вики?
- Да? - отозвалась она, уткнувшись ему в рубашку.
- Сходи в машину за ключами. Захвати с заднего сиденья одеяло и
ружье.
- Ружье? Зачем?
- Мальчику перерезали горло. Тот, кто это сделал, может сейчас
наблюдать за нами.
Она рывком подняла голову и расширенными от испуга глазами обвела
ряды кукурузы, уходившие волнами до самого горизонта.
- Скорее всего человек этот уже скрылся, но береженого Бог бережет.
Иди же.

Она направилась, пошатываясь, к машине - и тень за ней, как талисман.
Когда голова ее исчезла в салоне "Т-берда", он присел на корточки возле
трупа. Никаких особых примет. Жертва дорожной катастрофы, да, но не
"Т-берд" перерезала ему горло. Сделано грубо, неумело убийца явно не
советовался с сержантом-фронтовиком о более "культурных" способах расправы
со своей жертвой, но исход тем не менее оказался летальным. Последние
тридцать футов парень либо прошел сам, либо его, смертельно раненного или
уже мертвого, протащили волоком. Чтобы напоследок по нему проехался он,
Берт Робсон. Если в момент наезда мальчишка еще дышал, жить ему в любом
случае оставалось считанные секунды.
Он почувствовал чью-то руку на плече и вскочил как от удара током.
Это была Вики - в левой руке армейское суконное одеяло, в правой
зачехленный дробовик. Она старательно отводила взгляд. Он расстелил одеяло
прямо на дороге и перенес на него труп. У Вики вырвался тихий стон.
- Вики? - он встревоженно поднял голову. - Ты как, в норме?
- В норме, - с трудом выдавила она из себя.
Завернув тело в одеяло, он кое-как поднял его за края, втайне
проклиная эту тяжелую страшную ношу. Тело попыталось выскользнуть сбоку,
пришлось усилить хватку. Следом за Вики он медленно направился к машине.
- Открой багажник, сказал он задыхаясь.
Багажник был забит чемоданами, подарками и еще всякой всячиной,
необходимой в дороге. Вики перенесла что можно на заднее сиденье, и Берт,
опустив тело, захлопнул крышку. Только теперь он вздохнул с облегчением.
Вики стояла возле дверцы со стороны водителя, не зная, что делать с
дробовиком.
- Положи его обратно и садись.
Он глянул на часы - прошло всего пятнадцать минут, а казалось -
вечность.
- А чемодан? - спросила она.
Он подбежал трусцой к месту, где старенький чемоданчик стоял на
разделительной полосе - как нарисованный. Он взялся за обтрепанную ручку и
на миг застыл, кожей почувствовал на себе чей-то взгляд. Ему приходилось
читать о чем-то таком в развлекательных романах, и всегда он скептически
относился к подобного рода описаниям. Может, напрасно? Ему вдруг
показалось, что в зарослях прячутся люди, много людей, и они сейчас
прикидывают, успеет ли эта женщина расчехлить ружье и открыть огонь
раньше, чем они схватят его, Берта, - схватят, утащат в темные заросли,
перережут горло...
С колотящимся сердцем он побежал к машине, выдернул ключ из замка
багажника, быстро забрался на переднее сиденье.
Вики плакала. Берт выжал сцепление, и через минуту злополучное место
скрылось из виду.
- Какой, ты сказала, ближайший населенный пункт? - спросил он.
- Сейчас, - она склонилась над атласом. - Гатлин. Мы будем там минут
через десять.
- Большой? Полицейский участок там, интересно, будет?
- Небольшой. Просто точка на карте.
- Хотя бы констебль.
Какое-то время они ехали молча. Слева мелькнула силосная башня. А так
- сплошная кукуруза. Хоть бы один фермерский грузовичок.
- Послушай, нам кто-нибудь попался навстречу, после того как мы
свернули с автострады?
Вики подумала.
- Одна легковушка и трактор. На развязке, помнишь?
- Нет, а позже? Когда мы выехали на семнадцатое шоссе?
- Никто.
Полчаса назад он бы воспринял это как резкую отповедь, но в данном
случае это была всего лишь констатация факта. Вики смотрела сквозь
полуопущенное окно на однообразно уплывающую прерывистую дорожную
разметку.
- Вики? Ты не откроешь этот чемодан?
- Ты думаешь...
- Не знаю. Все может быть.
Пока Вики возилась с узлами (губы поджаты, лицо отрешенное - такой он
запомнил свою мать, когда она по воскресеньям потрошила цыпленка), он
включил приемничек.
Волна поп-музыки, которую они слушали раньше, почти совсем ушла. Берт
покрутил ручку. Фермерские сводки. Бак Оуэнс и Тэмми Уайнетт. Голоса
сливались в почти не различимый фон. Вдруг из динамиков вырвалось
одно-единственное слово, да так громко и отчетливо, словно говоривший
сидел в самом приемнике.
- ИСКУПЛЕНИЕ! - взывал чей-то голос.
Берт удивленно хмыкнул. Вики подскочила.
- ТОЛЬКО КРОВЬ АГНЦА СПАСЕТ НАС! - гремел голос.
Берт поспешно заглушил звук. Станция, видимо, совсем рядом, настолько
близко, что... да вот же она: из зарослей торчала радиобашня красная
насекомообразная тренога.

- Искупление - вот путь к спасению, братья и сестры, - голос стал
более доверительным. В отдалении хором прозвучало "аминь". - Некоторые
полагают, что можно ходить путями земными и не запятнать себя мирскими
грехами. Но разве этому учит нас слово Божье?
В ответ дружное:
- Нет!
- ГОСПОДЬ ВСЕМОГУЩ! - снова возвысил голос проповедник, а дальше
слова падали ритмично, мощно, как на концерте рок-н-ролла: - Поймут ли
они, что на этих путях - смерть? Поймут ли они, что за все приходится
платить? Кто ответит? Не слышу? Господь сказал, что в Его доме много
комнат, но нет в нем комнаты для прелюбодея. И для алчущего. И для
осквернителя кукурузы. И для мужелова. И для...
Вики вырубила радио.
- Меня тошнит от этой галиматьи.
- О чем это он? - спросил Берт. - Какая кукуруза?
- Я не обратила внимания, - отозвалась она, возясь с уже вторым
узлом.
- Он сказал что-то про кукурузу. Я не ослышался.
- Есть! - Вики откинула крышку чемодана, лежавшего у нее на коленях.
Они проехали знак: ГАТЛИН. 5 МИЛЬ. ОСТОРОЖНО - ДЕТИ. Знак был изрешечен
пулями от пистолета 22-го калибра.
- Носки, - начала перечислять Вики. - Две пары брюк... рубашка...
ремень... галстук с заколкой... - она показала ему миниатюрный портрет с
облупившейся золотой эмалью. - Кто это?
Берт кинул беглый взгляд.
- Кажется, Хопалонг Кэссиди.
- А-а. - Она положила заколку и снова заплакала.
Берт подождал немного, а затем спросил:
- Тебя ничего не удивило в этой радиопроповеди?
- А что меня должно было удивить? Я в детстве наслушалась этих
проповедей на всю оставшуюся жизнь. Я тебе рассказывала.
- Голос у него очень уж молодой, да? У проповедника.
Она презрительно фыркнула.
- Подросток, ну и что? Это-то и есть самое отвратительное. Из них
начинают лепить, что хотят, пока они податливы как глина. Знают, чем их
взять. Видел бы ты эти походные алтари, к которым меня таскали родители...
думаешь, почему я "спаслась"? Я многих даже запомнила. Малышка Гортензия с
ангельским голоском. Восемь лет. Выходила вперед и начинала: "Рука
Предвечного поддержит...", а ее папаша пускал тарелку по кругу,
приговаривая: "Не скупитесь, не дайте пропасть невинному дитяти". А еще
был Норман Стонтон. Этот пугал огнем и серой - такой маленький лорд
Фаунтлерой в костюмчике с короткими штанишками. Да-да, - покивала она,
встретив его недоверчивый взгляд, - и если бы только эти двое... Сколько
таких колесило по нашим дорогам! Хорошая была примета, - словно выплюнула
она в сердцах. - Руби Стемпнелл, десятилетняя врачевательница словом
Божьим. Сестричка Грэйс - у этих над макушками сияли нимбы из фольги. - О
Господи!
- Что такое? - он скосил глаза направо. Вики подняла со дна какой-то
предмет и напряженно его разглядывала. Берт прижался к обочине, чтобы
получше рассмотреть. Вики молча передала ему предмет.
Это было распятие, сделанное из скрученных листьев кукурузы, зеленых,
но уже высохших. Рукоятью служил короткий стержень молодого початка,
соединенного с листьями при помощи волоконцев коричневой метелки.
Большинство зерен было аккуратно удалено, вероятно, перочинным ножом. Из
оставленных получился грубоватый желтый барельеф распятой человеческой
фигуры. На зернышках, изображавших глаза, - надрезы... нечто вроде
зрачков. Над фигурой четыре буквы: И.Н.Ц.И.
- Потрясающая работа, - сказал он.
- Какая мерзость, - сказала она глухо. - Выброси его в окно.
- Этой штукой может заинтересоваться полиция.
- С какой стати?
- Пока не знаю, но...
- Выброси, я тебя прошу. Только этого нам здесь не хватало.
- Пускай полежит сзади. Отдадим первому же полицейскому, я тебе
обещаю. Идет?
- Давай, давай! - взорвалась она. - Ты же все равно поступишь
по-своему!
Он поежился и зашвырнул распятие на заднее сиденье, где оно упало
поверх груды вещей. Глаза-зернышки уставились на подсветку. Машина снова
рванулась вперед, из-под колес полетела мелкая галька.
- Сдадим тело и содержимое чемодана в местную полицию, и мы чисты, -
примирительно сказал он.
Вики не отвечала, делая вид, что разглядывает свои руки.
Они проехали милю, и необозримые поля кукурузы отступили от дороги,
освободив место домам и хозяйственным постройкам. В одном из дворов
неухоженные цыплята ковырялись в земле как одержимые. Над сараями проплыли
поблекшие вывески кока-колы и жевательного табака. Мелькнул рекламный щит
с надписью: НАШЕ СПАСЕНИЕ В ИИСУСЕ. Проехали кафе с бензоколонкой и
стоянкой для машин. Берт решил, что они остановятся на главной площади,
если таковая имеется, а нет - вернутся в это кафе. Он не сразу отметил про
себя, что на стоянке совсем не было машин, если не считать грязного
старенького пикапа со спущенными шинами.

Ни с того ни с сего Вики пронзительно захихикала, и у Берта мелькнула
мысль: уж не истерика ли это?
- Что смешного?
- Указатели. - Она снова зашлась. - Ты что, не видел? В атласе этот
отрезок дороги называется Библейский Свиток. Они не шутят. Вот, опять!.. -
она успела подавить новый приступ нервного смеха, прикрыв рот ладонями.
Указатели висели на длинных беленых шестах, врытых вдоль обочины
через каждые двадцать пять метров; очередной указатель добавлял по слову к
предыдущему. Берт прочел:
ОБЛАКО... ДНЕМ... СТОЛБ... ОГНЯ... НОЧЬЮ.
- Одного не хватает, - прыснула Вики, не в силах больше сдерживаться.
- Чего же? - нахмурился Берт.
- Уточнения: реклама интимного лосьона после бритья, - она зажимала
рот кулаком, но смешки просачивались между пальцев.
- Вики, ты как, в порядке?
- Да, я буду в полном порядке, когда мы окажемся за тысячу миль
отсюда, в солнечной грешной Калифорнии, отделенные от Небраски Скалистыми
горами.
Промелькнула новая цепочка знаков, которую они оба прочли молча.
ВОЗЬМИ... ЭТО... И... ЕШЬ... СКАЗАЛ... ГОСПОДЬ.
Странно, подумал Берт, что я сразу связал это с кукурузой. Сама
формула, кажется, произносится священником во время причастия? Он так
давно не был в церкви, что засомневался. Он бы не удивился, узнав, что в
здешних местах кукурузные лепешки предлагались в качестве облаток. Он уже
собирался сказать об этом Вики, но передумал.
Небольшой подъем, и сверху их взорам открылся Гатлин - три сонных
квартала из какого-нибудь старого фильма о Великой Депрессии.
- Здесь должен быть констебль, - сказал Берт, втайне недоумевая,
отчего при виде этого захолустного, разморенного солнцем городишка у него
перехватило горло от недобрых предчувствий.
Дорожный знак предупреждал их, что следует сбавить скорость до
тридцати. Ржавая табличка возвещала: ВО ВСЕЙ НЕБРАСКЕ ВЫ НЕ НАЙДЕТЕ ТАКОГО
ГОРОДКА, КАК ГАТЛИН... И НЕ ТОЛЬКО В НЕБРАСКЕ! НАСЕЛЕНИЕ 5431.
По обеим сторонам дороги потянулись пыльные вязы, многие высохшие.
Миновали дровяной склад и заправочную станцию с семьдесят шестым бензином:
ОБЫЧН. за 35.9, ОЧИЩ. за 38.9. И еще: ВОДИТЕЛИ ГРУЗОВИКОВ, ДИЗЕЛЬНОЕ
ТОПЛИВО С ДРУГОЙ СТОРОНЫ.
Они пересекли Аллею вязов, затем Березовую аллею и очутились на
городской площади. Дома здесь были деревянные, крылечки с навесами -
чопорные, без затей. Лужайки неухоженные. Откуда-то вылезла дворняга и,
посмотрев в их сторону, разлеглась посреди улицы.
- Остановись, - потребовала Вики. - Остановись, слышишь!
Берт послушно прижался к тротуару.
- Повернем назад. Мальчика можно отвезти на Грэнд Айленд. Не так уж
далеко. Поехали!
- Вики, что случилось?
- Ты меня спрашиваешь, что случилось? - голос ее зазвенел. - В этом
городке нет ни души, только ты да я. Неужели ты еще не почувствовал?
- Да, что-то такое он почувствовал, но, с другой стороны...
- Это так кажется, - возразил он. - Хотя, прямо скажем, жизнь здесь
не бьет ключом. Может, все на распродаже кондитерских изделий или сидят по
своим норкам, играют в бинго...
- Нет, нет здесь никаких людей! - в голосе появился надрыв. - Ты
заправочную видел?
- Возле дровяного склада? И что? - Он думал о своем, слушая цикад в
кроне вяза. В ноздри били запахи кукурузы, шиповника и, само собой,
навоза. Ему бы радоваться - какой-никакой, а городок, - но что-то его
смущало, притом что все как будто укладывалось в привычные рамки.
Наверняка где-нибудь поблизости найдется магазинчик, где торгуют содовой,
и скромный кинотеатр под названием "Рубин", и школа имени Джона
Фицджеральда Кеннеди.
- Берт, там были указаны цены: 35.9 долларов - обычный бензин, 38.9
долларов - очищенный. Ты вспомни, когда последний раз платил по таким
ценам?
- Года четыре назад, если не больше, - признался он. - Но...
- Мы в центре города - и хоть бы одна машина! Хоть бы одна!
- Отсюда до Грэнд Айленда семьдесят миль. С какой стати я буду делать
такой крюк...
- Сделаешь.
- Послушай, сейчас найдем здание суда и...
- Нет!
Ну все, пошло-поехало. Вот вам короткий ответ, почему наш брак
разваливается: "Нет. Ни за что. Костьми лягу, но будет по-моему".
- Вики...
- Не хочу я здесь находиться ни одной минуты.

- Вики, послушай...
- Разворачивайся и поехали.
- Вики, ты можешь помолчать?
- На обратном пути. А сейчас разворачивайся и поехали.
- У нас в багажнике лежит труп! - зарычал он. Она даже подскочила, и
это доставило ему удовольствие. Он продолжал уже более спокойным тоном: -
Мальчику перерезали горло и вытолкнули его на дорогу, а я его переехал.
Надо заявить в суд... куда угодно. Тебе не терпится вернуться на шоссе?
Иди пешком, я тебя потом подберу. Только не гони меня за семьдесят миль с
таким видом, будто у нас в багажнике валяется мешок с мусором. Надо
заявить раньше, чем убийца успеет перевалить через эти холмы.
- Скотина, - она опять заплакала. - Зачем я только с тобой поехала?
- Не знаю, - сказал он. - Я знаю одно: еще можно все поправить.
Машина тронулась с места. Пес на минуту поднял голову и снова положил
ее на лапы.
До площади оставался один квартал. Перед сквером, в центре которого
возвышалась эстрада, главная улица разделилась на два рукава. Затем они
вновь соединились, и Берт сразу увидел здания, принадлежавшие городским
властям. Он прочел: МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ЦЕНТР.
- Вот то, что нам нужно, - сказал он вслух. Вики хранила молчание.
Он остановил машину возле гриль-бара.
- Ты куда? - встревоженно спросила она, стоило ему открыть дверцу.
- Узнаю, где все. Видишь, табличка: "Открыто".
- Я здесь одна не останусь.
- А кто тебе мешает идти со мной?
Она выбралась из машины. Он разглядел ее лицо землистого цвета и
вдруг почувствовал к ней жалость. Жалость, которая не нужна ни ему, ни ей.
- Ты не слышишь, да? - спросила Вики, когда они поравнялись.
- Чего я не слышу? - не понял он.
- Пустоты... Ни машин. Ни людей. Ни тракторов. Пустота.
И тут же где-то неподалеку прокатился заливистый детский смех.
- Я слышу, что там дети, - сказал он. - А ты нет?
Она нахмурилась.
Он открыл дверь в бар и сразу почувствовал себя в сухой парилке. Пол
покрыт слоем пыли. Глянец на хромированных поверхностях разных агрегатов
потускнел. Не крутились деревянные лопасти вентиляторов под потолком.
Пустые столики. Пустые табуреты за стойкой. Обращало на себя внимание
разбитое зеркало и... в первую секунду он не понял, в чем дело. Все пивные
краны были сорваны и разложены на стойке наподобие странных сувениров для
гостей.
В голосе Вики зазвучали нотки наигранной веселости, легко переходящей
в истерику:
- Ну, что же ты, узнавай. "Извините, сэр, вы не скажете, где..."
- Помолчи, - бросил он вяло, без прежней уверенности.
Свет здесь казался каким-то пыльным, пробиваясь сквозь огромные,
давно не мытые окна. И снова у него возникло ощущение, что за ним
наблюдают, и он вспомнил про труп в машине и пронзительный детский смех. В
голове закрутилось: скрытый от постороннего взора... скрытый от
постороннего взора...
Он скользнул взглядом по пожелтевшим ценникам на стойке: чисбургер
35_ц., пирог из ревеня 25 ц., наше фирменное блюдо мясо в горшочке 80 ц.
"Интересно, когда я последний раз видел в баре такие цены", - подумал
он.
Вики словно услышала его мысли:
- Ты посмотри! - она показывала на настенный календарь. И с хриплым
смешком добавила: - Это все было приготовлено двенадцать лет назад,
приятного аппетита!
Он приблизился к календарю. На картинке были изображены два мальчика,
купающиеся в пруду, и смышленая собачонка, уносящая в зубах их одежду. Под
картиной надпись: ВЫ ЛОМАЕТЕ СТАРУЮ МЕБЕЛЬ, А МЫ ЕЕ ЧИНИМ, НЕ УПУСТИТЕ
СВОЕГО ШАНСА. И месяц: август 1964-го.
- Ничего не понимаю, - голос у него дрогнул, - но в одном я уверен:
если мы...
- Уверен! - вскинулась Вики. - Он уверен! Вот оно, твое слабое место,
Берт. Ты всю жизнь уверен!
Он вышел из бара, и она за ним.
- А сейчас ты куда?
- В муниципальный центр.
- Берт, ну почему ты такой упрямый! Видишь же, тут что-то не то, так
неужели трудно признать это?
- Я не упрямый. Просто я хочу поскорей избавиться от того, что лежит
в багажнике.
На улице его как-то по-новому озадачили полнейшая тишина и запахи
удобрений. Когда можно сорвать молодой початок, намазать его маслом, круто
посолить и запустить в него крепкие зубы, кто обращает внимание на запахи?

Солнце, дождь, унавоженная земля - все воспринимается как бесплатное
приложение. Он вырос в сельской местности, на севере штата Нью-Йорк, и еще
не забыл душистый запах свежего навоза. Да, конечно, бывают запахи
поизысканнее, но когда ранней весной, под вечер, с недавно вспаханной
земли принесет ветром знакомые ароматы, столько, бывало, всего нахлынет.
Со всей отчетливостью вдруг поймешь, что зима отошла безвозвратно, что еще
месяц-другой, и с грохотом захлопнутся двери школы, и дети, как горошины
из стручка, выскочат навстречу лету. В его памяти этот запах был
неотторжим от других, вполне изысканных: тимофеевки, клевера, шток-розы,
кизила.
Чем они тут удобряют землю, подумал он. Странный запах. Сладкий до
тошноты. Так пахнет смерть. Как бывший санитар вьетнамской войны, он
понимал в этом толк.
Вики уже сидела в машине, держа перед собой кукурузное распятие и
разглядывая его в каком-то оцепенении. Это не понравилось Берту.
- Положи его, Христа ради, - сказал он.
- Нет, - отрезала она, не поднимая головы. - У тебя свои игры, у меня
свои.
Он завел мотор и поехал дальше. У перекрестка раскачивался на ветру
бездействующий светофор. Слева обнаружилась опрятная белая церквушка.
Трава вокруг скошена, дорожка обсажена цветами. Берт затормозил.
- Почему ты остановился? - тотчас спросила она.
- Загляну в церковь. Кажется, это единственное место в городе,
которое не выглядит так, словно отсюда ушли лет десять назад. Табличка,
видишь?
Она присмотрелась. Из аккуратно вырезанных белых букв, прикрытых
стеклом, было сложено: ГРОЗЕН И МИЛОСТИВ ТОТ, КТО ОБХОДИТ РЯДЫ. Ниже
стояла дата, 24 июля 1976 года - прошлое воскресенье.
- Тот, кто обходит ряды, - вслух прочел Берт, глуша мотор. - Одно из
девяти тысяч имен Господа Бога, запатентованных в штате Небраска. Ты со
мной?
Она даже не улыбнулась его шутке.
- Я останусь в машине.
- Вольному воля.
- Я зареклась ходить в церковь, с тех пор как уехала от родителей...
тем более в эту. Видеть не хочу ни эту церковь, ни этот городишко. Меня
уже колотит, уедем отсюда!
- Я на минуту.
- Учти, Берт, у меня свои ключи. Если через пять минут ты не
вернешься, я уезжаю, и делай тут все, что тебе заблагорассудится.
- Э, мадам, не горячитесь...
- Именно так я и поступлю. Если, конечно, ты не вздумаешь отнять у
меня ключи силой, как обыкновенный бандит. Впрочем, ты, кажется, и на
такое способен.
- Но ты полагаешь, что до этого не дойдет.
- Полагаю, что нет.
Ее сумочка лежала между ними на сиденье. Он быстро схватил ее. Вики
вскрикнула и потянулась к ремешку, но сумочка уже была вне досягаемости.
Чтобы долго не рыться среди вещей, он просто перевернул ее, посыпались
салфеточки, косметика, разменная мелочь, квитанции из магазинов, и среди
всего этого блеснула связка ключей. Вики попыталась схватить ее первой, но
он снова оказался проворней и спрятал ее в карман.
- Ты не имеешь права, - всхлипнула она. - Отдай.
- Нет, - сказал он с жесткой ухмылкой. - И не подумаю.
- Берт, ну пожалуйста! Мне страшно! - она протянула руку как за
подаянием.
- Через две минуты ты решишь, что дальше ждать необязательно.
- Неправда...
- Уедешь и еще посмеешься: "Будет знать, как мне перечить". Разве ты
не сделала это лейтмотивом всей нашей супружеской жизни? "Будет знать, как
мне перечить! "
Он вылез из машины.
- Берт! - она рванулась за ним. - Послушай... можно иначе... позвоним
из автомата, а? Вон у меня сколько мелочи. Только... а хочешь, мы... не
оставляй меня здесь одну, не оставляй меня, Берт!
Он захлопнул дверцу у нее перед носом и с закрытыми глазами
привалился спиной к машине. Вики колотила изнутри в дверцу и выкрикивала
его имя. Можно себе представить, какое она произведет впечатление на
представителей власти, когда он наконец передаст труп мальчика с рук на
руки. Лучше не представлять.
Он направился по вымощенной дорожке к церкви. Скорее всего двери
окажутся запертыми. Если нет, то ему хватит двух-трех минут, чтобы ее
осмотреть.
Двери открылись бесшумно сразу видно, петли хорошо смазаны ("со
смиренным почтением", - мелькнуло в голове, и почему-то этот образ вызвал
у него усмешку). Он шагнул в прохладный, пожалуй, даже холодноватый
придел. Глаза не сразу привыкли к полумраку.

Первое, что он увидел, были покрытые пылью фанерные буквы,
беспорядочно сваленные в кучу в дальнем углу. Из любопытства он подошел
поближе. В отличие от опрятного, чистого придела, к этой куче не
прикасались, по-видимому, столько же, сколько к настенному календарю в
гриль-баре. Каждая буква была высотой сантиметров в шестьдесят, и они, без
сомнения, складывались когда-то в связное предложение. Он разложил их на
ковре - букв оказалось тридцать - и принялся группировать их в разных
сочетаниях. ГОЛОВА СКАТЕРТЬ КИПА БЛИЦ СОНЯ БВЯ. Явно не то. ГРЕЦИЯ ВОСК
БАТИСТ ОБА ГОЛЕНЬ ВОПЯК. Не многим лучше. А если вместо "батист"
попробовать... Он вставил в середину букву "П", но общий смысл яснее от
этого не стал. Глупо: он тут сидит на корточках, тасует буквы, а она в
машине с ума сходит. Он поднялся и уже собрался уходить, как вдруг
сообразил: БАПТИСТСКАЯ... и, следовательно, второе слово ЦЕРКОВЬ. Еще
несколько перестановок, и получился окончательный вариант: БАПТИСТСКАЯ
ЦЕРКОВЬ БЛАГОВОЛЕНИЯ. Надо полагать, название это располагалось над
входом, в темном углу. Затем фронтон заново покрасили, и от прежней
надписи не осталось и следа.
Но почему?
Ответ напрашивался: БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ БЛАГОВОЛЕНИЯ прекратила свое
существование. Что же стало вместо нее? Он быстро поднялся с корточек,
отряхивая пальцы от пыли. Ну сорвали буквы с фронтона, что особенного?
Может, решили переименовать ее в Церковь Происходящих Перемен в честь
преподобного Флипа Уилсона...
Но что это были за перемены?
Он отмахнулся от неприятного вопроса и толкнул вторую дверь.
Оказавшись в самом храме, поднял глаза к нефу, и сердце у него упало. Он
громко втянул в легкие воздух, нарушив многозначительную тишину этого
священного места.
Всю стену позади кафедры занимало гигантское изображение Христа.
"Если до сих пор Вики еще как-то держала себя в руках, - подумал Берт, -
то от этого она бы заорала как резаная".
Спаситель улыбался, раздвинув губы в волчьем оскале. Его широко
раскрытые глаза в упор разглядывали входящего и чем-то неприятно
напоминали Лойна Чейни в "Оперном фантоме". Е больших черных зрачках,
окаймленных огненной радужницей, не то тонули, не то горели два грешника.
Но сильнее всего поражали... зеленые волосы - при ближайшем рассмотрении
выяснилось, что они сделаны из множества спутанных кукурузных метелок.
Изображение грубое, но впечатляющее. Этакая картинка из комикса,
выполненная талантливым ребенком: ветхозаветный или, может быть, языческий
Христос, который, вместо того чтобы пасти своих овец, ведет их на
заклание.
Перед левым рядом скамеек был установлен орган, и в первое мгновение
Берт не увидел в нем ничего необычного. Жутковато ему стало, лишь когда он
прошел до конца по проходу: клавиши были с мясом выдраны, педали
выброшены, трубы забиты сухой кукурузной ботвой. На инструменте стояла
табличка со старательно выведенной максимой: "Да не будет музыки, кроме
человеческой речи", - рек Господь.
Вики права: тут что-то не то. Он был бы не прочь вернуться в машину и
тотчас уехать из этого гиблого места, но его, что называется, заело. Как
ни противно было себе в этом признаваться, он жаждал поколебать ее
самоуверенность, очень уж не хотелось признавать во всеуслышание, что она
оказалась права.
Ладно, пару минут можно потянуть.
Он направился к кафедре, по дороге рассуждая. Каждый день через
Гатлин проезжают машины. У жителей окрестных мест наверняка здесь есть
друзья или родственники. Время от времени городок должна патрулировать
полиция штата. А вспомнить бездействующий светофор. Не могут же те, кто
снабжает город электроэнергией, не знать, что здесь добрых двенадцать лет
нет света. Вывод: ничего такого в Гатлине произойти не могло.
Отчего же тогда мурашки по коже?
Он взошел на кафедру по ступенькам, покрытым ковровой дорожкой, и
оглядел пустые скамьи, уходящие в полумрак. Он чувствовал лопатками, как
его буравит этот потусторонний, не по-христиански зловещий взгляд.
На аналое лежала большая Библия, открытая на тридцать восьмой главе
книги Иова. Берт прочел: "Господь отвечал Иову из бури и сказал: "Кто сей,
омрачающий Провидение словами без смысла?.. Где был ты, когда Я полагал
основания земли? Скажи, если знаешь". Господь. Тот, Кто Обходит Ряды.
Скажи, если знаешь. И накорми нас кукурузными лепешками.
Берт начал листать страницы, они переворачивались с сухим, каким-то
призрачным шуршанием - а что, подходящее место для призраков. Из книги
были вырезаны целые куски. В основном, как он заметил, из Нового Завета.
Кто-то взял на себя труд удалить с помощью ножниц соборное послание
Иакова.
Но Ветхий Завет был в целости и сохранности.

Он уже сходил с кафедры, когда на глаза ему попался еще один фолиант
на нижней полочке. Он взял его в руки с мыслью, что это
церковно-приходская книга с датами венчаний, конфирмаций и погребений.
Слова на обложке, коряво выведенные золотыми буквами, заставили его
поморщиться. И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ: "СРЕЖУТ ПОД КОРЕНЬ НЕПРАВЕДНЫХ И УДОБРЯТ
ЗЕМЛЮ".
У них тут, кажется, одна навязчивая идея, и Берт старался не думать о
том, куда она может завести.
Он открыл книгу на первой разлинованной странице. Сразу видно, записи
делал ребенок. Некоторые места аккуратно подчищены, и хотя орфографических
ошибок нет, буквы по-детски крупные и скорее нарисованные, чем написанные.
Начальные столбцы выглядели так:
Амос Дэйган (Ричард)
род. 4 сент. 1945 4 сент. 1964
Исаак Ренфрю (Уильям)
род 19 сент. 1945 19 сент. 1964
Зепениах Керк (Джордж)
род. 14 окт. 1945 14 окт. 1964
Мэри Уэллс (Роберта)
род. 12 нояб. 1945 12 нояб. 1964
Йемен Холлис (Эдвард)
род. 5 янв. 1946 5 янв. 1965
Берт продолжал с озабоченным видом переворачивать страницы. Книга
оказалась заполненной примерно на три четверти, после чего правая колонка
неожиданно обрывалась:
Рахиль Стигман (Донна)
род. 21 июня 1957 21 июня 1976
Моисей Ричардсон (Генри)
род. 29 июля 1957
Малахия Бордман (Крэйг)
род. 15 авг. 1957
Последней была вписана Руфь Клоусон (Сандра), рожденная 30 апреля
1961. Берт нагнулся и обнаружил на той же полочке еще две книги. На
обложке первой красовался уже знакомый ему афоризм СРЕЖУТ ПОД КОРЕНЬ
НЕПРАВЕДНЫХ... перечень имен с указанием даты рождения продолжался. 6
сентября 1964 - Иов Гилман (Клэйтон). 16 июня 1965 - Ева Тобин (имя в
скобках отсутствовало).
Третья книга была чистая.
Берт стоял на кафедре в раздумье.
В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом что-то произошло. Что-то
связанное с религией, кукурузой... и детьми.
Благослови, Господь, наш урожай, а мы будем возносить к Тебе наши
молитвы, аминь.
И нож, занесенный над жертвенным агнцем... а может быть, не агнцем?
Может быть, их тут охватил религиозный фанатизм? Их, отрезанных от мира
сотнями акров кукурузы, о чем-то тайно шуршащей. Накрытых миллионами акров
голубого неба. Взятых под неусыпный надзор самим Всевышним - зеленоволосым
Богом кукурузы, вечно голодным безумным стариком. Тем, Кто Обходит Ряды.
Берт почувствовал, как внутри у него все холодеет.
Вики, рассказать тебе историю? Историю про Амоса Дэйгана, получившего
при рождении имя Ричарда. Амосом он стал в шестьдесят четвертом в честь
малоизвестного библейского пророка. А дальше... ты, Вики, только не
смейся... дальше Дик Дэйган и его друзья, среди них Билли Ренфрю, Джордж
Керк, Джордж Керн, Роберта Уэллс и Эдди Холлис, ударившись в религию,
поубивали своих родителей. Всех до одного. Жуть, да? Пристрелили в
постели, зарезали в ванной, отравили за ужином, повесили, расчленили?..
Это уже частности.
Причина? Кукуруза. Может, урожай погибал. Может, они связали это с
тем, что человечество погрязло в грехе. Что нужны жертвы. И они их
принесли - на кукурузном поле.
А еще - знаешь, Вики, я в этом совершенно убежден - они почему-то
решили, что девятнадцать лет для них - критический возраст. Согласно
записи в церковно-приходской книге, нашему герою Ричарду "Амосу" Дэйгану
девятнадцать лет исполнилось 4 сентября 1964 года. Надо полагать, они его
убили. Предали закланию в зарослях кукурузы. Веселенькая история, не
правда ли?

Пойдем дальше. Рахили Стигман, которая до 1964 года называлась
Донной, всего месяц назад, 21 июня, стукнуло девятнадцать. Моисею
Ричардсону стукнет девятнадцать через три дня. Что, по-твоему, ждет его 29
июня? Сказать?
Берт облизнул пересохшие губы.
И вот еще что, Вики. Смотри. Иов Гилман (Клэйтон) родился 5 сентября
1964 года. И затем, до 16 июня шестьдесят пятого, ни одного рождения.
Разрыв в десять месяцев. Знаешь, как я себе объясняю его? Они поубивали
своих родителей, всех, даже беременных матерей, а в октябре шестьдесят
четвертого забеременела одна из них, шестнадцати- или семнадцатилетняя
девушка, и она родила Еву. Так сказать, первую женщину.
Внезапная догадка побудила его спешно перелистать книгу в поисках
записи о рождении Евы Тобин. Ниже он прочел: Адам Гринлоу, род. 11 июля
1965.
Сейчас им по одиннадцать, подумал он. Уж не прячутся ли они
где-нибудь здесь поблизости? От этой мысли ему стало не по себе.
Но как можно сохранять все это в тайне? Как вообще такое может
продолжаться?
Разве что с молчаливого одобрения зеленоволосого Христа...
- Ну дела, - пробормотал Берт, и в этот самый миг тишину прорезала
автомобильная сирена - она звучала безостановочно.
Берт одним прыжком перемахнул через ступеньки, пробежал по
центральному проходу и толкнул наружную дверь. В лицо ударил слепящий
свет. Вики сидела за рулем, сжимая в обеих руках клаксон и крутя головой
во все стороны. Отовсюду к машине сбегались дети. Многие заливались от
смеха. Они были вооружены ножами, топориками, арматурой, камнями,
молотками. Восьмилетняя, на вид белокурая девчушка с красивыми длинными
волосами размахивала кистенем. Забавы сельских жителей. Никакого
огнестрельного оружия. Берта подмывало закричать: "Кто тут Адам и Ева? Кто
среди вас мамы? Дочки? Отцы? Сыновья?"
Скажи, если знаешь.
Они бежали из боковых улочек, из городского парка, через ворота в
заборе, которым была обнесена школьная спортплощадка. Одни скользили
безразличным взглядом по мужчине, в оцепенении застывшем на паперти,
другие толкались локтями и с улыбкой показывали на него пальцем... ах, эти
милые детские улыбки.
Девочки были одеты в коричневые шерстяные платья до щиколоток, на
голове выцветшие летние шляпки. Мальчики были одеты, как пасторы: черный
костюм, черная касторовая шляпа. Они наводнили площадь, лужайки, кто-то
бежал к машине через двор бывшей баптистской церкви Благоволения, едва не
задевая Берта.
- Дробовик! закричал он что было мочи. - Вики, ты меня слышишь?
Дробовик!
Но ее парализовал страх, он это увидел еще со ступенек. Она его
скорее всего даже не услышала из-за поднятых стекол.
Оживленная ватага окружила "Т-берд" со всех сторон. На машину
обрушились топоры, тесаки и прутья арматуры. "Это дурной сон", -
пронеслось у него в сознании. От крыла машины отлетела декоративная стрела
из хрома. За ней последовала металлическая накладка на капоте. Спустили
баллоны, исполосованные ножами. А сирена все звучала. Треснули от напора
темные ветровое и боковые стекла и со звоном обрушились в салон. Он
увидел, что Вики одной рукой продолжает давить на клаксон, а второй
прикрывает лицо. Бесцеремонные детские пальцы уже нашаривали изнутри запор
на дверце. Вики отбивалась отчаянно. Сирена стала прерывистой, а там и
вовсе смолкла.
Кто-то рванул на себя искореженную дверцу, и десятки рук начали
отрывать Вики от руля, в который она вцепилась мертвой хваткой. Один из
подростков подался вперед и ножом...
Тут Берт вышел из оцепенения и, буквально слетев со ступенек паперти,
рванулся к машине. Юноша лет шестнадцати с выбившейся из-под шляпы рыжей
гривой обернулся с этакой ленцой, и в тот же миг в воздухе что-то
блеснуло. Левую руку Берта отбросило назад - словно в плечо ударили на
расстоянии. От внезапной острой боли у него потемнело в глазах.
С каким-то тупым изумлением он обнаружил, что у него из плеча торчит
рукоять складного ножа, наподобие странного нароста. Рукав футболки
окрасила кровь. Он долго - казалось, бесконечно - разглядывал этот невесть
откуда взявшийся нарост, а когда поднял глаза, на него уже вплотную
надвигался рыжий детина, ухмыляясь с чувством собственного превосходства.
- Ах ты, ублюдок, - просипел Берт.
- Через минуту душа твоя вернется к Господу, а сам ты предстанешь
перед Его престолом. - Рыжий потянулся пятерней к его глазам.
Берт отступил и, выдернув из предплечья нож, всадил его парню в самое
горло. Брызнул фонтан крови, и Берта залило с ног до головы. Парень
зашатался и пошел по кругу. Он попытался вынуть нож обеими руками и никак
не мог. Берт наблюдал за ним, как в гипнотическом трансе. Может быть, это
сон? Рыжего шатало, но он продолжал ходить кругами, издавая горловые
звуки, казавшиеся такими громкими в тишине жаркого июльского утра. Его
сверстники, ошеломленные неожиданным поворотом событий, молча следили
издалека.

Это не входило в сценарий, мысли Берта с трудом ворочались, тоже как
оглушенные. Я и Вики - да. И тот мальчик, не сумевший от них уйти в
зарослях кукурузы. Но чтобы кто-то из их числа - нет.
Он обвел свирепым взглядом толпу, удержавшись от желания крикнуть ей
с вызовом: "Что, не нравится?"
Рыжий детина в последний раз булькнул горлом и упал на колени. Глаза
его невидяще смотрели на Берта, а затем руки безвольно упали, и он ткнулся
лицом в землю.
Толпа тихо выдохнула. Она разглядывала Берта, Берт - ее, и до него
как-то не сразу дошло, что в толпе он не видит Вики.
- Где она? - спросил он. - Куда вы ее утащили?
Один из подростков выразительным жестом провел охотничьим ножом у
себя под кадыком. И осклабился. Вот и весь ответ.
Из задних рядов юноша постарше тихо скомандовал: "Взять его".
Несколько ребят отделились от толпы. Берт начал отступать. Они пошли
быстрее. Прибавил и он. Дробовик, черт бы его подрал! Было бы у него
ружье... По зеленому газону к нему уверенно подбирались яркие тени. Он
повернулся и побежал.
- Убейте его! - раздался мощный крик, и преследователи тоже перешли
на бег.
Берт уходил от погони осмысленно. Здание муниципального центра он
обогнул - там бы ему устроили мышеловку - и припустил по главной улице,
которая через два квартала переходила в загородное шоссе. Послушай он Вики
- ехали бы сейчас и горя не знали.
Подошвы спортивных тапочек звонко шлепали по тротуару. Впереди
замаячили торговые вывески и среди них "Кафе-мороженое", а за ним...
извольте убедиться: кинотеатрик "Рубин". Изрядно запылившийся анонс
извещал зрителей: ОГРАНИЧЕННАЯ ПРОДАЖА БИЛЕТОВ НА ЭЛИЗАБЕТ ТЭЙЛОР В РОЛИ
КЛЕОПАТРЫ. За следующим перекрестком виднелась бензоколонка, как бы
обозначавшая границу городской застройки. За бензоколонкой начинались поля
кукурузы, подступавшие к самой дороге. Зеленое море кукурузы.
Он бежал. Судорожно глотая воздух и превозмогая боль в плече.
Оставляя на растрескавшемся тротуаре следы крови. Он выхватил на бегу
носовой платок из заднего кармана брюк и заткнул им рану.
Он бежал. Дыхание становилось все более учащенным. Начала дергать
рана. А внутренний голос с издевкой спрашивал, хватит ли у него пороху
добежать до ближайшего городка.
Он бежал. Юные и быстроногие уверенно догоняли его. Он слышал их
легкий бег. Слышал их крики и улюлюканье. "Они ловят кайф, - подумал Берт
некстати. - Потом будут в красках рассказывать не один год."
Он бежал.
Он промчался мимо бензоколонки, оставив позади городок. В груди
хрипело и клокотало. Тротуар кончился. У него была только одна
возможность, один шанс уйти от погони и остаться в живых. Впереди зеленые
волны кукурузы с двух сторон подкатывали к узкой полоске дороги. Мирно
шелестели длинные сочные листья. Там, в полумраке высокой, в человеческий
рост, кукурузы, надежно и прохладно.
Он промчался мимо щита с надписью: ВЫ ПОКИДАЕТЕ ГАТЛИН, САМЫЙ
СИМПАТИЧНЫЙ ГОРОДОК В НЕБРАСКЕ... И НЕ ТОЛЬКО В НЕБРАСКЕ. ПРИЕЗЖАЙТЕ К
НАМ, НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ!
Это уж точно, промелькнуло в затуманенном сознании Берта.
Он помчался мимо щита, точно спринтер, набегающий на финишную
ленточку, резко взял влево и нырнул в заросли, на ходу скидывая спортивные
тапочки. Кукурузные ряды сомкнулись за ним, как морские волны. Они с
готовностью приняли его, взяли под свою защиту. Он испытал внезапное,
удивившее его самого облегчение - словно второе дыхание открылось.
Иссушенные зноем легкие расширились, впуская свежий воздух.
Он бежал по междурядью, пригнувшись, задевая плечами листья, отчего
они еще долго подрагивали. Пробежав около двадцати ярдов, он свернул
вправо, параллельно дороге, и еще ниже пригнулся из опасения, что его
темная голова может быть слишком заметной среди желтеющих кукурузных
султанов. Он несколько раз менял направление, пока по-настоящему не
углубился в заросли, а затем еще какое-то время продолжал бежать, неуклюже
вскидывая ноги и беспорядочно перескакивая из ряда в ряд.
Наконец он рухнул и прижался лбом к земле. Он слышал лишь собственное
спертое дыхание, в мозгу, как заезженная пластинка, крутилось: какое
счастье, что я бросил курить, какое счастье...
Тут в его сознание проникли голоса: его преследователи перекликались
на расстоянии, иногда сталкиваясь нос к носу с криком: "Это мой ряд!" Берт
немного успокоился: они приняли много левее да и искали слишком уж
беспорядочно.
Хотя он совсем выбился из сил, пришлось заняться раной. Кровотечение
прекратилось. Он свернул платок в длину и снова наложил на рану.
Он полежал еще немного, и вдруг пришло ощущение, что ему хорошо (даже
боль в плече была терпимой), может быть, впервые за долгое время. Он
почувствовал себя физически крепким, способным развязать самые невероятные
узлы его брака с Вики - всего два года, а из них как будто все соки
высосали.

Он одернул себя за эти мысли. Его жизнь висела на волоске; о судьбе
жены можно было догадываться. Возможно, ее уже нет в живых. Он попытался
вызвать в памяти Викино лицо и таким образом рассеять ощущение эйфории, но
ничего не получилось. Вместо этого перед глазами стоял рыжий детина с
торчащим из горла ножом.
Стойкие ароматы приятно щекотали ноздри. Нашептывал ветер, рождая в
душе покой. Что бы тут не творили именем кукурузы, сейчас она была его
заступницей.
Вот только голоса приближались...
Он снова побежал, согнувшись в три погибели, - в одну сторону, в
другую, пересек несколько рядов. Он двигался так, чтобы выкрики звучали
слева, но очень скоро потерял ориентиры. Голоса слабели, все чаще шелест
листьев заглушал их. Он останавливался, вслушивался, бежал дальше. Вовремя
догадался скинуть тапочки - в носках он почти не оставлял следов на
твердой почве.
Наконец перешел на шаг. Солнце успело сместиться вправо. Он взглянул
на часы: четверть восьмого. Пылающий диск висел над полями, окрашивая
макушки стеблей в алый цвет, но в самих зарослях царил полумрак. Он напряг
слух. Ветер совсем стих, и над кукурузными шеренгами, которые стояли не
шевельнувшись, висели ароматы невидимой бродящей в них жизни.
Преследователи Берта, если они еще не оставили попыток найти его, или
слишком удалились, или залегли и точно так же вслушивались. Он решил, что
у подростков, даже таких фанатов, не хватило бы терпения так долго
таиться. Скорее всего они поступили вполне по-детски, не думая о
последствиях: плюнули на все и вернулись домой.
Он зашагал вслед за уходящим солнцем, закрытым облаками. Если вот так
идти, сквозь ряды, по солнцу, рано или поздно он выберется на шоссе N_17.
Плечо тупо ныло, и в этой боли было даже что-то приятное. Вообще
ощущение радости не покидало его. Пока я здесь, решил он, не буду
терзаться по этому поводу угрызениями совести. Угрызения явятся потом,
когда придется давать объяснения в связи со случившимся в Гатлине. Но это
будет потом.
Он продирался сквозь заросли и думало том, что еще никогда его
чувства не были так обострены Между тем от солнца осталась небольшая
горбушка. Он вдруг замер - его обостренные чувства уловили в окружающей
реальности нечто такое, от чего ему сразу стало не по себе. Им овладело
странное беспокойство.
Он прислушался. Шелест листьев.
Он слышал его и раньше, но только сейчас сопоставил с тем, что
ветра-то не было. Что за чудеса?
Он начал встревоженно озираться, почти готовый увидеть вылезающих из
зарослей подростков в черных пасторских костюмах, улыбающихся,
поигрывающих ножами. Ничего подобного. Шелест, однако, был явственно
различим. Откуда-то слева.
Он двинулся в этом направлении. Уже не было необходимости продираться
сквозь заросли, просека между рядами сама вела его куда надо. Вот и конец
просеки. Впрочем, конец ли? Впереди показался просвет. Шелест доносился
оттуда.
Он остановился, охваченный внезапным страхом.
Запахи кукурузы были здесь на редкость сильными, почти одуряющими.
Нагретые за день растения не отдавали тепло. Он впервые обнаружил, что
взмок от пота и весь оброс стебельками и паутиной. Он бы не удивился, если
бы по нему ползали разные насекомые, но никто не ползал, и это-то как раз
было удивительно.
Он вглядывался в открывающийся впереди просвет - там ряды
расступились, образуя большой круг голой, судя по всему, земли.
Ни москитов, ни мух, ни чигтеров... с неожиданной грустью он
вспомнил, что когда они с Вики женихались, у них для подобной нечисти была
уничтожающая характеристика: "Во все дырки залезут". И ворон тоже не
видно. Вот уж действительно странно: кукурузная плантация - и ни одной
вороны.
Последние закатные лучи позволили ему разглядеть детальнее ближайшие
посадки. Невероятно, но каждый стебель, каждый лист был безупречен. Ни
одного пораженного болезнью участка, ни изъеденного листика, ни гусеничной
кладки, ни...
Он не верил глазам своим.
Ну и ну здесь же и в помине нет сорняков!
Каждый стебель высотой в полметра рос в горделивом одиночестве. Ни
разрыв-травы, ни дурмана, ни вьюнков, ни "ведьминых косм". Абсолютная
стерильность.
Берт таращился в изумлении. Тем временем стадо облаков откочевало на
новое место. Догорал закат, добавляя в разлитое на горизонте золото румян
и охры. Быстро сгущались сумерки.
Надо было сделать еще десяток шагов, отделявших его от загадочного
островка посреди бескрайнего моря кукурузы. Не сюда ли тянуло его с самого
начала? Думал, что движется к шоссе, а ноги несли в это странное место.

С замирающим сердцем дошел он до конца просеки и остановился. Было
еще достаточно светло, чтобы разглядеть все в подробностях. Крик застрял у
него в горле, и в легких не хватало воздуха его вытолкнуть. Колени стали
подгибаться, на лбу выступила испарина.
- Вики, - произнес он одними губами. - О Боже, Вики...
Ее распяли на крестовине, прикрутили запястье и лодыжки колючей
проволокой, что продается по семьдесят центов за ярд в любом магазине
штата Небраска. В пустые глазницы натолкали "шелк" - желтоватые кукурузные
пестики. Кричащий рот заткнули обертками молодых початков.
Слева от нее висел на кресте скелет в совершенно ветхом стихаре.
Бывший священник баптистской церкви Благоволения, казалось, ухмылялся,
глядя на Берта, словно говорил с издевкой: "Это даже хорошо, когда тебя
приносит в жертву на кукурузном поле толпа язычников, эти юные
дьяволята..."
Еще левее висел второй скелет в сгнившей голубой униформе. Глазницы
прикрывала фуражка с характерным зеленым знаком: ШЕФ ПОЛИЦИИ.
Тут-то Берт и услышал шаги - не детей, кого-то огромного,
продирающегося через заросли. Не детей, нет. Дети не осмелились бы войти в
кукурузное царство ночью. Для них это место было священно, ночью здесь
вступал в свои права Тот, Кто Обходит Ряды.
Берт рванулся было назад, но просека, которая привела его сюда,
исчезла. Ряды сомкнулись. А шаги все ближе, с хрустом раздвигались стебли,
уже слышалось могучее дыхание. Берта охватил мистический ужас: надвигалось
неотвратимое. Гигантская тень накрыла все вокруг.
...ближе...
Тот, Кто Обходит Ряды.
И Берт увидел: красные глаза-плошки... зеленый силуэт в полнеба...
И почувствовал запах кукурузных оберток...
И тогда он начал кричать. Пока было чем.
Немного погодя взошла спелая луна как напоминание о будущем урожае.
Кукурузные дети собрались днем на лужайке перед четырьмя распятиями.
Два голых остова и два еще недавно живых тела, которые со временем тоже
превратятся в голые остовы. Здесь, в сердце Небраски, на крохотном
островке в безбрежном океане кукурузы, единственной реальностью было время
Знайте, этой ночью явился мне во сне Господь и открыл мне глаза.
Священный трепет охватил толпу. Все повернулись к говорившему. Исааку
было всего девять, но после того, как год назад кукуруза забрала Давида,
Исаак стал Верховным Смотрителем. В день, когда Давиду исполнилось
девятнадцать, он дождался сумерек и навсегда исчез в зарослях.
Лицо Исаака было торжественным под полями черной шляпы. Он продолжал:
- Во сне я увидел тень, обходившую ряды, это был Господь, и он
обратился ко мне со словами, с которыми когда-то обращался к нашим старшим
братьям. Он недоволен нашей последней жертвой.
Толпа содрогнулась и выдохнула как один человек. Многие с тревогой
озирались на обступившую их со всех сторон зеленую стену кукурузы.
- И сказал Господь: "Разве я не дал вам место для закланий, что же
приносите жертвы в других местах? Или забыли, кто даровал вам радость
искупления? Этот же пришелец совершил святотатство в моих рядах, и я сам
принес его в жертву. Точно так же я поступил когда-то с офицером в голубой
форме и с фарисеем священником".
- Офицер в голубой форме... фарисей священник, - шепотом повторяли в
толпе, испуганно опуская глаза.
"Отныне Возраст Искупления вместо девятнадцати плодоношений будет
равен восемнадцати, - с жесткостью повторял Исаак реченное Господом. -
Плодитесь и размножайтесь, как кукурузное семя, и пребудет милость моя с
вами вовек."
Исаак замолчал.
Все головы повернулись к Малахии и Иосифу - этим двоим уже
исполнилось восемнадцать. И в городе, наверно, наберется два десятка.
Все ждали, что скажет Малахия. Малахия, который первым преследовал
Ахаза, проклятого Господом. Малахия, который перерезал Ахазу горло и
вышвырнул его на дорогу, дабы смердящая плоть не осквернила девственной
чистоты кукурузы.
- Да будет воля Господня, - еле слышно вымолвил Малахия.
И ряды кукурузы вздохнули с облегчением.
В ближайшие недели девочки смастерят не одно распятие, изгоняющее
злых духов.
В ту же ночь, все, кто достиг Возраста Искупления, молча вошли в
заросли и отправились на большую поляну, чтобы получить высшую милость из
рук Того, Кто Обходит Ряды.
- Прощай, Малахия, - крикнула Руфь, печально помахивая рукой и давясь
слезами. Она носила его ребенка и должна была скоро родить. Малахия не
оглянулся. Он уходил с прямой спиной. Ряды за ним тихо сомкнулись.
Руфь отвернулась, глотая слезы. Втайне она давно ненавидела кукурузу
и даже грезила, как однажды в сентябре, после знойного лета, когда стебли
станут сухими как порох, она войдет в эти заросли с факелом в руках. Но от
одной мысли делалось страшно. Каждую ночь ряды обходит тот, чей взгляд
проникает во все... даже в сокровенные тайны человека.

На поля спустилась ночь. Вокруг Гатлина о чем-то шепталась кукуруза.
Ублаготворенная.
Стивен КИНГ
НЕЧТО СЕРОЕ
Всю неделю по радио передавали, что вот-вот должен начаться сильный
северный ветер и обильный снегопад. В четверг, наконец, прогноз сбылся. И
очень быстро, уже к часам четырем дня, намело около восьми дюймов снега, а
ветер все не утихал. В баре Генри под названием НОЧНАЯ СОВА собралось к
тому времени человек пять-шесть завсегдатаев. Заведение это представляет
собой обычную небольшую забегаловку-магазинчик на этой стороне Бэнгора,
которая открыта для посетителей круглые сутки.
Бизнесом по-крупному Генри не занимается - его клиентами являются, в
основном, студенты, которые накачиваются у него пивом и дешевым вином.
Доходов этих ему, однако, хватает на спокойное и вполне безбедное
существование. Захаживаем сюда и мы, старые тупицы из департамента
социального обеспечения, чтобы поболтать немного о том, кто умер за
последнее время, или о том, как человечество неуклонно приближается к
концу света.
В тот вечер за стойкой стоял сам Генри; Билл Пелхэм, Берти Коннорс,
Карл Литтлфилд и я сидели вокруг камина, вытянув ноги к огню. Снаружи, на
улице, не было почти никакого движения. Ни одной машины вдоль всей
Огайо-стрит - только снегоочистители медленно разгребали снежные завалы.
Там, докуда они еще не дошли, ветер надувал причудливые снежные барханы,
некоторые из которых напоминали своей ребристостью длинные позвоночники
каких-нибудь древних динозавров.
За все время после полудня в НОЧНУЮ СОВУ, кроме нас, зашли еще всего
трое посетителей. Одним из них, если его можно считать клиентом, был
слепой Эдди. Эдди было уже около семидесяти и был он, на самом деле, не
совсем слепым - просто сильная старческая слабость зрения. Заходит он сюда
один-два раза в неделю и, посидев немного и незаметно стащив с прилавка
буханку хлеба, с достоинством удаляется. В такие моменты он чрезвычайно
доволен собой и выражение его "хитрой" прищуренной физиономии можно
приблизительно передать следующими словами: ВОТ ВАМ, БЕЗМОЗГЛЫЕ СУКИНЫ
ДЕТИ! СНОВА Я ОБДУРИЛ ВАС!
Берти однажды спросил у Генри, почему он никогда не пытается положить
этому конец.
- Я могу ответить тебе, - сказал на это Генри. - Несколько лет назад
военно-воздушные силы запросили у государства (а на самом деле, конечно, у
налогоплательщиков) двадцать миллионов долларов на постройку летающей
модели нового разрабатываемого самолета. В конечном итоге стоимость этой
программы составила семьдесят пять миллионов долларов, но самолет так и не
был запущен в серийное производство. Все это было десять лет назад, когда
слепой Эдди, да и я тоже были помоложе, чем сейчас, и я голосовал за одну
женщину, которая выступала за финансирование этой программы, а Эдди
голосовал против нее. В конце концов, таких, как я оказалось больше и
семьдесят пять миллионов долларов были пущены, как оказалось впоследствии,
на ветер. И с тех пор я делаю вид, что не замечаю, как Эдди таскает у меня
хлеб.
Верти тогда не сразу понял, что к чему было в этой забавной истории и
с озадаченным видом вернулся за свой столик, пытаясь переварить
услышанное.
Дверь открылась снова и с улицы, с клубами холодного воздуха,
ввалился молоденький парнишка, совсем еще мальчик. Это был сын Ричи
Гринэдайна. Отряхнув снег с ботинок, он торопливо направился прямо к
Генри. Выглядел он очень взволнованным, как будто только что стал
очевидцем чего-то очень и очень страшного. Кадык на его тоненькой шейке,
который был от мороза цвета грязной промасленной ветоши, нервно дергался
вверх-вниз - просто ходуном ходил от возбуждения.
- Мистер Памэли, - взволнованно затараторил он, испуганно озираясь по
сторонам вытаращенными глазенками. - Вы должны сходить туда! Отнесите ему
пиво сами, пожалуйста! Я больше не могу туда вернуться! Мне страшно!
- Ну-ну, успокойся, - остановил его Генри, снимая свой белый фартук и
выходя из-за стойки. - Давай-ка еще раз с самого начала и помедленнее. Что
там у вас случилось? Отец, что-ли, напился?
Услышав эти слова, я вспомнил вдруг, что уже довольно давно не видел
Ричи. Обычно он заходил сюда по крайней мере один раз в день, чтобы купить
ящик пива. Пиво он брал, как правило, самое дешевое. Это был огромный и
очень толстый человек с отвисшими щеками, двойным подбородком и жирными
мясистыми руками. Ричи всегда напивался пивом как свинья. Когда он работал
на лесопильном заводе в Клифтоне, он еще как-то держал себя в руках. Но
однажды там случилась какая-то авария - то-ли из-за некондиционной
древесины, то-ли по вине самого Ричи - но он получил в результате
серьезную травму спины и был уволен по состоянию здоровья. С тех пор Ричи
нигде не работал, стал еще толще (может быть, от пива, а может быть, и от
полученной травмы), а завод выплачивал ему ежемесячную пенсию по
инвалидности. В последнее время, как я уже говорил, он совершенно пропал
из виду. Видимо, просто вообще не выходил из дома. Зато я регулярно
наблюдал, как его сын тащит ему его ежедневный (или еженощный) ящик пива.

Довольно симпатичный, надо заметить, мальчуган у этой жирной свиньи. Генри
всегда продавал ему пиво, зная, что мальчик отнесет его отцу, а не выпьет
где-нибудь с приятелями.
- Да, он напился, - ответил мальчик, - но дело вовсе не в этом. Дело
в том... Дело в том, что... О, Господи, как это УЖАСНО!
Генри понял, что бедный ребенок вот-вот расплачется и добиться от
него чего-нибудь более-менее вразумительного будет еще труднее.
- Карл, постой немного за меня, - бросил он отрывисто. - Хорошо?
- Конечно.
- Ну а теперь, Тимми, пойдем в кладовую и ты спокойно расскажешь мне,
что там у вас стряслось, - сказал Генри и, наклонившись к мальчику,
успокаивающе обнял его за плечи.
Они ушли, а Карл с важным видом зашел за стойку и встал на место
Генри. За все это время никто из присутствовавших не проронил ни слова и
голоса, доносившиеся из кладовой были слышны довольно хорошо - низкий
зычный бас Генри и тоненький, скороговоркой, голосок Тимми Гринэдайна.
Через несколько минут он сорвался на писк, и мальчик заплакал. Вилл Пелхэм
громко прокашлялся и принялся набивать свою трубку.
- Я не видел Ричи уже пару месяцев, - заметил я вслух.
- Не велика потеря, - хмыкнул Билл.
- В последний раз я видел его... м-м-м, где-то в конце октября, -
добавил Карл. - Кажется, это было в канун дня всех святых. Он еще купил
тогда ящик шлитзского пива. Еле на ногах стоял. И был распухшим как
никогда.
Добавить к сказанному о Ричи было практически нечего. Мальчик все еще
плакал, но в то же время пытался еще что-то говорить. Тем временем ветер
снаружи стал свистеть и завывать еще пуще прежнего, а по радио передали,
что к утру толщина снежного покрова увеличится не менее, чем на шесть
дюймов. Тогда была середина января и я очень удивлялся тому, что никто не
видел Ричи аж с конца октября - за исключением, разве что, его сына.
Мы перекинулись по этому поводу еще несколькими словами и вот,
наконец, Генри с мальчиком вышли из кладовой наружу. Генри заботливо снял
с него шубу, а свою, наоборот, надел. Успокоившись, Тимми изредка
судорожно и глубоко вздыхал всей грудью как человек, у которого все самое
страшное уже позади, но глаза его были красны от слез и когда он случайно
встречался с кем-нибудь взглядом, он стыдливо опускал их себе под ноги.
Генри выглядел очень обеспокоенно.
- Я думаю, ребята, послать мальчика наверх к жене, чтобы она
накормила его чем-нибудь, а двоих из вас прошу пойти вместе со мной домой
к Ричи. Тимми передал мне от него деньги и сказал, что он очень хочет
пива, - Генри попытался улыбнуться собственной шутке, но у него это,
почему-то, не очень получилось.
- Конечно, - с готовностью отозвался Берти. - Какого пива мы отнесем
ему? Давай я сбегаю.
- Харроу'з Сьюприм, - ответил Генри. - У меня как раз осталось
несколько последних ящиков такого.
Я тоже поднялся со своего места. Итак, должны были пойти,
по-видимому, Верти и я. У Карла в тот день было какое-то обострение
артрита, а от Билли Пелхэма тоже было бы мало пользы из-за его правой
руки, которая почти не двигалась.
Берти достал четыре упаковки харроуского пива по шесть банок в каждой
и уложил их в одну картонную коробку, а Генри тем временем отвел мальчика
на верхний этаж, где находились жилые помещения, в которых он жил с
семьей.
Он передал заплаканного мальчика на попечительство своей жене и
вскоре вернулся назад, оглянувшись один раз через плечо, чтобы убедиться,
что не забыл прикрыть входную дверь, ведущую на второй этаж. Билли
встретил его вопросом, который давно уже крутился у всех в голове:
- Ну, что же там, все-таки, у них произошло? Совсем Ричи измотал
парнишку!
- Даже и не знаю, что сказать вам сейчас, - ответил Генри. - Слишком
уж все странно. Могу пока показать вам кое-что. Вот. Деньги, которые
передал мне Тимми от отца за пиво.
Он достал из кармана тщательно завернутые уже им самим в плотную
бумагу четыре долларовых купюры, развернул их и показал нам, брезгливо
поднимая каждую из них за уголок - они были вымазаны какой-то непонятной
странной слизью серого цвета, которая по виду напоминала гнилостный налет
на испортившихся консервах. С гримасой отвращения он положил их на угол
стойки и строго наказал Карлу, чтобы тот внимательно проследил за тем,
чтобы к ним никто не прикасался.
- Если хотя бы половина из того, что рассказал мальчик, правда... -
тихо произнес Гарри, задумчиво глядя куда-то в пространство... И замолчал,
напряженно о чем-то размышляя.
Он подошел к раковине за мясным прилавком и тщательно вымыл обе руки
с мылом.

Я подошел к вешалке, надев свой бушлат, обмотался шарфом и
застегнулся на все пуговицы. Ехать к Ричи на машине не имело никакого
смысла - она, скорее всего, просто застряла бы в снегу. Да и дом его
находился не так уж далеко от бара - вниз по Кев-стрит. В конце концов, мы
не поехали, а пошли пешком просто потому, что снегоочистители еще даже и
не принимались за эту улицу.
Когда мы, наконец, все оделись и совсем уж было подошли к входной
двери, чтобы выйти наружу, из-за наших спин послышался голос Билла
Пелхэма:
- Будьте осторожны.
Генри кивнул и поставил коробку с харроуским пивом на небольшую
ручную тележку, которая стояла рядом с выходом. Укрепив ее там как
следует, он еще раз кивнул, теперь уже нам, и мы все разом вышли наружу -
на сильный ветер, мороз и снег.
Ветер был настолько сильным, что сразу же чуть не свалил нас с ног. Я
поскорее натянул шарф на уши. Мы немного замешкались у порога, пока Берти
натягивал на руки перчатки. Его лицо было сморщено и постоянно вздрагивало
от какой-то боли. Могу представить себе, как он себя тогда чувствовал.
Ведь мы, все трое, были тогда совсем уже не мальчиками, которым ничего не
стоит кататься целыми днями на лыжах или пол ночи носится друг за другом
на дико ревущих скоростных снегоходах. Все мы были людьми уже довольно
преклонного возраста и ледяной северный ветер продувал нас, казалось, до
самого сердца.
- Не хочу пугать вас, парни, - начал Генри со странной и напряженной
улыбкой, которой он хотел, наверное, подбодрить нас, - но, видимо, вам все
равно придется увидеть все самим и поэтому я хочу рассказать вам о том,
что я узнал от мальчика, пока мы будем добираться дотуда... Просто я хочу,
чтобы вы знали обо всем заранее и чтобы не было никаких неожиданностей,
понимаете?
Он достал из кармана и показал нам кольт 45-го калибра - этот
пистолет всегда лежал у него под стойкой заряженным и готовым к применению
в любую секунду еще с 1958 года. Не знаю, откуда он у него, но зато мне
очень хорошо известно, что Генри на редкость хладнокровный и решительный
человек. Однажды он, не моргнув глазом, одним выстрелом пристрелил из
этого кольта грабителя, ворвавшегося к нему в бар. Проделал он это
настолько спокойно и профессионально, что можно было подумать, что он
занимается этим всю жизнь. От полученной пули, которая проделала в нем
дыру чуть-ли не с кулак величиной, парень крутанулся как юла и замертво
вылетел за дверь. Генри при этом даже бровью не повел. Хладнокровный он
человек, это уж точно. Я видел однажды, как он расправился с одним не в
меру наглым студентом, который довольно неучтиво поторопил его со сдачей.
Не говоря ни слова, Генри просто вышел из-за стойки, взял его своей мощной
клешней за шиворот, повернул к двери и вышиб на улицу мощным пинком под
зад, после чего спокойно вернулся назад и принялся с невозмутимым видом,
как ни в чем не бывало, протирать стаканы.
Так вот, как я уже сказал, Генри хотел ввести нас с Верти в курс
дела, да нам и самим не терпелось поскорее узнать, что к чему.
Итак, мы с трудом пробивались через сугробы, а ветер нещадно трепал
нас как трех бедолажных прачек, вынужденных выходить на работу в любую
погоду. Генри убрал, наконец, свой пистолет обратно в карман и,
перекрикивая завывающий ветер, пытался передать нам то, о чем рассказал
ему мальчик. Почти половину его слов, несмотря на зычный голос, сносило
ветром в сторону, но даже того, что достигало наших ушей, нам было вполне
достаточно - даже больше, чем хотелось бы услышать.
По словам мальчика, первопричиной всего, что случилось, было пиво.
Знаете, иногда попадаются банки с испортившимся, несмотря на недавнюю дату
изготовления, пивом. Такое пиво бывает обычно выдохшимся и имеет резкий
зловонный запах, напоминающий вонь от заношенного и залежавшегося грязного
нижнего белья. Происходит это обычно из-за того, что иногда в банках
появляются крошечные, просто микроскопические отверстия, через которые
внутрь них проникают какие-то особые бактерии. Размеры этих дырочек
недостаточно велики для того, чтобы пиво вытекло наружу, но, однако,
вполне достаточны для того, чтобы эти бактерии, проникнув внутрь, стали
причиной недоброкачественного брожения, скисания и разложения пива.
Так вот, однажды Тимми принес своему папаше целый ящик пива "Голден
лайт", не зная о том, что практически все, по-видимому, банки в этом
ящике, были подвержены действию именно таких злокачественных бактерий.
Мальчик уселся за уроки, а Ричи размеренно, банка за банкой, поглощал
принесенное пиво, вливая его в себя как в бездонную бочку.
Через некоторое время парнишка, закончив приготовление уроков на
следующий школьный день, уже собирался идти спать, как вдруг услышал
рассерженный голос отца:
- Черт побери, не может быть!

- Что случилось, папа?! - испуганно спросил Тимми, чувствуя неладное.
- Да это пиво, что ты принес! - рыкнул Ричи. - Ни разу в жизни не пил
ничего более мерзкого!
Любой здравомыслящий человек сразу же задаст удивленный вопрос:
"Зачем же он пил это пиво, если оно было таким отвратительным на вкус?" Но
удивительно это только для тех, кто не знает, как Ричи Гринэдайн пьет
пиво. Однажды я был свидетелем того, как один такой же вот несведущий
матрос из Монпельера поспорил с ним на двадцать долларов, наивно
утверждая, что Ричи не сможет выпить залпом двадцать пол-литровых бутылок
пива, делая между каждой паузу не более, чем в семь секунд. Своих денег
он, конечно, лишился, да еще за пиво пришлось платить. Так что, я думаю,
что Ричи влил в себя не одну и не две, а гораздо больше банок того
отвратительного пива, прежде чем до него дошло, в чем дело.
- Меня сейчас вырвет, - простонал Ричи и его вывернуло прямо на пол,
после чего он схватился за голову и шатающейся походкой скрылся за дверью
своей комнаты. В этот день на этом все закончилось.
Тимми подошел к валявшимся на полу пустым банкам из-под пива и
осторожно понюхал их. Запах, по его словам, был просто жутким. Это был
настоящий трупный лапах, а на внутренних стенках банок он увидел
отвратительный и довольно толстый налет какой-то непонятной слизи серого
цвета. С перепугу или нет, но Тимми показалось, что этот налет едва
заметно шевелится...
Пару дней спустя Тимми, вернувшись из школы, застал отца неподвижно
сидящим перед телевизором и угрюмо смотрящим какую-то послеполуденную
мыльную оперу.
Тимми показалось подозрительным то, что отец даже не повернул голову,
услышав, как он хлопнул дверью.
- Что-нибудь случилось, папа?
- Нет, - мрачно ответил Ричи каким-то не своим голосом. - Просто сижу
и смотрю телевизор. Похоже, я уже никуда не пойду сегодня - что-то неважно
себя чувствую.
Тимми включил свет и тут же услышал резкий окрик отца:
- Какого черта! Немедленно выключи этот проклятый свет!
Тимми, конечно, сразу же его выключил, не спрашивая, как же он будет
учить уроки в темноте. Когда Ричи был не в настроении, его вообще лучше
было ни о чем не спрашивать и обходить стороной.
- И сходи купи мне ящик пива, - буркнул Ричи, не поворачивая головы.
- Деньги на столе.
Когда парнишка вернулся с пивом, уже опустились сумерки, а в комнате
было и подавно темно. Телевизор был выключен. Не было видно почти ничего
кроме едва угадывавшегося на фоне окна кресла с грузно сидящим в нем,
подобно каменной глыбе, отцом.
Мальчик, зная о том, что отец не любит слишком холодного пива,
поставил его не в холодильник, а на стол. Оказавшись таким образом поближе
к креслу, в котором он сидел, Тимми почувствовал странный запах гниения.
Запах этот был похожим на тот, как если бы он исходил от оставленного на
несколько дней открытым и покрывающегося липкой зловонной плесенью сыра.
Мальчику было хорошо известно, что отец его никогда не отличался особенной
чистоплотностью, но даже учитывая это, запах был слишком резким, сильным и
необычным. Тимми показалось это странным, но он, все же, ушел в свою
комнату, запер дверь и принялся учить уроки, а некоторое время спустя
услышал, как телевизор заработал снова и как чавкнула первая за этот вечер
открываемая отцом банка пива.
Все то же самое повторялось каждый день в течение двух недель или
около того. Утром мальчик просыпался, шел в школу, а когда возвращался
обратно, заставал сидящего в неизменной позе перед телевизором отца, а на
столе его уже ждали деньги, на которые он должен был купить ему пива.
Зловоние в их доме становилось тем временем все более и более
отвратительным. Ричи никогда не проветривал комнат, не позволяя сыну даже
раздвинуть шторы, не говоря уже о том, чтобы приоткрыть хотя бы одну
форточку. У него началось что-то вроде светобоязни и с каждым днем он
становился все раздражительнее и раздражительнее. Где-то в середине ноября
он вдруг заявил, что ему режет глаза свет, выбивающийся из-под щели
комнаты Тимми, когда он учил там уроки. Заниматься дома Тимми уже не мог и
после занятий в школе, купив отцу пива, ему приходилось идти заниматься
домой к своему другу.
Вернувшись однажды из школы, было уже около четырех часов дня и
начинало смеркаться. Тимми вдруг услышал сильно изменившийся голос отца:
"Включи свет".
Мальчик включил свет и увидел, что Ричи сидит в кресле, с ног до
головы завернувшись в шерстяное одеяло.
"Смотри", - сказал Ричи и вытащил одну руку из под одеяла.
Рукой, однако, назвать это было очень трудно.
"ЭТО БЫЛО ЧТО-ТО СЕРОЕ", - единственное, что мог сообщить мальчик
Генри срывающимся от страха и слез голосом, - "ЭТО БЫЛО СОВСЕМ НЕ ПОХОЖЕ
НА РУКУ - КАКАЯ-ТО СПЛОШНАЯ ОПУХОЛЬ, СЕРАЯ И СКОЛЬЗКАЯ".

Судя по рассказу мальчика, Ричи начал как бы заживо разлагаться.
Тимми, конечно, был насмерть перепуган, но, все-таки, нашел в себе
силы, чтобы спросить: "Папа, что с тобой случилось?"
"Я не знаю", - ответил Ричи, - "но мне совсем не больно. Скорее,
даже... приятно".
"Я схожу за доктором Уэстфэйлом", - сказал Тимми и бросился к выходу.
Услышав эти слова, Ричи дико задрожал под покрывавшим его одеялом
всем телом и выкрикнул булькающим голосом: "Не смей! Остановись! Если ты
сделаешь еще хоть один шаг, я прикоснусь к тебе и с тобой случится то же
самое, что и со мной!" С этими словами он сдернул одеяло с головы.
К этому моменту рассказа мы уже были на перекрестке улиц Харлоу и
Кев-стрит. Мне показалось, что с тех пор, как мы вышли от Генри, мороз
стал еще сильнее. Но холоднее всего было от мурашек, которые волнами
пробегали по моему телу от того, что рассказывал нам Генри. Поверить в то,
о чем он нам говорил, было очень трудно, но кто знает, в жизни ведь
случается всякое...
Я был, например, знаком с одним парнем по имени Джордж Кеслоу. Он был
рабочим в бэнгорском департаменте коммунальных услуг и занимался ремонтом
канализационных труб и подземных электрических кабелей вот уже пятнадцать
лет к тому моменту, о котором я сейчас рассказываю. Однажды, всего за два
года до его выхода на пенсию, с Джорджем произошел какой-то странный
случай, вмиг изменивший всю его жизнь. Одним из тех, кто хорошо знал его и
был последним, кто видел его в нормальном состоянии, был Фрэнки Холдэмен.
Франки рассказывал, как Джордж спустился однажды в канализационный люк в
Эссексе и ушел довольно далеко по канализационным коммуникациям в поисках
какой-то вышедшей из строя трубы, которая требовала ремонта. Вернулся он
бегом минут через пятнадцать. Волосы его за это время стали совершенно
седыми, а застывшее мертвенной маской выражение лица и глаз - таким, как
будто он только что побывал в аду. Едва появившись наружу, он, ни слова не
говоря, отправился в контору департамента, получив расчет, а оттуда -
прямиком в пивную. С тех пор его никто не видел трезвым ни минуты, а через
два года он скончался от алкоголизма. Фрэнки рассказывал, что несколько
раз пытался расспросить Джорджа о том, что же случилось с ним тогда, но
каждый раз бесполезно - Джордж постоянно находился в сильном пьяном угаре
и всегда был отрешенно-молчалив. Лишь один раз, немного придя в себя, он
кое-что рассказал ему. О гигантском пауке, например, размером с крупную
собаку и об его огромной паутине из прочных шелковистых нитей, полной
запутавшихся в ней и погибших котят... Что ж, это может быть и плодом
больного воображения спивающегося человека, изнуренного белой горячкой, а
может быть и правдой. Одно я знаю точно - в разных частях земного шара
нет-нет да и случаются, все-таки, такие невообразимые вещи, что если
человек становится их очевидцем - он запросто может спятить, что и
произошло, по-видимому, с Джорджем.
С минуту мы простояли на перекрестке этих двух улиц, решив немного
передохнуть и собраться с силами. Ветер был настолько сильным, что мы едва
держались на ногах.
- Так что же увидел мальчик, - нарушил, наконец, молчание Верти.
- Говорит, что увидел лицо отца, - ответил Генри, - но все оно было
покрыто какой-то мертвенной студенистой массой серого цвета... за ней
совершенно не было видно кожи. Он сказал, что этой отвратительной массой
была насквозь пропитана вся его одежда, как будто она вросла в его тело...
- Боже милостивый! - перекрестился Берти.
- После этого он снова с головой закутался в одеяло и стал кричать на
Тимми, чтобы тот поскорее выключил свет.
- Ну и погань! - воскликнул я.
- Да уж, - согласился Генри. - Приятного мало.
- Ты бы держал свой пистолет наготове, - посоветовал Берти.
- Разумеется, я его для этого и взял.
Тут мы снова двинулись дальше - вверх по Кев-стрит.
Дом, в котором жил Ричи Гринэдайн, находился почти на самой вершине
холма. Это был один из тех огромных викторианских монстров, которые были
построены разными там баронами еще на рубеже двух столетий. Многие из них
превратились в наше время в обычные многоквартирные меблированные дома.
Верти, задыхаясь от хлеставшего в его легкие через открытый рот морозного
ветра, сообщил нам, что Ричи живет на верхнем, третьем этаже и показал на
окна под самым скатом крыши, нависавшим над ними подобно брови
человеческого глаза. А я напомнил Ричи о том, что он не дорассказал нам о
том, что же случилось с мальчиком после этого.
- Вернувшись однажды из школы где-то на третьей неделе ноября, он
обнаружил, что Ричи было уже, оказывается, мало того, что он закупорил все
окна и задернул все шторы. Он пошел дальше - теперь он уже занавесил все
окна плотными шерстяными одеялами, крепко прибив их к рамам гвоздями.

Зловоние, и без того очень сильное, стало теперь едва выносимым. Оно
напоминало теперь резкий смрад от гниющих в большом количестве фруктов,
начавших уже выделять ядовитые ферменты брожения.
Где-то через неделю после этого Ричи приказал мальчику подогревать
ему пиво на плите. Представляете? Маленький мальчик один на один в доме со
своим отцом, который на глазах у него превращается в... превращается в
нечто... трудно поддающееся описанию... Греет ему пиво и вынужден слушать
потом, как это страшилище вливает его в себя с отвратительным хлюпанием и
шамканьем. Представляете?
Так продолжалось вплоть до сегодняшнего дня, когда детей отпустили из
школы пораньше из-за надвигающегося снежного бурана.
Мальчик сказал мне, что из школы он пошел сразу домой. Света в
верхнем этаже не было вообще - не потому, что его не было видно с улицы
из-за прибитых к окнам одеял, а потому, что его не было вовсе и внутри
тоже. Каждый раз, когда он приносил и нагревал отцу пиво, ему приходилось
действовать на ощупь. И так же на ощупь он, наконец, пробирался потом к
своей комнатке и поспешно шнырял в дверь.
В этот раз он услышал, как по комнате что-то движется и подумал,
вдруг, о том, чем же занимается его отец целыми днями и неделями. Он
вспомнил, что за последний месяц не видел отца нигде, кроме как в кресле,
а за последнюю неделю не видел его и вовсе, так как не было видно вообще
ничего. А ведь человеку нужно когда-нибудь спать, да и просто справлять
естественные потребности организма.
Уходя сегодня из дома, Тимми оставил главную входную дверь
незапертой. Ту, что с замазанным глазком - специально для нас. Засов,
держащий ее изнутри, задвинут лишь немного - ровно настолько, чтобы,
слегка подергав за дверь, мы смогли спокойно войти вовнутрь, не привлекая
ничьего внимания, - сказал Генри.
К этому моменту мы как раз уже подошли к парадному подъезду дома и
стояли теперь как раз перед той дверью, о которой только что говорил
Генри. Дом возвышался над нами как огромная черная скала и напоминал
страшное уродливое лицо. Даже не лицо, а человеческий череп. Два окна на
верхнем этаже выглядели как две безжизненные черные глазницы. Совершенно
черные и, казалось, бездонные.
Тем временем Генри продолжал свой рассказ, решив, видимо, непременно
закончить его, прежде чем мы войдем в дом:
- Только через минуту глаза его привыкли к темноте, и он, к своему
ужасу, смог увидеть какую-то огромную серую глыбу, отдаленно напоминающую
своими очертаниями человеческое тело. Это нечто ползло по полу, оставляя
за собой скользкий серый след. Это почти бесформенная отвратительная куча
подползла к стене и из нее показался какой-то выступ, напоминающий
человеческую руку или что-то вроде человеческой руки. Эта рука оторвала от
стены доску, за которой было что-то вроде тайника, и вытащила оттуда
кошку, - тут Генри сделал небольшую паузу.
И я и Берти пританцовывали на месте от холода и с силой хлопали
ладонями одна об другую, чтобы хоть как-то согреться, но ни один из нас не
испытывал особенно сильного желания войти вовнутрь.
- Это была дохлая кошка, - продолжил Генри. - Дохлая разлагающаяся
кошка. Она была совершенно окоченевшая и раздутая от гниения... Почти вся
она была покрыта мелкими белыми кишащими червями...
- Хватит, Генри! - взмолился Верти. - Ради Бога, перестань
пожалуйста!
- Он вытащил ее и съел на глазах у мальчика...
От этих слов меня сразу же чуть не вырвало и мне стоило больших
усилий сдержать рвотный спазм.
- Вот тогда-то Тимми как раз и убежал, - мягко закончил Генри.
- Я думаю, что не смогу подняться туда, - послышался голос Берти.
Генри ничего не сказал на это, только пристально посмотрел на него,
на меня и снова на него.
- Думая, что нам, все-таки стоит подняться, - наконец, проговорил он.
- В конце концов, мы просто должны занести Ричи его пиво, за которое он
уже заплатил.
Берти замолчал, и все мы медленно поднялись по ступеням к парадной
двери и, как только мы открыли ее, в нос нам ударил сильный запах гниения.
Вы никогда не бывали, случайно, жарким летним днем на овощехранилище,
где сгнила большая партия яблок? Запах, могу вас уверить, не из приятных -
очень тяжелый и резкий, буквально обжигает слизистую носа. Так вот здесь
было еще хуже, только здесь это был не совсем запах гниения - это был
запах разложения, который невозможно перепутать ни с чем другим - так
называемый трупный запах.
В холле первого этажа был только один источник света - слабенькая,
едва горящая лампочка на стене, которая еле-еле освещала лестницу, ведущую
наверх, в зловещую темноту.
Генри поставил свою тележку у стены и достал из нее коробку с пивом,
а я попробовал нажать на выключатель у лестницы, чтобы включить освещение
второго этажа, как я и думал, у меня из этого ничего не вышло.

- Давай-ка лучше я понесу пиво, - послышался дрожащий голос Берти, -
а ты лучше приготовь-ка свой пистолет.
Генри не возражал. Он вытащил его из кармана, снял с предохранителя,
и мы медленно двинулись вверх по лестнице - впереди Генри, за ним - я,
сзади нес коробку с пивом Берти. Поднявшись на второй этаж, мы
почувствовали, что запах, и без того не из самых приятных, стал еще более
отвратительным и сильным. Это был уже не запах, а настоящее Зловоние.
Я вспомнил, как однажды, когда я жил одно время в Леванте, у меня
была собака по кличке Рекс. Довольно безмозглый был пес и всегда очень
неосторожно переходил дорогу. Однажды, когда я был на службе, он попал
таки под машину и целый день, умирая, пролежал на обочине дороги с
вывернутыми наружу кишками. А погода стояла очень жаркая. Боже, что за
запах был от них, когда я, возвращаясь вечером домой, увидел бедного
Рекса! Он разлагался буквально заживо! Спасти его было уже невозможно и
мне оставалось только одно - прикончить его и избавить этим его от
мучений. Сейчас запах был почти таким же, только намного сильнее - запах
разлагающегося мяса, пораженного личинками мух, грязный, отвратительный
запах тухлятины.
- Господи, как же соседи все это терпят? - пораженно воскликнул я.
- Какие соседи? - странно улыбнувшись, обернулся ко мне Генри и
указал кивком головы на толстый покров пыли, равномерно лежащий решительно
на всем вокруг.
- Кто, интересно, владелец этого дома, - поинтересовался Берти,
поставив коробку с пивом на стойку перил на конце лестничного пролета и
переводя дыхание. - Гэйтью, кажется? Странно, как он до сих пор не выселил
отсюда этого вонючку?
- Кто его выселит, инвалида? - усмехнулся над ним Генри. - Ты, что
ли?
Берти промолчал.
Мы двинулись, наконец, по третьему пролету - самому узкому и крутому
из всех. Здесь было намного теплее, чем внизу. Где-то громко шипела и
булькала батарея парового отопления. Смрад здесь был настолько ужасным,
что от него все переворачивалось внутри.
На третьем этаже был небольшой коридор, в конце которого виднелась
дверь с глазком - дверь Ричи Гринэдайна...
Верти тихо вскрикнул и прошептал:
- Смотрите-ка, что это у нас под ногами?
Я посмотрел на пол и увидел небольшие лужицы какого-то непонятного
слизистого и вязкого вещества. Пол был застлан ковром, но в тех местах,
где были лужи, он был ими полностью съеден до самого пола.
Генри шагнул в сторону двери, и мы двинулись вслед за ним. Не видел,
чем в тот момент занимался Берти, я же тщательно вытирал подошвы ботинок
об чистые участки ковра. Генри вел себя очень решительно. Он поднял
пистолет и громко постучал его рукояткой в дверь.
- Ричи! - крикнул и по его голосу никак нельзя было сказать, что он
чего-нибудь боится, хотя лицо его было смертельно бледным. - Это я, Генри
Памэли из НОЧНОЙ СОВЫ. Принес тебе пиво.
Никакой реакции из-за двери не было, наверное, целую минуту. И вдруг
раздался голос:
- Где Тимми? Где мой мальчишка?
Услышав этот голос, я чуть не убежал от страха. Это был совершенно
нечеловеческий голос. Это был какой-то странный низкий булькающий звук,
похожий на то, как если бы кто-то с трудом произносил слова, забив себе
рот полу-жидким жиром.
- Он в моем магазине, - ответил Генри. - Я оставил его там, чтобы
жена хоть покормила его по-нормальному. Ведь он отощал у тебя как
бездомная кошка.
За дверью опять воцарилась тишина и через минуту-другую послышались
ужасные хлюпающие звуки, как будто бы кто-то шел в резиновых сапогах по
вязкой слякоти. И вдруг этот страшный голос послышался прямо по другую
сторону двери.
- Приоткрой немного дверь и поставь пиво у порога, - пробулькал
голос. - Потяни за ручку сам - я не могу этого сделать.
- Одну минутку, Ричи, ты можешь сказать, что с тобой случилось? -
спросил Генри.
- Не будем об этом, - резко ответил голос и в нем послышалась злобная
угроза. - Просто приоткрой дверь, втолкни мне сюда пиво и уходи!
- Слушай, Ричи, а может, тебе еще дохлых кошек принести? - спросил,
нервно улыбаясь Генри, но голос его был не особенно веселым. Дуло
пистолета смотрело теперь не вверх, а прямо на дверь.
Неожиданно в моей памяти всплыли три события, взволновавшие недавно
всю округу. О том же самом, наверное, подумали в тот момент и оба мои
спутника. Недавно, как раз в течение трех последних недель, в нашем
городке бесследно пропали три молоденькие девушки и какой-то пожилой
служащий Армии спасения. Их исчезновение было покрыто мраком тайны -
никто, включая их ближайших родственников и друзей, ничего не слышал о
том, что они собирались куда-нибудь уезжать, и никто не имел ни малейшего
представления о том, где они могут находиться. Все поиски их были
безрезультатны... От этих мрачных мыслей смрад разложения сразу как бы
удвоился.

- Поставь пиво у двери и проваливай отсюда или я сейчас сам выйду за
ним! - угрожающе пробулькало из-за двери.
Генри сделал нам знак, чтобы мы отошли назад, что мы и не замедлили
сделать.
- И правда, Ричи, выходи-ка лучше сам, - с вызовом произнес Генри и
напряженно вытянул обе руки с крепко зажатым в них пистолетом прямо на
дверь, приготовившись выстрелить в любой момент.
На некоторое время все стихло опять, и я уже было подумал, что на
этом все и закончится. Вдруг дверь с треском распахнулась. Удар,
нанесенный по ней с той стороны, едва не сорвал ее с петель и не расколол
пополам. Дверь выгнулась, с силой ударилась в стену и... на пороге
появился Ричи.
Уже через секунду, буквально через секунду мы с Верти, ополоумевшие
от страха, кубарем скатились с лестницы, как перепуганные школьники, и
стремглав вылетели на улицу, спотыкаясь и поскальзываясь в сугробах.
Не оборачиваясь, мы услышали, что Генри быстро выстрелил три раза
подряд. Выстрелы отдались глухим эхом в стенах пустого дома и затихли.
То, что я увидел за мгновение до того, как рвануть наутек, я не
забуду никогда в жизни... Это была какая-то огромная колышущаяся
желеобразная волна серого цвета, имеющая смутные очертания человеческого
тела и оставляющая за собой такой же отвратительный скользкий след.
За эти считанные доли секунды, которые, казалось, растянулись на
несколько минут, я успел разглядеть и кое-что другое, не менее ужасное.
Это были глаза этого чудовища - ярко-желтые, горящие дикой злобой. В них
не было ничего человеческого! И было их... четыре, а не два. Четыре
бесформенные глазницы в омерзительных нависающих на них разлагающихся
складках. Начиная от шеи вдоль груди и живота до самой промежности шла
страшная глубокая щель с проглядывавшими из нее ярко-красными и розовыми
пульсирующими тканями, еще почти нетронутыми разложением.
Вы понимаете?.. Это чудовище, подобно простейшим одноклеточным
организмам, делилось на две части... Их должно было стать двое... Не знаю,
помешал Генри этому дьявольскому процессу или нет.
Всю дорогу до бара мы пробежали сломя голову и не сказав друг другу
ни слова. От только что увиденного и пережитого в голове у меня стоял один
сплошной туман. Не знаю, о чем думал тогда Берти, зато знаю, о чем думал я
- о таблице умножения: дважды два - четыре, дважды четыре - восемь, дважды
восемь - шестнадцать, дважды шестнадцать - ...
Как мы добежали до бара - не помню. Помню только, что добежали на
одном дыхании. Навстречу нам выскочили Карл и Билл Пелхэм и тут же
засыпали нас вопросами. Ни один из нас не промолвил ни слова.
Остановившись, наконец, мы обернулись назад, надеясь увидеть догоняющего
нас Генри. Но Генри не было. Обоих нас била крупная дрожь. Мы вошли внутрь
и тяжело опустились за столик. Перед нами сразу же поставили пиво. За этим
столиком мы сидим и до сих пор. Я досчитал уже до 2х32768 и жду, что
вот-вот наступит конец света... если не вернется, все-таки Генри.
Надеюсь, он вернется. Конечно, он вернется...
НОЧНАЯ СМЕНА
2 часа ночи, пятница.
Холл с наслаждением затягивался сигаретой, развалившись на небольшой
скамье недалеко от элеватора. Скамья эта была единственным местом на
третьем этаже, где можно было спокойно перекурить и ненадолго отвлечься от
работы, не опасаясь появления начальства. Именно в этот момент и появился
зловредный Уорвик. Холл совершенно не ожидал увидеть шефа и был,
естественно, совсем не рад этой неожиданной встрече, рассчитывая, что
Уорвик может появиться там никак не раньше трех. Да и вообще, он редко
показывался на рабочих местах во время ночной смены. Особенно на третьем
этаже. В это время он предпочитал, обычно, отсиживаться в своем офисе н
попивать кофе из своего любимого электрического кофейника, который стоял у
него прямо на рабочем столе. Кроме того, в последнее время стояла ужасная
жара и, в связи с этим, выше первого этажа Уорвик обычно не поднимался.
Этот июнь вообще был самым жарким месяцем за всю историю
существования Гейтс Фоллз. Однажды уже в три часа утра (!), столбик
термометра, висящего у элеватора, поднялся почти до 35С! Можете
представить себе, какое адское пекло стояло там в дневную смену.
Холл работал на подъемнике в старом, давно созревшем для свалки
приспособлении, изготовленном какой-то кливлендской фирмой еще в 1934
году. Устроился он на этот завод совсем недавно, в апреле, что означало,
что он получал по 1 доллару и 78 центов за час работы. Пока это его вполне
устраивало - ни жены, ни постоянной подруги. Кормить и содержать ему,
кроме себя, тоже было некого. За последние три года он, подобно бродяге,
кочевал из города в город, нигде не задерживаясь дольше нескольких
месяцев: Беркли (студент колледжа), Лейк Тахоу (водитель автобуса),
Гэлвестон (портовый грузчик), Майами (помощник повара), Уилинг (таксист и
мойщик посуды) и, наконец, Гейтс Фоллз (оператор подъемника). Здесь он
собирался пробыть по крайней мере до первого снега. Человеком Холл был
спокойным, склонным к уединению и очень любил поэтому те редкие часы
работы завода, когда бешеный ритм производства немного утихал, давая ему
возможность расслабиться и, улизнув на третий этаж, предаться своим
мыслям. Новое место работы его. в принципе пока устраивало.

Единственное, что ему здесь не нравилось, были крысы.
Третий этаж был длинным и пустынным. Освещен он был только мерцающими
отблесками света с нижних этажей завода и был, в отличие от них
относительно тихим и почти безлюдным, поскольку совершенно не был занят
никакими производственными мощностями. Другое дело - крысы. Их здесь было
немало. Единственным действующим механизмом на этом этаже, был грузовой
лифт, которому безразлично есть ли что-нибудь на третьем этаже, нужен он
здесь или нет. А здесь, в общем-то, ничего и не было, кроме огромного
количества девяностофунтовых ящиков с каким-то производственным волокном,
давно ожидающих сортировки на предмет пригодности. Некоторые из них
(особенно те, в которых было спутанное и порванное волокно) валялись здесь
уже, наверное, несколько лет и были покрыты толстым темно-серым слоем
жирной производственной пыли. Ящики эти были идеальным убежищем для крыс -
отвратительных огромных и толстопузых тварей с дико сверкающими
выпученными черными глазами. Эти отвратительные создания нагло сновали
почти повсюду вокруг, опасаясь приближаться лишь к человеку. Но даже с
такого расстояния в их шерсти отчетливо были видны крупные и не менее
отвратительные вши или какие-то другие паразиты, в которых Холл разбирался
хуже.
За то небольшое время, что Холл успел проработать на заводе, у него
появилась одна немного странная привычка - он собирал все пивные банки,
которые попадались ему на глаза и складывал их в кучу рядом с тем местом,
куда он любил подниматься отдыхать. Этих банок была у него там уже целая
куча. Даже не куча, а, скорее, некий арсенал, - поскольку иногда, чтобы
развлечься или просто развеять тоску, он швырялся ими по снующим
взад-вперед крысам, причиняя им этим довольно незначительное, впрочем,
беспокойство.
За этим занятием его несколько дней назад незаметно застал
управляющий завода мистер Формэн, тихо поднявшийся зачем-то на третий этаж
по лестнице, а не на лифте.
- Чем это вы тут занимаетесь, Холл? - недоуменно спросил он.
- Крысы, - спокойно ответил Холл, понимая, насколько нелепо звучат
его слова. - Я борюсь с ними с помощью банок из-под пива.
Крыс, в общем-то, почти и не было - почти все они попрятались от
жары.
Точно такой же, слово в слово, вопрос задал сейчас и Уорвик. Получив
такой же, как и несколькими строками выше, ответ, он машинально кивнул
головой и замолчал на несколько секунд, пытаясь осмыслить неожиданные
слова Холла. Уорвик занимал должность начальника участка и был крупным,
коренастым, но немного туповатым человеком. Рукава его почти полностью
промокшей от пота рубашки были угрожающе закатаны, а галстук ослаблен и
сдвинут набок. Поняв, наконец, что над ним смеются, он дико сверкнул
глазами и рявкнул на спокойно развалившегося на лавке и почти не
обращающего на него внимания Холла:
- Мы платим вам не за то, чтобы вы швырялись банками по крысам в
рабочее время, мистер!
- Гарри не посылает запроса вот уже двадцать минут, - лениво
отбрехиваясь, вяло огрызнулся Холл. - Я же не могу включать подъемника, не
получив запроса.
Про себя же, тоже довольно спокойно, он подумал следующее: "Какого
черта, паршивая ты задница, тебе не силится в твоей дурацкой конторе.
Попивал бы лучше свой дурацкий кофе и не мотал бы людям нервы своими
дурацкими вопросами и воплями".
Уорвик резко дернул головой, давая этим понять, что разговор окончен
и затопал вниз по лестнице, обиженно и возмущенно бубня себе под нос:
- Шайка бездельников! Сейчас загляну еще к Висконски. Ставлю пять
против одного, что он наверняка почитывает сейчас какой-нибудь журнальчик!
А мы платим ему за это деньги!
Холл так и не сказал ему больше ни слова в свое оправдание, резонно
решив, что это совершенно бессмысленное занятие.
Уорвик неожиданно остановился и снова затопал вверх.
"Что на этот раз", - устало подумал Холл.
Уорвик действительно собирался сказать что-то еще, но, увидев вдруг
крысу, резко вскрикнул:
- Еще одна! Давай скорее!
Холл молниеносно метнул банку из-под "Нехи", которую уже держал в
руке. Банка была пущена метко и толстая крыса, пучеглазо таращившаяся на
них с одного из верхних ящиков, противно пискнула и с глухим звуком
грохнулась на пол. Уорвик откинул голову назад и радостно захохотал, когда
Холл встал для того, чтобы принести банку назад.
- Вообще-то я искал тебя специально для того, чтобы поговорить, -
сказал, наконец, Уорвик, - на этот раз более дружелюбно.
- Неужели?
- Следующая неделя - четвертая неделя июля, - начал Уорвик. - Это
значит, что для рабочих, работающих у нас больше года, с понедельника по
субботу будут выходные. Для остальных же - сокращенный рабочий день и
уборка цехов и территории. На это время у меня есть к тебе одно интересное
предложение. Я набираю одну специальную команду. Хочешь неплохо
подзаработать?

- Смотря что нужно делать, - почти не проявляя заинтересованности,
пожал плечами Холл.
- Надо будет вычистить все подвальное помещение. Этим никто не
занимался уже двенадцать лет. Работенка, конечно, адская, но мы собираемся
использовать брандспойты и отсасывающие насосы.
- Так почему бы вам не заняться этим самому заодно с советом
директоров, раз все так просто?
Уорвик зло сверкнул глазами:
- Согласен или нет? Два доллара в час сверх обычной платы. И двойная
оплата за сверхурочное время.
Холл быстро прикинул, что сможет быстро заработать таким образом
семьдесят пять долларов, которые как раз были бы ему сейчас очень кстати.
- Я согласен.
- Работать будем по ночам. Из-за жары. К понедельнику будь готов. Я
на тебя рассчитываю.
С этими словами Уорвик опять затопал вниз по лестнице. Сделав
несколько шагов, он остановился и снова обернулся к Холлу:
- Ты ведь учился в колледже, не так ли?
Холл кивнул.
- О'кей, студент. Буду иметь в виду.
Уорвик наконец ушел. Холл закурил еще одну сигарету и, сжав в руке
банку из-под минеральной воды, стал дожидаться появления следующей крысы.
Он попытался представить себе, что представляет собой подвал и в
воображении его возникло непроглядная тьма, сырость плесень, зловонный
запах гнили и... крысы. Огромное, невообразимое количество крыс. Может
быть там есть даже и летучие мыши. Какая гнусность!
Холл с омерзением швырнул банку об стену и грустно и устало улыбнулся
самому себе. Откуда-то издалека донесся зычный голос Уорвика, что есть
силы распекающего бедного Висконски.
О'КЕЙ, СТУДЕНТ. БУДУ ИМЕТЬ В ВИДУ.
Вспомнив эту фразу, Холл мгновенно перестал улыбаться и сделал
глубокую затяжку. Через несколько секунд поступил запрос от Висконски о
подъеме груза нейлонового волокна и Холл отправился к своему рабочему
месту. Крысы сразу же повылазили из своих ящиков и расселись на их
крышках, провожая его немигающими черными глазами. Выглядели они совсем
как присяжные в суде.
11 вечера, понедельник.
Когда вошел Уорвик, одетый в старые рабочие джинсы и высокие
резиновые сапоги, его дожидались уже около тридцати шести человек. В этот
момент Холл как раз слушал краем уха нудную болтовню Висконски. Гарри
Висконски был необычайно толстым, необычайно ленивым и необычайно угрюмым
человеком.
- Ну и работенка нам подвалила, - ныл Висконски, когда вошел Уорвик.
- Вот посмотрите, домой мы вернемся с рожами, которые будут чернее, чем
самая черная ночь в Персии.
- О'кей, - бодро начал Уорвик. - Судя по плану подвала, внизу должен
быть осветительный кабель с шестьюдесятью лампами. Вот новые лампы, так
что света должно быть достаточно для того, чтобы видеть, чем вы там будете
заниматься. Итак, парни, - он указал на группу рабочих, сидевших напротив
больших сушащихся мотков промасленной бечевы. - Вы займетесь насосами и
рукавами для откачки воды, а также рукавами брандспойтов. Рукава длинные.
Разматывать их надо будет аккуратно и не менее аккуратно опускать вниз.
Работающие с рукавами должны будут стоять вдоль них на расстоянии
приблизительно метров в семьдесят. Думаю, будет достаточно. Тех, кто будет
работать с брандспойтами, предупреждаю особо: будьте предельно осторожны и
внимательно следите за тем, чтобы под струю воды не попал никто из людей,
иначе его придется везти, в лучшем случае, в больницу.
- Кто-нибудь точно изувечится, - снова вполголоса начал канючить
Висконски. - Вот посмотрите.
- А вы, парни, - Уорвик указал на другую толпу людей, в которой были
и Холл с Висконски. - Вы будете сегодня головной командой. Разделитесь на
пары. На каждую пару - по одной электрической вагонетке, в которых вы
будете вывозить наружу то, что не всосет насос. В вагонетках сейчас старая
рабочая одежда, всякие негодные железяки от станков и прочий хлам -
вываливайте все это барахло у западной стены. Есть кто-нибудь, кто не
умеет пользоваться вагонетками?
Руки никто не поднял. Электрические вагонетки представляли собой
небольшие опрокидывающиеся узкоколейные вагончики, приводимые в движение
электродвигателем, работающим от автономных аккумуляторов. От длительной
эксплуатации у вагонеток отломилось почти все, что только могло
отломиться, кроме самого необходимого - включая сидения для рабочих.
- О'кей, - продолжал тем временем Уорвик, не останавливаясь почти ни
на секунду. - Все подвальное помещение разделено на несколько секций,
каждая из которых должна быть тщательно вычищена к четвергу. В крайнем
случае, закончить должны не позже пятницы. Есть у кого-нибудь вопросы?

Вопросов не было, все это время Холл пристально вглядывался в лицо
шефа и у него почему-то появилось странное предчувствие, что в ближайшее
время с Уорвиком обязательно должно что-нибудь произойти. Причем не просто
что-нибудь, а что-нибудь очень нехорошее. Мысль эта понравилась Холлу.
Уорвика он, мягко выражаясь, недолюбливал.
- Ну и прекрасно, - закончил на этом Уорвик. - Тогда давайте
начинать.
2 часа ночи, вторник.
Холл очень быстро утомился от бесконечной болтовни Висконски, а более
всего - от его совершенно невыносимого нытья. "Напарник" был абсолютно
неисправим. Ему не помогла бы, наверное, даже хорошая трепка - она стала
бы, скорее, лишь очередным поводом для того, чтобы в очередной раз всласть
похныкать.
Холл понял, что у него просто немного пошаливают нервы и попытался
развеселить себя мыслью о том, как он отстегал бы Висконски ремнем по его
жирной голой заднице. Такая страшная экзекуция его, наверное, просто убила
бы. Несмотря на то, что картинка, нарисованная воображением Холла,
получилась довольно забавной, она не вызвала у него даже слабой улыбки
из-за очень сильного и малоприятного запаха, царящего вокруг - зловонной
смеси запахов застоявшейся и гниющей воды, плесени, тошнотворно воняющих
промышленных отходов и еще бог весть чего. В самом начале коридора, в
котором они находились вдвоем с Висконски, Холлу сразу бросилась в глаза
фантастически-огромная колония бледных поганок, растущих прямо из
разрушающегося от времени и сырости бетона.
Случайно соскользнув с заевшей от ржавчины одной из шестерен
вагонетки, которую Холл хотел провернуть, его рука на мгновение коснулась
плотных зарослей этих грибов. Они показались ем у... теплыми и мягкими. Их
прикосновение было подобно прикосновению человека, страдающего отеком
кожи.
Шляпки грибов, никогда не видевших света, составляли огромный ковер
равномерного бледно-желтого шелковистого цвета. То место подвала, в
котором находились сейчас Холл и Висконски, имело очень высокий потолок (а
выражаясь точнее - низкий пол) и было завалено огромными старыми вышедшими
из строя станками, что придавало ему сходство с каким-нибудь кладбищем
древних кораблей. Корпуса давно умерших станков, подобно полусгнившим
бортам старинных судов, поросли пятнами желто-зеленого мха. Впечатление
усиливалось еще больше доносящимся откуда-то издалека шумом воды, с
огромной силой вылетавшей из брандспойтов. С равномерным шумом,
напоминающим шум прибоя, вода эта стекала по полузасоренным дренажным
стокам вниз по направлению к реке.
Вот, наконец, в поле зрения появились и крысы. Они были невероятно
огромными, просто гигантскими!.. Обычные крысы - такие, как наверху -
казались бы просто карликами по сравнению с этими чудовищами! Почти не
шевелясь, они наблюдали, как потоками воды из работающих где-то на полную
мощность брандспойтов смывает их жилища - коробки, ящики, большие жестяные
футляры, ворохи бумаги и картона. Глаза их были огромными, выпученными и
почти ничего невидящими оттого, что всю жизнь они прожили в кромешной
тьме, а тут вдруг в их жизни неожиданно появился свет.
- Давай остановимся и перекурим, - дрожащим голосом предложил
Висконски, совсем сбившись с дыхания от страха. Закурить действительно
было кстати. Холл обернулся по сторонам и, убедившись в том, что их никто
не видит, прислонился к вагонетке и достал из нагрудного кармана сигарету,
протянув одну из них трясущемуся Висконски.
- Если бы знать раньше, что нас здесь ожидает, я никогда не дал бы
Уорвику уговорить меня на такое безумие, судорожно затягиваясь, простонал
Висконски. - Эта работа не для ЧЕЛОВЕКА! Но он налетел на меня как
сумасшедший именно в тот момент, когда я решил несколько минут вздремнуть,
пока не было работы. Он был просто безумен и страшен тогда и я думал, что
он просто прибьет меня.
Холл слушал эту болтовню молча, но тоже думал о Уорвике. О Уорвике...
и о крысах. Мысли о них каким-то странным образом переплетались в его
сознании, составляя неразделимое целое.
Судя по всему, крысы видели людей впервые. Они, казалось, относились
к их появлению совершенно спокойно и не испытывали никакого страха.
Внешне, по крайней мере, это никак пока не проявлялось. Вдруг одна из них
приподнялась на задних лапах, совсем как белка, и, приготовившись к
нападению, неожиданно метнулась в сторону Холла. Несмотря на то, что их
разделяло несколько метров. она преодолела это расстояние одним прыжком и
впилась своими острыми зубами в толстую, к счастью, и грубую кожу его
левого рабочего ботинка. В какую-то ничтожно-малую долю секунды Холл,
наконец, молниеносно осознал, что этих чудовищ здесь не сотни и даже не
тысячи, а много более. Вспомнил он и какие ужасные инфекционные
заболевания переносятся этими тварями. На какой-то миг в его воображении
возникла и отвратительная физиономия Уорвика... Но уже в следующее
мгновение, не размышляя слишком долго, он резким и сильным ударом правой
ноги отбросил громко взвизгнувшую крысу далеко в темноту.

Наблюдавший эту сцену широко раскрытыми глазами Висконски снова
заскулил дрожащим от страха голосом:
- Мне нужны де-е-еньги!.. Но ей-богу, приятель, это работа НЕ ДЛЯ
ЧЕЛОВЕКА! Какие жуткие твари!..
Все время он продолжал испуганно оглядываться по сторонам,
ежесекундно дергая головой:
- Мне кажется, что они понимают все не хуже нас с тобой... А
представь себе, что было бы, если бы мы были маленькими, а они, наоборот,
большим и...
- Заткнись! - резким окриком оборвал его словесное недержание Холл.
Висконски приумолк на время и, испуганно посмотрев на своего
напарника, проговорил только:
- Ну прости, приятель. Я просто...
Несколько секунд прошли в почти полной тишине, нарушаемой лишь их
дыханием, гулким биением сердец и зловещей возней крыс в отдалении. Вдруг
раздался пронзительный истеричный визг Висконски, окончательно вышедшего
из равновесия:
- Господи, какая же здесь вонь! Я не могу так!! Эта работа НЕ ДЛЯ
ЧЕЛОВЕКА!!!
Зажмурившись и топая ногами как ребенок, он остервенело тряс
вагонетку, схватившись в ее край обеими руками.
Холл совсем уж собрался отвесить ему хорошую оплеуху. Истерика была
сейчас совершенно ни к чему. Вдруг из вагонетки на руку Висконски выполз
огромный черный паук. Мгновенно прекратив орать, бедный Гарри совершенно
оцепенел и уставился на паука широко раскрытыми от ужаса глазами. Прошло
несколько секунд, прежде чем он сообразил, что паука нужно сбросить.
Черное мохнатое страшилище упало на рельс с отвратительным неожиданно
громким стуком, чем повергло и без того перепуганного насмерть Висконски в
настоящий шок, благодаря которому он, наконец, замолк. По-видимому,
надолго.
- Пошли, - вывел его из оцепенения Холл. - Чем быстрее начнем, тем
скорее закончим.
- Надеюсь, - промямлил еле слушающимся языком исстрадавшийся
Висконски. - Надеюсь...
4 утра, вторник.
Перерыв на завтрак.
Холл и Висконски вместе с двумя или тремя другими мужчинами без
особого аппетита жуют свои сандвичи, держа их черными от почти
несмывающейся грязи руками. Грязь эту, глубоко въевшуюся в поры кожи,
невозможно смыть сразу и до конца даже с помощью специальных
сильнодействующих смывающих средств, которых на заводе предостаточно. Холл
ест, поглядывая на конторку шефа, за стеклами которой Уорвик с аппетитом
поглощает холодные гамбургеры, запивая их горячим кофе.
- Рэй Апсон работать больше не хочет и отправился домой, - послышался
голос Чарли Брочу.
- Не может справиться с тошнотой? - спросил кто-то. - Меня тоже чуть
не вырвало сначала.
- Нет. Прежде, чем его вырвало, его сильно поранила крыса. Просто
растерзала ему почти всю правую руку, пока удалось ее прибить.
- Да ну! - удивился Холл, оторвав взгляд от Уорвика, которого
пристально рассматривал до этого.
- Да, - кивнул головой Брочу. - Я был с ним в одной паре и то, что я
увидел, было одной из самых жутких вещей, которые доводилось видеть мне в
жизни. Крыса выскочила из дыры в одном из этих ящиков, в которых свалена
старая рабочая одежда. Тварь эта была, пожалуй, даже больше, чем кошка.
Одним прыжком она намертво вцепилась ему в руку зубами и когтями и с
остервенением принялась рвать мясо так, что только клочья полетели.
- Господи! - прошептал, зеленея один из присутствующих.
- Да, - с шумом выдохнул Брочу. - Рэй визжал как женщина и я не
осуждаю его за это. Даже нет - он верещал как свинья, которую режут. И вы
думаете, эта тварь отцепилась от него? Нет, ребята. Мне пришлось три или
четыре раза хорошенько огреть ее здоровенной доской, прежде чем удалось
оторвать ее от бедного Рэя. Парень чуть с ума не сошел. Он выхватил доску
у меня из рук и колотил ею по крысе, которая давно уже испустила дух, до
тех пор, пока она не превратилась в кровавые клочья шерсти, Это было
ужасно! Одно из самых мерзких зрелищ в моей жизни. Уорвик перевязал ему
руку и отправил домой, посоветовав прямо с утра показать ее врачу.
- Ублюдок! - послышался чей-то голос. - Добреньким прикидывается.
Уорвик, как будто услышав сказанное в свой адрес, допил последний
глоток своего кофе, встал, потянулся и вышел из своей конторки наружу.
- Пора за работу, ребята.
Люди поднимались на ноги медленно, не спеша дожевывая свои завтраки и
изо всех сил стараясь оттянуть тот момент, когда надо будет снова
спускаться вниз. Очень и очень неохотно брались они руками за поручни
металлической лестницы, ведущей в подвал.

Уорвик, проходя мимо Холла, хлопнул его по плечу и, мило улыбнувшись,
поинтересовался:
- Ну как, студент?
Ответа на свой вопрос он, конечно, не ждал,
- Пошевеливайся! - резко кинул Холл Висконски, возившемуся со шнурком
своего ботинка. Они оставались уже почти последними из тех, кто еще не
спустился в этот проклятый подвал.
7 утра, вторник.
Холл и Висконски поднимались наружу вместе. Глядя на этого потешного
толстяка, Холл с удивлением поймал себя на мысли о том, что они начинают
становиться похожими друг на друга. Похожими как-то странно и почти совсем
неуловимо. Висконски, уныло тащившийся сзади, был комично грязен. Его
толстое одутловатое лицо было чумазым - совсем как у мальчишки, которому
только что хорошо досталось в уличной потасовке.
Люди шли мрачной молчаливой толпой. Не было слышно даже обычных для
такого момента грубых шуточек вроде того, кто пригрел сегодня жену Тони,
пока ее муженек добросовестно добывал доллары в семейный бюджет. Не было
слышно вообще ничего, кроме угрюмого сопения и усталого топота десятков
ног. Время от времени кто-нибудь с омерзением сплевывал на и без того
ужасно грязный пол.
- Хочешь, подброшу тебя до дома? - нерешительно спросил Холла
Висконски.
- Спасибо.
За все время, пока они ехали по Милл-стрит до самого моста, они не
обменялись ни единым словом. Только кинули друг другу "Пока", когда Холл
выходил из машины у подъезда дешевых меблированных комнат, в которых он
снимал тогда крохотную убогую каморку.
Холл направился сразу в душ, все еще думая о Уорвике и стараясь
понять, почему мысли об этом человеке преследуют его так навязчиво и даже
почти постоянно. Больше всего его тревожило то, что в последнее время у
него появилось очень странное ощущение, что они связаны с ним теперь
какой-то невидимой и очень прочной нитью.
Холл был измотан настолько, что заснул сразу же, как только коснулся
головой подушки, но сон его был очень плохим и беспокойным: ему снились
крысы.
Час ночи, среда.
Сегодня Холл опять работал в паре с Висконски, но на этот раз - на
брандспойте. Это было намного лучше, чем копаться в том дерьме, которым
они уже успели пропитаться за два предыдущих дня. К тому же, намного
безопаснее - крысы просто не осмеливались показываться в поле зрения
Холла, держащего в руках насадку мощного брандспойта, Из нее вырывалась
настолько сильная струя воды, что она вполне могла изувечить и даже убить
человека, не то что крысу. Висконски сновал между Холлом и насосом,
поправляя шланг и отключая время от времени давление, что означало
недолгую паузу для перекура перед тем, как приступить к следующей секций.
Работа продвигалась медленно и Уорвик был очень недоволен. Закончить
все к четвергу не удавалось уже никак.
В одной из очередных секций была дикая свалка самого разнообразного
конторского оборудования и принадлежностей времен, наверное, прошлого
века. Во всех углах этого довольно большого помещения были свалки из
беспорядочно сваленных в кучи старомодных конторок с откидывающимися
крышками, больших покрытых плесенью бухгалтерских книг, массивных связок
платежных документов. Особенно много было стульев с отломанными ножками и
продавленными или вовсе оторванными сидениями - настоящий рай для крыс.
Десятки этих тварей шныряли по невообразимым лабиринтам этих гигантских
куч. Это видны были только десятки, а сколько их было внутри - просто
страшно подумать. Все это непрерывно сопровождалось невообразимым и
совершенно омерзительным гортанным писком этих гнусных созданий. После
того, как двое из работавших неподалеку людей подверглись нападению с их
стороны, все остальные работать отказались до тех пор, пока Уорвик не
снабдил всех длинными перчатками из толстой резины, которые выдавались на
заводе только людям, работавшим непосредственно с кислотами.
Холл и Висконски уже почти дотянули до этой секции свой шланг, как
вдруг из двери навстречу им выскочил белобрысый здоровяк Кармайкл, чуть не
сбив обоих с ног. Кармайкл что есть силы колотил себя по могучей груди
огромными кулаками.
Все произошло настолько быстро, что Холл не сразу даже заметил, что
на груди у Кармайкла болтается огромная крыса с торчащей в разные стороны
серо-седой шерстью и со страшными выпученными черными блестящими глазами.
Крыса мертвой хваткой вцепилась зубами в грудь Кармайкла и с остервенением
лупила его мощными задними лапами по животу. Кармайклу удалось, наконец,
оглушить крысу и сбросить ее на пол. Но в ее зубах, кроме лоскута рубахи,
остался огромный кусок мяса из груди ее жертвы. Из страшной глубокой раны
Кармайкла почти у самой шеи сильно сочилась кровь. Лицо его было дико
перекошено от боли и злости. Через несколько секунд его начало сильно
рвать.

Чудом не растерявшийся Висконски успел тем временем сбегать назад и
включить давление.
По рукаву зашелестел мощный поток воды. Холл направил насадку на
лежащую на полу крысу. Крыса была, судя по облезающей шерсти, очень
старой, но, все же, необычайно большой. Оглушенная могучими кулаками
Кармайкла, она валялась совершенно без движения и только судорожно
подергивала лапами, крепко сжимая в зубах страшный кусок человеческого
мяса.
Ревущая струя воды, со страшной силой вырвавшаяся из насадки
брандспойта, почти разорвала ее пополам, а еще через мгновение то, что еще
несколько секунд назад было страшным чудовищем, со звонким шлепком
влепилось в противоположную стену.
Тут вдруг неожиданно появился Уорвик. На его губах играла едва
заметная зловещая ухмылка. Он подошел к Холлу и похлопал его по плечу:
- Это поинтереснее, чем швыряться пивными жестянками по безобидным
крыскам наверху. А, студент?.
- Эта еще не самая большая, - подобострастно поддакнул Висконски. -
Чуть больше фута в длину.
- Направь-ка лучше струю вон туда, - Уорвик указал на огромную свалку
сломанной мебели в углу. - А вы, парни, отойдите-ка подальше в сторону.
- С удовольствием, - неудачно попытался пошутить кто-то.
Кармайкл грозно шагнул в сторону Уорвика. Его побледневшее и еще
больше исказившееся от боли лицо было сурово и полно решимости постоять за
себя.
- Я требую компенсации за это! - и он показал Уорвику свою ужасную
рану. - Я требую...
- Разумеется, - противно улыбаясь, оборвал его на полуслове Уорвик. -
Свое ты получишь. А сейчас пошел прочь, пока не попал под струю!
Кармайкл с достоинством отошел в сторону и, прижимая к груди руку,
поплелся в сторону выхода из подвала. Холл направил норовившую все время
вырваться у него из рук насадку на груду старой мебели. Мощная струя
пенящейся воды с треском ударила в дерево и разнесла в щепки конторку и
два стула, оказавшихся на ее пути первыми. В ту же секунду из кучи
бросилось в разные стороны совершенно невообразимое количество крыс. Таких
огромных крыс Холл не видел никогда в жизни. Все вокруг, как один,
вскрикнули от отвращения и ужаса. Глаза у этих тварей были невероятно
большими и блестящими, а туловища - жирными и лоснящимися. Взгляд Холла
остановился на одном из этих омерзительных созданий природы. Размером оно
было с полуторамесячного упитанного щенка какой-нибудь очень крупной
породы собак. Холл, как завороженный, не мог отвести глаз от этого
чудовища. Это был настоящий шок даже для такого сильного человека, как он.
Холл, не отрывая взгляда от крысы, почувствовал, что в глазах у него
начинает темнеть, а насадка брандспойта медленно опускается вниз в его
слабеющих и трясущихся крупной дрожью руках.
- О'кей, - окликнул его Уорвик. - Продолжаем! Теперь давай вон по той
куче!
Вдруг послышался громкий возмущенный голос одного из рабочих по имени
Сай Иппестон:
- Я нанимался работать, а не для того, чтобы меня загрызли здесь эти
твари!
Впервые Холл увидел этого парня на заводе всего с неделю назад и был
знаком с ним совсем немного. Несмотря на свой высокий рост, Сай был, в
общем-то, еще мальчишкой. Из тех, что вечно носят бейсболки и бейсбольные
же рубашки.
- Это ты, Иппестон? - как бы не узнав его сразу, удивленно спросил
Уорвик.
Парень немного смутился, но, все же, отважно вышел вперед из
напряженно молчащей толпы угрюмо и испуганно озиравшихся по сторонам
людей.
- Да, это я. С меня довольно крыс! Я нанимался чистить подвал и вовсе
не хочу заразиться тифом или чем-нибудь еще в этом роде. Можете вычеркнуть
меня из списка желающих.
Из-за спины его послышался одобрительный гул толпы. Висконски
посмотрел на Холла, но тот в этот момент как раз возился с насадкой,
проверяя плотность ее соединения с рукавом. Насадка эта выглядела как дуло
сорокапятимиллиметрового артиллерийского орудия и даже при самом слабом
напоре воды вполне могла отбросить человека струей на несколько метров.
- Так ты хочешь получить расчет, Сай? Я правильно тебя понял?
- Пожалуй, - ответил Иппестон.
Уорвик кивнул головой.
- О'кей, щенок. Проваливай. Убирайтесь все, кто считает так же, как
этот недоносок! Здесь вам не профсоюз - не рассчитывайте! Проваливайте! И
не вздумайте потом когда-нибудь возвращаться обратно! Я лично прослежу за
тем, чтобы вас никогда больше не взяли на завод!
- Не слишком ли вы горячитесь, сэр? - невозмутимо промурлыкал
пришедший, наконец, в себя Холл.

Уорвик резко обернулся к нему:
- Ты что-то сказал, студент?
В ответ Холл вежливо улыбнулся и произнес еще более отчетливо:
- Да нет, ничего, мистер Уорвик. Просто горло прочистил.
- Тебе что-то не нравится? - тоже пытаясь улыбаться, поинтересовался
Уорвик.
Холл молчал.
- О'кей, продолжаем! - рявкнул Холл. - Теперь давай по той куче!
2 ночи, четверг.
Холл и Висконски работали сегодня опять на вагонетке, вывозя на ней
мусор наружу. Груда этого мусора вперемешку со зловонной грязью у западной
стены недалеко от вентиляционной шахты выросла уже до невообразимых
размеров, а работа не была закончена еще и наполовину.
В этот день вся Америка наверху праздновала День Независимости.
- С праздником тебя, - поздравил Висконски Холла, когда они
прервались для очередного перекура.
Работали они в этот момент рядом с северной стеной подвала, довольно
далеко от выхода из него. Освещение было очень тусклым, а замысловатая
акустика подвала создавала впечатление, что люди, работавшие там помимо
Холла и Висконски, находились где-то, по крайней мере, в нескольких милях
от них.
- Спасибо, - ответил Холл, прикуривая сигарету. - Что-то мало я видел
крыс сегодня.
- И я тоже, - поддакнул Висконски. - И все остальные говорят, что они
все куда-то запропастились. Может быть, они стали поумнее?
Холл и Висконски стояли в конце длинного извивающегося прохода,
образованного беспорядочно наваленными в кучи огромными бухгалтерскими
книгами многолетней давности, связками старых счетов и ящиками с
изношенной когда-то еще очень давно рабочей одеждой. Били здесь еще два
огромных ткацких станка.
- Этот Уорвик... - начал было, сплюнув, Висконски.
- Как ты думаешь, куда они все подевались? - перебил его Холл. Вопрос
был обращен, скорее, к самому себе. - Не в кирпичные же стены...
Он посмотрел на влажную осыпающуюся кирпичную кладку, опирающуюся на
огромные каменные блоки у основания. Это было, конечно, совершенно
невозможно.
- Может быть, их всех смыло в реку и они утонули? - высказал
придурковатое предположение Висконски.
Вдруг мимо них неожиданно пролетело что-то большое, черное и
хлопающее крыльями. Висконски испуганно вскрикнул и прикрыл голову руками.
- Летучая мышь, - спокойно констатировал Холл, глядя на перепуганную
физиономию Висконски, испуганно выглядывающую из под судорожно скрюченных
рук.
- Летучая мышь... Летучая мышь... - тихо пробормотал бедный толстяк.
- Что делать летучей мыши в подвале? Насколько я понимаю, они должны быть
на чердаках, в...
- Довольно большая, - как будто не слыша его, задумчиво проговорил
Холл. - Такое впечатление, как будто это была не летучая мышь, а летучая
крыса.
- Господи! - простонал Висконски. - Откуда же...
- Откуда она взялась здесь? Может быть, оттуда же, куда ушли крысы?
- Что здесь происходит? - послышался издалека голос приближающегося
Уорвика. - Кто кричал? Где вы?
- Не беспокойтесь, все нормально! - крикнул Холл показавшемуся в
дальнем конце коридора шефу. Глаза приближающегося Уорвика страшно
вспыхивали в свете фонаря, который направил на него Холл.
- Это ты кричал, студент? - спросил Уорвик, подойдя к ним почти
вплотную.
- Я, - улыбнулся Холл. - Ушиб коленку.
- И что же ты теперь хочешь за это? Орден Пурпурного Сердца? -
противно гоготнул Уорвик.
- Зачем ты сказал это? - тихо прошептал Висконски, наклонясь к Холлу.
- Просто так. Смотрите-ка сюда, - и Холл указал лучом своего фонаря
на деревянную крышку люка в мокром крошащемся бетоне прямо у них под
ногами. - Как вы думаете, что это?
- Понятия не имею, - пробормотал Висконски.
Холл покачал головой.
- И вы тоже не знаете? - обратился он к Уорвику - тот тоже пожал
плечами.
- Я могу сказать вам, что это, - выждав небольшую паузу, проговорил
Холл. - Это деревянный люк. Я обратил внимание еще на несколько таких же
не так далеко отсюда. А под ними - еще один этаж подвала, находящийся под
фундаментом. Насколько я понимаю, о нем известно мало кому.
- Господи... - только и прошептал на это вконец перепуганный
Висконски.

Половина четвертого утра, четверг.
Они приближались к одной из самых дальних секций подвала где-то в
северо-восточной его части. Сзади шли Иппестон и Брочу. Они волокли за
собой рукав одного из самых мощных брандспойтов, у которого было и еще
одно очень важное преимущество. Насадка его имела кран, с помощью которого
можно было произвольно регулировать напор струи и даже полностью
перекрывать давление.
- Пришли. Вот он. - остановился, наконец Холл, показывая рукой на
пол.
Это был большой и, судя по виду, довольно тяжелый деревянный люк,
закрывавший вход в подземелье. В самом центре его было вделано массивное
металлическое кольцо.
- Смой-ка с него все это дерьмо, Иппестон, - обернулся он к Саю
Иппестону, уже приготовившемуся открыть кран.
Толстый слой грязи, которой был облеплен люк, был сброшен мощной
струей воды в считанные секунды.
- Эй, Уорвик! Уорвик! - окликнул Холл шефа. - Подойдите-ка сюда на
минуту.
Уорвик как раз показался в ту минуту из-за ближайшего поворота.
Увидев группу людей, столпившихся вокруг Холла и внимательно
рассматривавших что-то у его ног, он, со своей постоянной отвратительной
ухмылочкой, участливо поинтересовался:
- Что случилось, студент? Шнурок развязался?
Никому кроме него, однако, было не до смеха.
- Смотрите, - Холл пнул ногой люк. - Вход в нижний подвал...
- Ну и что? Какого черта, вообще-то, вы не работаете?! Сейчас,
кажется, не время перерыва! - взорвался Уорвик.
- Там ваши крысы, - спокойно, как ни в чем не бывало, ответил Холл. -
Они размножаются там тысячами! Может быть, сотнями тысяч и когда-нибудь,
может быть - совсем скоро, начнут выбираться в город, неся страшные
эпидемии! А вам, как я вижу, нет до этого совершенно никакого дела! Мы с
Висконски видели здесь даже огромную летучую мышь размером со среднюю
кошку!
К ним стали подходить и другие люди, работавшие неподалеку,
привлеченные громким голосом Холла. Они молча собирались вокруг и угрюмо
посматривали то на люк, то на опешившего Уорвика.
- Меня все это действительно совершенно не волнует! - скинув минутное
оцепенение, повысил вдруг он голос. - Я нанимал вас чистить подвал, а не
для того, чтобы вы мне тут...
- Да, это действительно так, - грубо оборвал его Холл. - Но нас было
вначале, насколько я помню, тридцать шесть человек, а сейчас осталось уже
не больше двадцати. Администрации завода придется хорошо раскошелиться на
компенсации тем шестнадцати, которых вы, Уорвик, как старший, не уберегли.
По головке, я думаю, вас за это не погладят.
- Вот повезло человеку! - гоготнул кто-то из толпы, которая уже
кольцом стояла вокруг них.
Уорвик, раскрыв от изумления рот, молча смотрел на Холла...
- Не ожидал от тебя такого, студент, не ожидал... Ты оказался опаснее
и умнее, чем я думал, - с оттенком уважения проговорил Уорвик. - Но
неужели ты на самом деле думаешь, что меня действительно интересует,
сколько там внизу крыс? Если ты так думаешь, то ошибаешься. Мне это
совершенно безразлично.
- Ах безразлично?!! - взорвался Холл. - Ну так послушай, ублюдок, я
скажу тебе сейчас такое, что уж точно не будет тебе безразлично! Хорошо,
кстати, что ты напомнил мне о том, что я был когда-то студентом - я был
вчера в библиотеке мэрии и разыскал там кое-что интересное.
Я специально искал постановления муниципалитета, касавшиеся этого
завода. Одно из них, датированное 1911-м годом, но действительное и
поныне, показалось мне особенно интересным. Знаешь, о чем там говорится,
Уорвик?
Глаза Уорвика были прищурены с нескрываемой ненавистью, а взгляд -
холоден как лед.
- Ты уволен, студент. Можешь быть свободен.
- Так вот, - невозмутимо продолжал Холл, как если бы он ничего не
слышал, - в этом постановлении говорилось об уголовной ответственности
администрации завода, приведшую к появлению на заводе паразитов в
количестве, превышающем допустимые санитарные пределы. Оговаривается там
также и ответственность за непринятие против этого никаких
профилактических мер и даже за недостаточную их эффективность. Ты понял,
Уорвик? Повторяю по буквам, если не понял - речь там шла О
П-А-Р-А-З-И-Т-А-Х. Под паразитами подразумевались животные, переносящие
опасные инфекционные заболевания. Они были даже конкретно перечислены там:
простые и летучие мыши, скунсы, незарегистрированные бродячие собаки и
крысы. Крысы - особенно! Крысы, мистер Уорвик, упоминались на двух
страницах этого постановления четырнадцать раз! А теперь представьте себе
только на минуту, что начнется, когда я, выйдя отсюда наверх, прямиком
направлюсь к мэру города и в красках распишу ему все, что происходит здесь
внизу, в подвальных помещениях...

Холл сделал небольшую паузу, наслаждаясь видом перекошенного
ненавистью лица Уорвика.
- Я думаю, что как только я сообщу об это мэру. завод будет тут же,
немедленно остановлен до выяснения причин, наказания виновных и полного
истребления всех до единой крыс. А ты, Уорвик, в лучшем случае с треском
вылетишь отсюда не позднее этой субботы. Я уже слышу, какие слова скажет
твой босс, прежде чем двинуть тебя коленом под зад. Так что, Уорвик
придется тебе добиваться временного пособия по безработице. ТЕБЕ, Уорвик,
а не мне.
В бессильной злобе руки Уорвика сжались в кулаки. Закрыв глаза, он с
шумом выдохнул воздух, думая про себя: "Вот так в переплет я попал! А ведь
как чувствовал, что давно пора было вышвырнуть с завода этого бродягу! Под
любым предлогом!" Открыв глаза, он увидел перед собой люк во второй
уровень подвала и на его лице снова появилась вечная его улыбочка,
говорящая о том, что он, наконец, пришел в себя.
- О'кей, студент. Считай, что я пошутил. Ты не уволен.
- Ты тоже не настолько туп, как я думал. - похвалил его напоследок
Холл.
Поверженному Уорвику оставалось только молча проглотить последний
выпад Холла. Он как бы благодарно кивнул с все той же натянутой и нервной
гримасой, долженствовавшей означать ироничную усмешку.
- Ты так находчив и смел, Холл. Не спуститься ли тебе вниз и не
посмотреть ли собственными глазами на то, что там происходит? Мы бы с
интересом послушали бы потом мнение об этом образованного, в отличие от
всех нас, человека. Возьми с собой и Висконски.
- Только не меня! - испуганно вскрикнул Висконски. Только не я! Я...
Я...
- Что "я..."? - свирепо сверкнув глазами, рявкнул на него Уорвик.
Висконски тут же заткнулся.
- Хорошо, я согласен. - бодро проговорил Холл. - Нам понадобятся три
хороших мощных фонаря. Мне кажется, я видел целую полку как раз таких,
шестибатареечных, в главном помещении офиса. Не правда ли, Уорвик.
- Тебе, наверное, понадобятся помощники, - уклончиво ответил Уорвик.
- Можешь выбрать их себе сам.
- Я выбираю тебя, Уорвик. - спокойно и вежливо проговорил Холл,
пристально глядя ему прямо в глаза. - В конце концов, должны же быть
представлены и администрация, как ты думаешь?.. Что ты так побледнел,
Уорвик? Неужели ты боишься этих паршивых крыс? Может быть, там их не так
уж и много. Или вообще нет...
Кто-то (судя по голосу - Иппестон) громко и довольно гоготнул.
Уорвик обречено обвел взглядом плотно окружившую его толпу людей.
Каждый из них мрачно смотрел себе под ноги.
- Брочу, - наконец произнес он упавшим голосом, - поднимись в офис и
принеси три фонаря, о которых говорил Холл. Скажи сторожу, что это я
послал тебя за ними.
- Зачем ты втягиваешь меня в это?! - простонал Висконски, с тоской
глядя на Холла. - Ты же знаешь, я... Ты же знаешь, я...
- Это не я тебя втягиваю, - ответил Холл и мрачно посмотрел на
Уорвика.
Уорвик встретил этот полный ненависти взгляд не менее мрачно, но
долго не отводил глаз в сторону.
4 утра, четверг.
Через некоторое время вернулся Брочу с тремя защитными касками с
вделанными в их переднюю часть мощными фонарями. Одну - Холлу, вторую -
Висконски, третью - Уорвику.
- Иппестон, отдай свой брандспойт Висконски. - нервно бросил Уорвик.
Висконски, ни жив - ни мертв от страха, дрожащими руками принял
тяжелую насадку.
- Ол райт, - обратился Уорвик к Висконски. - Смотри в оба и как
только увидишь крыс - сразу лупи по ним самой мощной струей.
"Да уж конечно..." - подумал Холл. - "Эти два ополоумевших от страха
кретина с перепугу наверняка увидят крыс только тогда, когда они уже
вцепятся им в самый нос. Особенно Висконски. Даже если сказать ему, что он
получит за эту работу дополнительно десять долларов - все равно, наверное,
не поможет".
- Поднимайте люк, - приказал Уорвик двум стоявшим рядом рабочим.
Один из них крепко ухватился за кольцо и, крякнув от напряжения, стал
тянуть. Люк не поддавался. В какой-то момент Холл подумал, что так вот
запросто с люком не справиться. Но вдруг послышался чавкающий звук и один
из краев люка приподнялся. Второй рабочий тут же схватился за него. но в
то же мгновение отдернул руки, вскрикнув от неожиданного испуга и боли -
его кисти были облеплены огромными, слепыми и почти совершенно белыми от
полного отсутствия в их жизни света жуками.
Все разом выдохнули от неожиданности, а тот, что тянул за кольцо,
выпустил его и люк с гулом грохнулся обратно. Когда люк подняли во второй
раз, уже с помощью валявшейся рядом трубы, - с его нижней части посыпались
вниз, в темноту, сотни этих жуков. Некоторые упали на пол возле входа в
подземелье и тут же были с громким хрустом раздавлены каблуками. Таких
огромных жуков Холл не видел раньше никогда в жизни. Да и никто из
присутствовавших, наверное, тоже.

- Смотрите. - сказал Холл.
На нижней, внутренней стороне люка был ржавый и теперь уже сломанный
усилиями нескольких мужчин замок. Замок был закрыт изнутри.
- Но он же не должен быть снизу. - удивленно произнес Уорвик. - Он
должен быть наверху... Почему?..
- По многим причинам, - ответил Холл. - Но, скорее всего, это сделано
для того, чтобы никто не мог открыть люк снаружи. Так, наверное, и было.
По крайней мере тогда, когда замок был новым, а не проржавевшим до полной
непригодности, как сейчас.
- Но кто же тогда запер его? - проявив "недюжинную" в его состоянии
смекалку, спросил Висконски.
- Ну уж этого я не знаю. Тайна, - усмехнулся Холл и посмотрел на
Уорвика.
- Слушайте... - прошептал вдруг Брочу.
- О, Господи!... - всхлипнул, услышав то, о чем говорил Брочу,
Висконски. - Я не полезу туда!
То, что услышали теперь все, было мягким ровным шумом, издаваемым
тысячами и тысячами когтей крысиных лап, цокающих по каменному полу.
Довершал это ужасное цокание тоже очень равномерный в своей
многоголосности совершенно жуткий писк этих тварей. Все просто оцепенели.
- Может быть, это просто лягушки? - послышался слегка подрагивавший
от нервного напряжения голос Уорвика.
Холл громко рассмеялся.
Уорвик включил свой фонарь и направил его луч вниз, в темноту
провала, начинавшегося за люком. К каменному полу, начинавшемуся
несколькими метрами ниже, вела старая деревянная и сильно прогнившая
лестница. Не было видно пока ни одной крысы.
- Это гнилье может не выдержать нашего веса. Наверняка не выдержит. -
сказал он наконец.
Брочу (самый тяжелый из все присутствовавших) встал на первую ступень
лестницы и осторожно попрыгал. Этого оказалось вполне достаточно для того,
чтобы убедиться, что лестница, по крайней мере первая ее ступень, хоть и
скрипит и похрустывает, но не ломается.
- Что-то ты слишком ретив, Брочу. Я же не просил тебя делать это. -
резко кинул ему Уорвик.
- Меня попросил бы сделать это Рэй, если бы был сейчас здесь, -
сдержанно ответил Брочу.
- Пошли, - оборвал, наконец, затягивающуюся паузу Холл.
Уорвик бросил последний насмешливый, как ему казалось, взгляд на
окружавшее их плотное кольцо людей и, вместе с Холлом и Висконски, подошел
к краю люка. Висконски стоял между ними и просто-таки ходуном ходил от
страха. Ему явно не хотелось спускаться вниз. Тем не менее, они скрылись в
темном проеме люка сразу, один за другим - первым шел Холл, за ним
Висконски, бледный и чуть не падающий в обморок от нервного
перенапряжения, Уорвик был последним. Лучи их фонарей прыгали по ступеням,
стенам подземелья, по полу, выхватывая из темноты резко контрастирующие
неровности, отбрасывавшие четкие зловещие тени. Насадка брандспойта
тряслась в руках у Висконски как отбойный молоток, а рукав, тянущийся за
ней подобно гигантской серой извивающейся змее.
Когда они, наконец, достигли пола, Уорвик решил оглядеться вокруг
попристальнее. Медленно перемещавшийся луч его фонаря поочередно освещал
какие-то полусгнившие фанерные и деревянные ящики да старые почерневшие от
времени бочки и ничего больше. Кругом стояли неглубокие, не больше чем по
щиколотку, но большие лужи просочившейся вниз и застоявшейся речной воды.
- Я что-то пока больше не слышу их, - прошептал Висконски.
Медленно, очень медленно отходили они от лестницы. В полной тишине
слышались только хлопающие звуки их шагов. Холл вдруг остановился и
осветил своим фонарем огромный деревянный ящик с полувыцветшими и
полуоблупившимися белыми буквами на лицевой стороне.
- ЭЛИАС ВАРНИ, - прочитал он вслух. - 1841 год. Завод что, уже
существовал в этом году - спросил он, обернувшись к Уорвику.
- Нет, - ответил тот. - Его постройка была закончена только к
1897-му. А какая разница?
Холл не ответил. Они снова двинулись вперед. Из-за очень густой
темноты коридор этой части подземелья казался намного длиннее, чем был на
самом деле. Зловоние здесь было еще более сильным, чем в верхней части
подвала. Запах гниения был настолько ужасным, что казалось, что повсюду
здесь, невидимые пока, лежат разлагающиеся трупы. К звуку шагов добавился
еле слышимый таинственный и зловещий звук капающей воды. Совсем как в
пещере.
- Что это, - удивленно спросил Холл, указывая лучом своего фонаря на
длинную выпуклость, идущую вдоль потолка, а точнее - свода подземелья.
Была она довольно прямолинейной и выступала наружу примерно фута на два.
Холлу вдруг показалось, что от этого выступа исходит едва различимый, но,
все же заметный и очень странный звук. Даже не звук, а, скорее, едва
уловимая вибрация. Подойдя поближе, Холл ощутил ее более отчетливо.

Уорвик задрал голову и пристально всмотрелся в то, что так
заинтересовало Холла.
- Это... - начал было он, но вдруг неожиданно замолчал. - ...Боже
мой... Нет... Этого не может быть!.. - медленно выговорил он с широко
раскрытыми глазами.
- А ведь это, судя по нашему местонахождению, - одна из наружных стен
завода, - закончил за него Холл. - Точнее выражаясь - ее фундамент,
стоящий... НА ВОЗДУХЕ... К тому же - ПРЯМО НАД НАМИ...
- Я возвращаюсь! - неожиданно скороговоркой произнес Уорвик и резко
повернулся, чтобы поскорее добраться до выхода.
Холл как кошка молниеносно бросился ему вслед и, крепко сжав его шею
обвитой вокруг нее рукой, с ненавистью прошипел в самое ухо:
- Никуда вы не возвращаетесь, мистер Уорвик...
Уорвик попытался высвободиться, но шея после этого оказалась еще
больше стиснутой в стальном зажиме руки Холла. Вывернув на него глаза,
Уорвик сдавленно прохрипел:
- Да ты же просто сумасшедший, студент! У тебя не все в порядке с
головой, да?
- Веди-ка себя попокладистее, приятель! - совсем уже не ласково
прикрикнул на него Холл. - Вперед! Не останавливаться!
- Холл... - простонал Висконски.
- Дай-ка сюда! - повернулся к нему Холл и свободной от Уорвика рукой
вырвал у Висконски насадку брандспойта.
Тут он выпустил шею Уорвика, но тут же направил насадку прямо ему в
лицо. Висконски порывисто развернулся и что было духу припустил к выходу
наружу. Холл, казалось, даже не отреагировал на это. Не отрывая
пристального взгляда от Уорвика, он холодно произнес:
- Вперед, мистер Уорвик. Я буду идти прямо за тобой.
Уорвик шагнул вперед, стремясь хотя бы поскорее уйти из-под этого
смертельно опасного места, которое могло обрушиться на них весом
многоэтажного завода в любую секунду... уже через несколько секунд у Холла
появилось очень сильное и очень нехорошее предчувствие. Каким-то нутром он
отчетливо почувствовал, что крысы уже совсем недалеко, хотя он еще не
видел и не слышал их. Они действительно подобрались невидимо и неслышно.
Прибавив мощность своего фонаря и поведя лучом вокруг, Холл, наконец,
увидел совершенно невообразимое количество этих жутких тварей. Крысы
незаметно сгрудились вокруг них подобно самой смерти. Молчаливо, не
издавая ни единого звука, они, казалось, рядами толпились друг за другом
как угрюмые солдаты какой-то страшной фантастической армии. Тысячи, сотни
тысяч жадно горящих глаз уже просто пожирали двух невесть как попавших
сюда людей, не приблизившись к ним еще и на несколько метров. На самом
деле, крысы просто слеповато щурились на ударивший им в глаза яркий свет
фонарей. Остальные же, опустив головы, принюхивались к новым незнакомым
запахам, принесенным сюда человеком, которого они никогда не видели. Это,
однако, было малоутешительно - самые большие крысы были совершенно
невероятных и леденящих кровь размеров. Высотой они были почти по колено
взрослому человеку, не говоря уже об их длине и об общей численности этой
"армии", которая исчислялась, наверное, многими сотнями тысяч настоящих
кровожадных убийц.
Уорвик увидел их секундой позже и остановился как вкопанный.
- Они окружили нас, студент... - он все еще сохранял самообладание,
голос был ровным и спокойным, но все же, уже начинал немного подрагивать -
сказывалось сильное нервное напряжение.
- Вижу. - отозвался Холл. - Не останавливаться!
Они снова двинулись вперед. Холл сзади, Уорвик - перед ним,
подталкиваемый иногда в спину насадкой брандспойта. Оглянувшись назад,
Холл увидел, что крысы молчаливо и неотступно следуют за ними. Тяжело
переваливая свои жирные туши через толстый и, слава Богу, очень прочный
рукав брандспойта. Одна из крыс, на которую попал луч фонаря Холла,
подняла на него свою отвратительную остроносую морду и, казалось, злорадно
ухмыльнулась, прежде чем опустить ее снова. Теперь Холл видел уже н
летучих мышей. Огромные, размером с крупных воронов или грачей, они
свисали со сводов подземелья прямо над их головами.
- Смотри! - сказал Уорвик, указывая лучом своего фонаря на что-то в
нескольких футах впереди.
Это был позеленевший от плесени и совершенно изъеденный крысами
человеческий череп. Он смотрел на них своими пустыми черными глазницами, а
раскрытые в смертельном оскале челюсти будто бы смеялись над двумя
безумцами, спустившимися в самое логово смерти. Рядом с черепом Холл
разглядел локтевую кость, тазобедренный сустав и часть грудной клетки.
- Не останавливаться! - Холл еще раз сильно ткнул Уорвика насадкой в
спину.
Холл почувствовал, как у него как будто что-то взорвалось внутри.
Что-то страшное и черное, заволакивающее его сознание мрачной пеленой. "ТЫ
СЛОМАЕШЬСЯ ПЕРВЫМ, МИСТЕР УОРВИК. Я КРЕПЧЕ ТЕБЯ И Я ДОЛЖЕН ВЫДЕРЖАТЬ. -
пульсировала в его мозгу одна-единственная мысль. - ПОМОГИ МНЕ, ГОСПОДИ!"
Они прошли мимо костей, инстинктивно задержав дыхание. Крысы
следовали за ними неотступно, не приближаясь, однако, ближе определенного
расстояния. Вдруг Холл увидел нечто такое, что просто приковало к себе его
взгляд. Вначале он даже не поверил своим глазам, но, взяв себя в руки,
понял, все-таки, что это не галлюцинация. То, что он увидел, было огромным
подергивающимся крысиным хвостом толщиной... с телефонный кабель.

Хвост свисал из-за резкого возвышения в полу, представлявшего собой
как бы перегородку, разделяющую коридор. Это была даже не перегородка, а
как бы барьер высотой приблизительно по пояс. За ним не было видно пока
ничего. Не было видно, но зато было слышно... Сквозь звон в ушах Холл
явственно слышал затаившееся, но очень тяжелое и хриплое дыхание какого-то
крупного животного, которого, может быть, никто из людей и не видел
никогда... Мысль об этом пришла к Холлу одновременно с мыслью о том, что
они ведь находятся всего в нескольких футах от этого затаившегося и явно
прячущегося пока от них неизвестного зверя. Прячущегося, может быть, для
того, чтобы наброситься на них в следующую секунду! Какой-то сумасшедший
азарт и любопытство, которое всегда было исключительно сильно развито у
Холла, взяли верх над его здравым смыслом. Он понял, что если он не увидит
сейчас то, что ему так хотелось увидеть, то он не увидит этого уже больше
никогда в жизни. Грубо подтолкнув Уорвика к барьеру, он подошел к нему и
сам и увидел, наконец, то, что было скрыто за ним...
Увиденным оба были повергнуты в настоящий шок.
- Смотри... - только и сумел выдохнуть Уорвик. Он уже почти совсем не
контролировал себя и, судя по тому, как он пошатывался и закатывал время
от времени глаза, начинал терять сознание.
Холл видел все и сам, без подсказки Уорвика, но никак не мог поверить
собственным глазам. За барьером были крысы... Но крысами назвать их было
очень трудно... То, на что смотрел, не в силах пошевелиться от ужаса,
Холл, было продуктом какой-то совершенно невообразимой, дикой мутации!..
Крысы были огромными, просто гигантскими... Некоторые из них были.... НЕ
МЕНЕЕ ТРЕХ ФУТОВ В ВЫСОТУ... Они были как огромные свиньи. Сходство это
усиливалось еще и тем, что кожа их была совершенно розовой и почти совсем
лишенной шерсти. Эти монстры были, однако, абсолютно слепы - подобно своим
летающим родственникам, летучим мышам, а задние лапы были крохотными как у
домашних собачек и совершенно неразвитыми. Они даже не доставали до земли.
Чудовища эти, со страшными хрипами и стонами, извиваясь и налезая друг на
друга, уже не таясь, остервенело пытались перебраться через перегородку,
отчаянно работая жирными телами, хвостами и передними (по-видимому, очень
сильными) лапами. Их отделяли от окончательно оцепеневших от ужаса людей
всего каких-то несколько футов...
Уорвик обернулся к Холлу и, заставив себя улыбнуться, довольно
спокойно произнес:
- Мы не можем идти дальше, Холл. Ты должен, наконец, понять это.
Услышав этот голос и увидев эту улыбку, Холл невольно поразился
недюжинной, все-таки, выдержке этого человека. Направив на него насадку
брандспойта и положив руку на край, Холл холодно произнес:
- Ты должен обязательно познакомиться поближе с этими милашками,
Уорвик. Посмотри, как они хотят этого...
Самообладание Уорвика пошатнулось и резко пошло на убыль. Он понял,
наконец, что обречен.
- Пожалуйста, Холл, не надо! - заплакав как ребенок, взмолился он. -
Пожалуйста!..
- Молчать! Вперед! - рявкнул Холл, поражаясь невесть откуда взявшейся
жестокости.
- Холл!!! - взвыл Уорвик. - Если эти твари перегрызут рукав, нам же
никогда не выбраться отсюда!!!
- Я знаю, - спокойно улыбаясь, произнес Холл. - Вперед!
- Ты сумасшедший, Холл!... Ты просто сумасшедший...
Тут по ноге Уорвика пробежала крыса и он громко вскрикнул от
напряжения и страха. Холл снова улыбнулся и огляделся, наконец, вокруг.
Крысы были теперь уже повсюду кругом. Ближайшие - уже меньше, чем в метре
от их ног. Холл сделал резкое движение ногами и насадкой - и крысы
отпрянули.
- Господи! - простонал Уорвик. - Господи!....
Даже в почти непроглядной тьме Холл видел, насколько бледным было его
лицо. Оно было совершенно белым. Ни капли крови.
Вдруг Уорвик резко повернулся и бросился бежать, но не успел сделать
и двух шагов, как Холл, открыв кран насадки, сбил его с ног мощной струей
воды. Струя была настолько сильной, что отбросила Уорвика к
противоположной стене и через какую-то долю секунды он, с нечеловеческим
криком, совершенно скрылся из глаз в темноте. Этот его протяжный вопль
перекрывал даже оглушительный ревущий и грохочущий звук вырывавшейся из
насадки самой мощной струи воды, которая только могла быть. Вопль этот был
поистине ужасным:
- ХО-О-ОЛЛ! А-А-А-А-А!!!....
В этот момент Холл увидел, как одна из огромных крыс-свиней,
выбравшись каким-то образом из своего "загона", дико извиваясь и издавая
жуткий хриплый писк, похожий, скорее, на стон, с поразительной для нее
скоростью ринулась на голос Уорвика и тоже скрылась в темноте точно в том
направлении, в котором находился Уорвик.
- ХОЛЛ! РАДИ БОГА!!!....

Слышать предсмертные крики человека было просто ужасно. Даже для
Холла. Они, казалось, осязаемо заполняли все окружающее пространство...
Наконец послышался другой, просто кошмарный звук и Холл понял, что
крыса добралась до Уорвика. Звук этот был... хрустом и треском ломающихся
под зубами этого чудовища человеческих костей - костей Уорвика... Крики
его тут же стали тише, а через несколько мгновений стихли навсегда...
Вдруг Холл увидел, что вторая безногая крыса-свинья, тоже одна из
самых крупных, остервенело перебирая передними лапами и извиваясь всем
телом, стремительно приближается к нему самому. В следующее мгновение, не
успев опомниться, он уже почувствовал ее тяжелую, дряблую и теплую тушу на
себе - крыса сбила его с ног. Почти только инстинктивно, почти не имея
времени на размышления, Холл направил ей насадку брандспойта прямо в
брюхо. Струя с силой отбросила ее в сторону, разбросав повсюду кишки и
развесив в воздухе мелкий кроваво-водяной туман. Слабеющим сознанием Холл
отметил, все же, две важных вещи. Во-первых он понял, что эти слепые
чудовища довольно сносно ориентируются в пространстве подобно летучим
мышам. Во-вторых, он с ужасом отметил, что напор струи из брандспойта стал
заметно менее мощным - крысы, по-видимому, все-таки прогрызли где-то
довольно прочную, кстати, оболочку рукава. Может быть, даже не в одном
месте...
Постоянно и напряженно озираясь по сторонам, Холл сделал несколько
осторожных шагов в том направлении, в котором исчез Уорвик.
То, что представилось его взору, было настоящим шоком даже для такого
сильного и видавшего в своей жизни всякое человека, каким был Холл. Крыса
была размером со здорового годовалого теленка. Кожа ее была почти совсем
лишена растительности и имела отвратительный грязный розово-серый цвет.
Она была совершенно слепа, а лапы ее даже передние, были крайне неразвиты.
Чудовище это было, тем не менее, самым крупным и самым сильным из всех
остальных. По-видимому, это был вожак этой страшной стаи. Когда Холл
осветил ее лучом своего фонаря, она, побеспокоенная и оторванная от
пожирания тела Уорвика, издала недовольный и совершенно омерзительный
полу-стон - полу-хрюканье, резко дернув головой в его сторону. Тело
Уорвика казалось рядом с ней телом карлика. Тем более, что от него
осталось уже чуть больше половины...
- Прощай, Уорвик. - прошептал Холл, покрываясь холодным липким потом
и наблюдая широко раскрытыми глазами, как крыса одним движением отрывает
левую руку своей жертвы.
Холл повернулся и стал быстро пробираться к выходу, расчищая себе
путь все более и более слабеющей струей воды. Некоторым из крыс удавалось,
все-таки, прорываться и набрасываться на его ноги выше высоких рабочих
ботинок из толстой кожи. Одна из них сумела даже взобраться по штанине до
самого бедра и успела выдрать из них огромный клок материи, прежде чем
Холл сильным ударом сбил ее на землю.
До выхода из подземелья оставалось где-то еще около трех четвертей
пути, который они неразумно проделали, углубляясь в этот проклятый
коридор. Пол имел небольшой уклон и Холл, напряженно всмотревшись вперед и
вверх, попытался определить, хотя бы приблизительно, это расстояние. В
этот момент в лицо ему неожиданно и сильно врезалась гигантская летучая
мышь. Дико пища, она цепко обхватила голову Холла своими длинными
перепончатыми лапами-крыльями и впилась острыми когтями в рубашку на его
спине.
Холл, ничего не видя, несколько раз с силой ударил по обмякающему
телу массивной насадкой брандспойта. Мышь, огромная как крупная кошка,
упала и Холл принялся исступленно топтать ее ногами, смутно сознавая при
этом, что он кричит как перепуганный до слез ребенок. Крысы совсем уже
осмелели и, одна за одной, взбирались вверх по его штанинам.
Напор в брандспойте уже почти совсем иссяк и, отшвырнув бесполезную
теперь насадку, Холл что было сил бросился в сторону выхода, стряхивая с
себя на ходу совершенно уже озверевших крыс. Некоторые из них успевали,
все-таки, вскарабкаться до живота, груди, спины. Холл отчаянно отдирал их
от себя вместе с кусками одежды и кусками собственного мяса. Одна из них
умудрилась даже добраться до его плеча и силой вдавить свой длинный и
узкий нос в его правое ухо.
В этот момент в голову ему с огромной силой ударилась вторая летучая
мыши, через секунду, хлестнув его крыльями по глазам, улетела, унося с
собой половину скальпа с его головы.
Холл почувствовал, что в глазах у него темнеет, а тело начинает
катастрофически быстро обмякать. В ушах появился дикий звон, как будто
вокруг него гудели десятки колоколов. Он сделал еще одно отчаянное
движение, пытаясь стряхнуть с себя облепивших его крыс и упал на колени.

Последними звуками, которые издал Холл в этой жизни, перед тем, как
умереть, были душераздирающие крики вперемежку с диким, леденящим душу
хохотом.
Пять утра, четверг.
- Кто-нибудь должен спуститься туда еще, - решительно произнес Брочу.
- Только не я! - прошептал Висконски. - Только не я!
- Не ты, не ты, толстопузый, - презрительно обозвал его Иппестон.
- Ну, не будем терять времени, - послышался голос Броугана. - Вниз
пойдут я, Иппестон, Дэнджерфилд и Недэу. Стивенсон, сходи в офис и принеси
еще четыре новых фонаря.
Иппестон посмотрел вниз, в темноту и задумчиво произнес:
- Может быть, они просто остановились перекурить... Крыс я вижу пока
всего несколько.
Через несколько минут вернулся Стивенсон с фонарями и вскоре все
четверо быстро скрылись в зловеще-черном проеме люка.
ОБЕЗЬЯНА
Когда Хэл Шелбурн увидел то, что его сын Дэнис вытащил из
заплесневевшей картонной коробки, задвинутой в самый угол чердака, его
охватило такое чувство ужаса и тревоги, что он чуть не вскрикнул. Он
поднес ладонь ко рту, как будто пытаясь запихнуть крик обратно... и
тихонько кашлянул. Ни Терри ни Дэнис ничего не заметили, но Питер
обернулся, мгновенно заинтересовавшись.
- Что это? - спросил Питер. Он еще раз посмотрел на отца, прежде чем
снова перевести взгляд на то, что нашел его старший брат. - Что это,
папочка?
- Это обезьяна, кретин, - сказал Дэнис. - Ты что, никогда раньше не
видел обезьяны?
- Не называй своего брата кретином, - сказала Терри автоматически и
принялась перебирать содержимое коробки с занавесками. Занавески оказались
покрытыми склизкой плесенью, и она выронила их с криком отвращения.
- Можно я возьму ее себе, папочка? - спросил Питер. Ему было девять
лет.
- Это по какому случаю? - заорал Дэнис. - Я ее нашел!
- Дети, тише, - сказала Терри. - У меня начинает болеть голова.
Хэл почти не слышал их. Обезьяна смотрела на него, сидя на руках у
его старшего сына, и усмехалась давно знакомой ему усмешкой. Той самой
усмешкой, которая неотступно преследовала его в ночных кошмарах, когда он
был ребенком. Преследовала его до тех пор, пока он не...
Снаружи поднялся порыв холодного ветра, и на мгновение бесплотные
губы извлекли из старой проржавевшей водосточной трубы долгий, протяжный
звук. Питер сделал шаг к отцу, напряженно переводя взгляд на утыканную
гвоздями чердачную крышу.
- Что это было, папочка? - спросил он после того, как звук перешел в
слабое гортанное гудение.
- Просто ветер, - сказал Хэл, все еще не отрывая взгляда от обезьяны.
Тарелки, которые она держала в руках, не были круглыми и напоминали медные
полумесяцы. Они застыли в абсолютной неподвижности на расстоянии около
фута одна от другой. - Ветер может издавать звуки, но он не может пропеть
мелодию, - добавил он автоматически. Затем он понял, что это были слова
дяди Уилла, и мурашки пробежали у него по коже.
Звук повторился. С Кристального озера налетел мощный, гудящий порыв
ветра и заходил по трубе. Полдюжины крохотных сквозняков дохнули холодным
октябрьским воздухом в лицо Хэла - Боже, этот чердак так похож на задний
чулан дома в Хартфорде, что, возможно, все они перенеслись на тридцать лет
в прошлое.
Я не буду больше думать об этом.
Но в этот момент, конечно, это было единственным, о чем он мог
думать.
В заднем чулане, где я нашел эту чертову, обезьяну в точно такой же
коробке.
Наклоняя голову из-за резкого наклона крыши чердака, Терри отошла в
сторону, чтобы исследовать содержимое деревянной коробки с безделушками.
- Мне она не нравится, - сказал Питер, нащупывая руку Хэла. - Дэнис
может взять ее себе, если хочет. Мы можем идти, папочка?
- Боишься привидений, дерьмо цыплячье? - осведомился Дэнис.
- Дэнис, прекрати, - сказала Терри с отсутствующим видом. Она
подобрала тонкую фарфоровую чашку с китайским узором. - Это очень мило.
Это...
Хэл увидел, что Дэнис нашел в спине обезьяны заводной ключ. Черные
крылья ужаса распростерлись над ним.
- Не делай этого!
Он выкрикнул это более резко, чем собирался, и выхватил обезьяну из
рук Дэниса еще до того, как понял, что делает. Дэнис оглянулся на него с
удивленным видом. Терри тоже обернулась, и Питер поднял глаза. На
мгновение все они замолчали, и ветер снова засвистел очень низким,
неприятным подзывающим свистом.

- То есть, я хотел сказать, что она, наверное, сломана, - сказал Хэл.
Она всегда была сломана... за исключением тех случаев, когда ей не
хотелось этого.
- Но это не причина меня грабить, - сказал Дэнис.
- Дэнис, заткнись.
Дэнис моргнул и на секунду приобрел почти встревоженный вид. Хэл
давно уже не говорил с ним так резко. С тех пор, как потерял работу в
"Нэшнл Аэродайн" в Калифорнии два года назад и они переехали в Техас.
Дэнис решил не задумываться об этом... пока. Он снова повернулся к
картонной коробке и начал рыться в ней, но там остался один только хлам.
Сломанные игрушки с торчащими пружинами и вылезающей набивкой.
Звук ветра становился все громче, он уже гудел, а не свистел. Чердак
начал слегка потрескивать со звуком, напоминающим чьи-то шаги.
- Ну пожалуйста, папочка, - попросил Питер так тихо, что слова были
слышны лишь его отцу.
- Ну да, - сказал он. - Терри, пошли.
- Но я еще не кончила разбирать это...
- Я сказал, пошли.
На этот раз пришел ей черед удивиться.
Они сняли две смежных комнаты в мотеле. В тот вечер дети уснули в
своей комнате в десять часов. Терри спала отдельно от них. Она приняла две
таблетки валиума на обратной дороге из их дома в Каско, чтобы успокоить
нервы и предотвратить подступающую мигрень. В последнее время она часто
принимала валиум. Это началось примерно в то же время, когда компания
"Нэшнл Аэродайн" уволила Хэла. В последние два года он работал на "Тексас
Инструментс". Он получал на четыре тысячи долларов в год меньше, но это
была работа. Он сказал Терри, что им страшно повезло. Она согласилась. Он
сказал, что множество программистов остаются вообще без работы. она
согласилась. Он сказал, что дом в Арнетте так же хорош, как и дом во
Фресно. Она согласилась, но ему показалось, что ее согласие на все это
было лживым.
И кроме того он терял связь с Дэнисом. Он чувствовал, как ребенок со
все большей, преждевременно набранной скоростью удаляется от него. Прощай,
Дэнис, до свидания, незнакомец, было так славно ехать с тобой одном
поезде. Терри сказала, что ей кажется, будто мальчик курит сигареты с
марихуаной. Ей несколько раз удалось уловить запах. Ты должен поговорить с
ним, Хэл. И он согласился, но пока не сделал этого.
Мальчики спали. Терри спала. Хэл зашел в ванную комнату, сел на
закрытую крышку унитаза и посмотрел на обезьяну.
Он ненавидел ощущение прикосновения к этому мягкому, пушистому,
коричневому меху, местами уже вытершемуся. Он ненавидел эту усмешку - эта
обезьяна скалится как черномазый, сказал однажды дядя Уилл, но усмешка ее
не была похожа на усмешку негра, в ней вообще не было ничего
человеческого. Ее усмешка состояла из одних зубов, и если завести ее, губы
начинали двигаться, зубы, казалась, становились больше, как вампира, губы
искрились, а тарелки начинали греметь, глупая обезьяна, глупая заводная
обезьяна, глупая, глупая...
Он уронил ее. Его пальцы дрожали, и он уронил ее.
Ключ звякнул о плитку, когда она ударилась об пол. Звук показался
очень громким в окружающей тишине. Она смотрела на него своими темными
янтарными глазами, глазами куклы, полными идиотской радости, а ее медные
тарелки были занесены так, как будто она собиралась начать выстукивать
марш для какого-нибудь адского оркестра. Сзади стоял штамп "Сделано в
Гонконге".
- Ты не могла оказаться здесь, - прошептал он. - Я выбросил тебя в
колодец, когда мне было девять лет.
Обезьяна усмехнулась ему.
Мотель задрожал от порыва черного, ночного ветра.
Брат Хэла Билл и его жена Колетт встретили их на следующий день в
доме дяди Уилла и тети Иды.
- Тебе никогда не приходило в голову, что смерть в семье - не самый
лучший повод для возобновления семейных связей? - спросил его Билл с
легкой тенью усмешки. Его назвали в честь дяди Уилла. Уилл н Билл,
чемпионы родео, - часто говорил дядя Уилл, ероша волосы Билла. Это была
одна из его поговорок... вроде той, что ветер может свистеть, но он не
может напеть мелодию. Дядя Уилл умер шесть лет назад, и тетя Ида жила
здесь одна, до тех пор пока удар не хватил ее как раз на предыдущей
неделе. Очень неожиданно, - сказал Билл, позвонив им, чтобы сообщить
печальную новость. Как будто он мог предвидеть ее смерть, как будто это
вообще возможно. Она умерла в одиночестве.
- Ну да, - сказал Хэл. - Эта мысль приходила мне в голову.
Они вместе посмотрели на дом, на дом, в котором они выросли. Их отец,
моряк торгового судна, словно исчез с лица земли, когда они были еще
детьми. Билл утверждал, что смутно помнит его, но у Хэла не осталось от
него никаких воспоминаний. Их мать умерла, когда Биллу было десять лет, а
Хэлу восемь. Тетя Ида привезла их сюда из Хартфорда на автобусе. Они
выросли здесь и были отправлены в колледж. Они скучали по этому дому. Билл
остался в Мэйне и вел преуспевающую юридическую практику в Портленде.

Хэл заметил, что Питер направился к зарослям ежевики, которая росла в
сумасшедшем беспорядке у восточного крыла дома.
- Не ходи туда, Питер, - крикнул он.
Питер вопросительно обернулся. Хэл остро почувствовал любовь к своему
сыну... и неожиданно снова подумал об обезьяне.
- Почему, папочка?
- Где-то там должен быть старый колодец, - сказал Билл. - Но черт
меня побери, если я помню, где он. Твой отец прав, Питер, - лучше подальше
держаться от этого места. А то потом хлопот не оберешься с колючками. Так,
Хэл?
- Так, - сказал Хэл автоматически. Питер отошел, не оглядываясь, и
стал спускаться вниз к галечному пляжу, где Дэнис запускал по воде плоские
камешки. Хэл почувствовал, что тревога у него в груди понемногу стихает.
Хотя Билл и забыл то место, где был старый колодец, в тот же день Хэл
безошибочно вышел к нему, продираясь через заросли ежевики, шипы которой
впивались в его старый фланелевый жакет и хило тянулись к его глазам. Он
наконец дошел и стоял, тяжело дыша и глядя на подгнившие, покоробленные
доски, прикрывавшие колодец. После секундной нерешительности он наклонился
(коленные суставы хрустнули) и отодвинул две доски.
Со дна этой влажной пасти на него смотрело лицо. Широко раскрытые
глаза, искаженный рот. У него вырвался стон. Он не был громким, разве что
в его сердце. Но там он был просто оглушительным.
Это было его собственное лицо, отражавшееся в темной воде.
Не морда обезьяны. На мгновение ему показалось, что это была именно
она.
Его трясло. Трясло с ног до головы.
Я выбросил ее в колодец. Я выбросил ее в колодец. Прошу тебя,
Господи, не дай мне сойти с ума. Я выбросил ее в колодец.
Колодец высох в то лето, когда умер Джонни Мак-Кэйб, в тот год, когда
Билл и Хэл переехали к дяде Уиллу и тете Иде. Дядя Уилл взял в банке ссуду
на устройство артезианской скважины, и заросли ежевики разрослись вокруг
старого колодца.
Но вода вернулась. Как и обезьяна.
На этот раз уже не было сил бороться с памятью. Хэл безнадежно
присел, позволяя воспоминаниям нахлынуть, пытаясь отдаться их потоку,
оседлать их, как серфингист оседлывает гигантскую волну, которая
изничтожит его, если он не удержится на доске, пытаясь пережить их заново,
чтобы еще раз оставить их в прошлом.
В то лето он пробрался с обезьяной к этому месту во второй половине
дня. Ягоды ежевики уже поспели, их запах был густым и приторным. Никто не
приходил сюда собирать их, хотя тетя Ида иногда и останавливалась у опушки
зарослей и собирала горсточку ягод в свой передник. Здесь ягоды уже
перезрели, некоторые из них гнили, выделяя густую белую жидкость, похожую
на гной. Внизу под ногами, в густой траве пели сверчки, издавая свой
бесконечный, безумный крик: Рииииии...
Шипы впивались в его тело, капли крови набухли у него на щеках и на
голых руках. Он и не пытался уклоняться от веток. Он был ослеплен ужасом,
ослеплен до такой степени, что чуть не наступил на гнилые доски,
прикрывавшие колодец, и, возможно, чуть не провалился в тридцатифутовую
глубину колодца, на грязное дно. Он замахал руками, пытаясь сохранить
равновесие, и еще несколько шипов впились ему в предплечья. Именно
воспоминание об этом моменте заставило его так резко позвать Питера назад.
Это было в тот день, когда умер Джонни Мак-Кэйб, его лучший друг.
Джонни лез по ступенькам приставной лестницы в свой шалаш, устроенный на
дереве на заднем дворе. Оба они провели там много часов тем летом, играя в
пиратов, разглядывая воображаемые галеоны, плывущие по озеру, и готовясь
идти на абордаж. Джонни лез в свой шалаш, как он делал это уже тысячу раз,
когда ступенька, расположенная как раз под люком в полу шалаша, треснула у
него под рукой, и Джонни пролетел тридцать футов до земли и сломал свою
шею и это она была виновата, обезьяна, чертова ненавистная обезьяна. Когда
зазвонил телефон, когда рот тети Иды широко раскрылся от ужаса после того,
как ее подруга Милли позвонила ей с улицы, чтобы рассказать печальные
новости, тетя Ида сказала:
- Выйдем во двор, Хэл, я должна сообщить тебе что-то очень
грустное...
И он подумал с вызывающим тошноту ужасом: "Обезьяна! Что она
натворила на этот раз?"
В тот день, когда он выбросил обезьяну в колодец, на дне не было
видно никакого отражения, только каменные булыжники и вонь влажной грязи.
Он посмотрел на обезьяну, лежащую на жесткой траве, с занесенными для
удара тарелками, с вывернутыми наружу губами, с оскаленными зубами, с
вытертым мехом, с грязными пятнами тут и там, с тусклыми глазами.
- Я ненавижу тебя, - прошипел он ей. Он сжал рукой ее отвратительное
тельце, чувствуя, как шевелится пушистый мех. Она усмехнулась ему, когда
он поднес ее к лицу.

- Ну, давай, - осмелился он, начиная плакать впервые за этот день. Он
потряс ее. Занесенные для удара тарелки слегка задрожали. Обезьяна портила
все хорошее. Буквально все. - Ну, давай, ударь ими! Ударь!
Обезьяна только усмехнулась.
- Давай, ударь ими! - его голос истерически задрожал. - Давай, ударь
ими! Я заклинаю тебя! Я дважды заклинаю тебя!
Эти желто-коричневые глаза. Эти огромные радостные зубы.
И тогда он выбросил ее в колодец, обезумев от горя и ужаса. Он видел
как она перевернулась в полете, обезьяний акробат, выполняющий сложный
трюк, и солнце сверкнуло в последний раз в ее тарелках. Она ударилась о
дно с глухим стуком, и, возможно, именно этот удар запустил ее механизм.
Неожиданно тарелки все-таки начали стучать. Их равномерный, обдуманный,
металлический звук достигал его ушей, отдаваясь и замирая в каменной
глотке мертвого колодца: дзынь-дзынь-дзынь-дзынь...
Хэл зажал ладонями рот. На мгновение ему показалось, что он видит ее
внизу, хотя, возможно, это было лишь воображение. Лежа там, в грязи,
уставившись в крохотный кружок его детского лица, склонившегося над краем
колодца (как будто ставя на это лицо вечную отметину), с раздвигающимися и
сжимающимися губами вокруг оскаленных в усмешке зубов, стуча тарелками,
забавная заводная обезьяна.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, кто умер? Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, это
Джонни Мак-Кэйб, падающий с широко раскрытыми глазами, исполняющий свой
собственный акробатический прыжок, летящий в летнем воздухе со все еще
зажатой в руке отломившейся ступенькой, чтобы наконец удариться об землю с
резким хрустом, и кровь хлещет из носа, изо рта, из широко раскрытых глаз.
Это Джонни, Хэл? Или, может быть, это ты?
Застонав, Хэл закрыл отверстие досками, занозив себе руки, но не
обратив на это внимание, даже не почувствовав боли. Он все еще мог
слышать, даже сквозь доски, приглушенный и от этого еще более
отвратительный звон тарелок, раздающийся в кромешной темноте. Звуки
доходили до него как во сне.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, кто умер на этот раз?
Он пробирался обратно через колючие заросли. Шипы прочерчивали на его
лице новые кровоточащие царапины, репейник цеплялся за отвороты его
джинсов, и один раз, когда он выпрямился, он вновь услышал резкие звуки и
ему показалось, что она преследует его. Дядя Уилл нашел его позже сидящим
на старой шине в гараже и плачущим. Он подумал, что Хэл плачет о своем
погибшем друге. Так оно и было, но другой причиной его плача был
испытанный им ужас.
Он выбросил обезьяну в колодец во второй половине дня. В тот вечер,
когда сумерки подползли, завернувшись в мерцающую мантию стелющегося по
земле тумана, машина, едущая слишком быстро для такой плохой видимости,
задавила бесхвостую кошку тети Иды и унеслась прочь. Повсюду были
разбросаны полураздавленные внутренности, Билла вырвало, но Хэл только
отвернул лицо, свое бледное, спокойное лицо, слыша, как словно где-то
вдалеке рыдает тетя Ида. Это событие, последовавшее за известиями о
маленьком Мак-Кэйбе, вызвало у нее почти истерический припадок рыданий, и
дяде Уиллу потребовалось около двух часов, чтобы окончательно успокоить
ее. Сердце Хэла было исполнено холодной, ликующей радости. Это не был его
черед. Это был черед бесхвостой кошки тети Иды, но ни его, ни его брата
Билла или дяди Уилла (двух чемпионов родео). А сейчас обезьяна исчезла,
она была на дне колодца, и одна грязная бесхвостая кошка с клещами в ушах
была не слишком дорогой ценой за это. Если обезьяна захочет стучать в свои
чертовы тарелки теперь - пожалуйста. Она может услаждать их звуками
гусениц и жуков, всех тех темных созданий, которые устроили себе дом в
глотке каменного колодца. Она сгниет там. Ее отвратительные шестеренки,
колесики и пружины превратятся в ржавчину. Она умрет там. В грязи, в
темноте. И пауки соткут ей саван.
Но... она вернулась.
Медленно Хэл снова закрыл колодец, так же, как он это сделал тогда, и
в ушах у себя услышал призрачное эхо обезьяньих тарелок:
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, кто умер, Хэл? Терри? Дэнис? Или Питер, Хэл? Он
твой любимчик, не так ли? Так это он? Дзынь-дзынь-дзынь...
- Немедленно положи это!
Питер вздрогнул и уронил обезьяну, и на одно кошмарное мгновение Хэлу
показалось, что это сейчас произойдет, что толчок запустит механизм и
тарелки начнут стучать и звенеть.
- Папа, ты испугал меня.
- Прости меня. Я просто... Я не хочу, чтобы ты играл с этим.
Все остальные ходили смотреть фильм, и он предполагал, что вернется в
мотель раньше их. Но он оставался в доме дяди Уилла и тети Иды дольше, чем
предполагал. Старые, ненавистные воспоминания, казалось, перенесли его в
свою собственную временную зону.
Терри сидела рядом с Дэнисом и читала газету. Она уставилась на
старую, шероховатую газету с тем неотрывным, удивленным вниманием, которое
свидетельствовало о недавней дозе валиума. Дэнис читал рок-журнал. Питер
сидел скрестив ноги на ковре, дурачась с обезьяной.

- Так или иначе она не работает, - сказал Питер. Вот почему Дэнис
отдал ее ему, - подумал Хэл, а затем почувствовал стыд и рассердился на
себя самого. Он все чаще и чаще испытывал эту неконтролируемую
враждебность к Дэнису и каждый раз впоследствии ощущал свою низость и...
липкую беспомощность.
- Не работает, - сказал он. - Она старая. Я собираюсь выбросить ее.
Дай ее сюда.
Он протянул руку, и Питер с несчастным видом передал ему обезьяну.
Дэнис сказал матери:
- Папаша становится чертовым шизофреником.
Хэл оказался в другом конце комнаты еще прежде, чем он успел подумать
об этом. Он шел с обезьяной в руке, усмехавшейся, словно в знак одобрения.
Он схватил Дэниса за ворот рубашки и поднял его со стула. Раздался
мурлыкающий звук: кое-где разошлись швы. Дэнис выглядел почти комично
испуганным. Номер "Рок-волны" упал на пол.
- Ой!
- Ты пойдешь со мной, - сказал Хэл жестко, подталкивая сына к двери в
смежную комнату.
- Хэл! - почти закричала Терри. Питер молча устремил на него
изумленный взгляд.
Хэл затолкал Дэниса в комнату. Он хлопнул дверью, а затем прижал к
двери Дэниса. Дэнис приобрел испуганный вид.
- У тебя, похоже, слишком длинный язык, - сказал Хэл.
- Отпусти меня! Ты порвал мою рубашку, ты...
Хэл тряхнул его еще раз.
- Да, - сказал он. - Действительно, слишком длинный язык. Разве тебя
не учили в школе правильно выражаться? Или, может быть, ты этому учился в
курилке?
Дэнис мгновенно покраснел, его лицо безобразно исказилось в виноватой
гримасе.
- Я не ходил бы в эту дерьмовую школу, если бы тебя не уволили, -
выкрикнул он.
Хэл еще раз тряхнул Дэниса.
- Я не был уволен, меня освободили от работы временно, и ты прекрасно
об этом знаешь, и я не хочу больше слышать от тебя эту чепуху. У тебя есть
проблемы? Ну что ж, добро пожаловать в мир, Дэнис. Но только не надо
сваливать все свои трудности на меня. Ты сыт. Твоя задница одета. Тебе
двенадцать лет, и в двенадцать лет я не... желаю слышать от тебя... всякое
дерьмо. - Он отмечал каждую фразу, прижимая мальчика к себе до тех пор,
пока их носы почти не соприкоснулись, и затем вновь отшвырнув его к двери.
Это было не настолько сильно сделано, чтобы ушибить его, но Дэнис
испугался. Отец никогда не поднимал на него руки с тех пор, как они
переехали в Техас. Дэнис начал плакать, издавая громкие, неприятные,
мощные всхлипы.
- Ну, давай, побей меня! - завопил он Хэлу. Лицо его искривилось и
покрылось красными пятнами. - Побей меня, если тебе так хочется этого, я
знаю, как ты ненавидишь меня!
- Я не ненавижу тебя. Я очень тебя люблю, Дэнис. Но я твой отец, и ты
должен уважительно относиться ко мне, иначе тебе достанется от меня.
Дэнис попытался высвободится. Хэл притянул ребенка к себе и крепко
обнял его. Мгновение Дэнис сопротивлялся, а затем прижался лицом к груди
Хэла и заплакал в полном изнеможении. Такого плача Хэл никогда не слышал
ни у одного из своих детей. Он закрыл глаза, понимая, что и сам он
обессилел.
Терри начала молотить в дверь с другой стороны.
- Прекрати это, Хэл! Что бы ты ни делал с ним, прекрати немедленно!
- Я не собираюсь его убивать, - сказал Хэл. - Оставь нас, Терри.
- Ты не...
- Все в порядке, мамочка, - сказал Дэнис, уткнувшись в грудь Хэла.
Он ощущал ее недолгое озадаченное молчание, а затем она ушла. Хэл
снова посмотрел на сына.
- Прости меня, за то что я обозвал тебя, папочка, - неохотно
проговорил Дэнис.
- Хорошо. Я охотно принимаю твои извинения. Когда мы вернемся домой
на следующей неделе, я подожду два или три дня, а затем обыщу все твои
ящики. Если в них находится что-нибудь такое, что ты не хотел бы мне
показывать, то я тебе советую избавиться от этого.
Снова краска вины. Дэнис опустил глаза и вытер нос тыльной стороной
руки.
- Я могу идти? - его голос вновь звучал угрюмо.
- Конечно, - сказал Хэл и отпустил его. Надо поехать с ним
куда-нибудь весной и пожить в палатке вдвоем. Поудить рыбу, как дядя Уилл
со мной и Биллом. Надо сблизиться с ним. Надо попытаться.
Он сел на кровать в пустой комнате и посмотрел на обезьяну. Ты
никогда не не сблизишься с ним, Хэл, - казалось, говорила ему ее усмешка.

Запомни это. Я здесь, чтобы обо всем позаботиться, ты всегда знал что
однажды я буду здесь.
Хэл отложил обезьяну и закрыл ладонями лицо.
Вечером Хэл стоял в ванной комнате, чистил зубы и думал. Она была в
той же самой коробке. Как могла она оказаться в той же самой коробке?
Зубная щетка больно задела десну. Он поморщился.
Ему было четыре, Биллу шесть, когда впервые он увидел обезьяну. Их
отец купил им дом в Хартфорде еще до того, как умер, или провалился в дыру
в центре мира, или что там с ним еще могло случиться. Их мать работала
секретарем на вертолетном заводе в Уэствилле, и целая галерея гувернанток,
смотрящих за детьми, побывала в доме. Потом настал момент, когда очередной
гувернантке надо было следить и ухаживать за одним только Хэлом, Билл
пошел в первый класс. Ни одна из гувернанток не задержалась надолго. Они
беременели и выходили замуж за своих дружков, или находили работу на
вертолетном заводе, или миссис Шелбурн заставала их за тем, как они с
помощью воды возмещали недостачу хереса или бренди, хранившегося в буфете
для особо торжественных случаев. Большинство из них были глупыми девицами,
все желания которых сводились к тому, чтобы поесть и поспать. Никто не
хотел читать Хэлу, как это делала его мать.
Той длинной зимой за ним присматривала огромная, лоснящаяся
чернокожая девка по имени Була. Она лебезила перед Хэлом, когда мать была
поблизости, и иногда щипала его, когда ее не было рядом. И тем не менее
Була даже нравилась Хэлу. Иногда она прочитывала ему страшную сказку из
религиозного журнала или из сборника детективов
("Смерть пришла за рыжим сладострастником", - произносила она зловеще
в сонной дневной тишине гостиной и запихивала себе в рот очередную горсть
арахисовых орешков, в то время как Хэл внимательно изучал шероховатые
картинки из бульварных газет и пил молоко). Симпатия Хэла к Буле сделала
случившееся еще ужаснее.
Он нашел обезьяну холодным, облачным мартовским днем. Дождь со снегом
изредка прочерчивал дорожки на оконных стеклах. Була спала на кушетке с
раскрытым журналом на ее восхитительной груди.
Хэл пробрался в задний чулан для того, чтобы поискать там вещи своего
отца.
Задний чулан представлял собой помещение для хранения, протянувшееся
по всей длине левого крыла на третьем этаже. Лишнее пространство, которое
так и не было приведено в жилой вид. Туда можно было попасть через
маленькую дверцу, больше напоминавшую кроличью нору, которая была
расположена в принадлежащей Биллу половине детской спальни. Им обоим
нравилось бывать там несмотря на то, что зимой там бывало холодно, а летом
- так жарко, что с них сходило семь потов. Длинный, узкий и в чем-то даже
уютный задний чулан был полон разного таинственного хлама. Сколько бы вы
ни рылись в нем, каждый раз находилось что-то новое. Он и Билл проводили
там все свои субботние вечера, едва переговариваясь друг с другом, вынимая
вещи из коробок, изучая их, вертя их так и сяк, чтобы руки могли запомнить
уникальную реальность каждой из них. Хэл подумал, что, возможно, это была
попытка установить хоть какой-нибудь контакт с их исчезнувшим отцом.
Он был моряком торгового судна и имел удостоверение штурмана. В
чулане лежали стопки карт, некоторые из них были аккуратными кругами (в
центре каждого из них была дырочка от компаса). Там были двадцать томов
под названием "Справочник Баррона по навигации". Набор косых биноклей,
из-за которых, если смотреть сквозь них, в глазах возникало забавное
ощущение тепла. Там были разные туристские сувениры из разных портов:
каучуковые куклы хула-хула, черный картонный котелок с порванной лентой,
стеклянный шарик с крошечной Эйфелевой башней внутри. Там были конверты с
иностранными марками и монетами. Там были осколки скал с острова Мауи
Гавайского архипелага, сверкающе черные, тяжелые и в чем-то зловещие, и
забавные граммофонные пластинки с надписями на иностранных языках.
В тот день, когда дождь со снегом мерно стекал по крыше прямо у него
над головой, Хэл пробрался к самому дальнему концу чулана, отодвинул
коробку и увидел за ней другую. Из-за крышки на него смотрела пара
блестящих карих глаз. Они заставили его вздрогнуть, и он на мгновение
отпрянул с гулко бьющимся сердцем, словно он натолкнулся на мертвого
пигмея. Затем он заметил неподвижность и тусклый блеск этих глаз и понял,
что перед ним какая-то игрушка. Он вновь приблизился и вынул ее из
коробки.
В желтом свете она оскалилась своей зубастой усмешкой, ее тарелки
были разведены в стороны.
В восхищении Хэл вертел ее в руках чувствуя шевеление ее пушистого
меха. Ее забавная усмешка понравилась ему. Но не было ли чего-то еще?
Какого-то почти инстинктивного чувства отвращения, которое появилось и
исчезло едва ли не раньше, чем он успел осознать его? Возможно, это было и
так, но вспоминая о таких далеких временах не следует слишком полагаться
на свою память. Старые воспоминания могут обмануть. Но... не заметил ли он
того же выражения на лице Питера, когда они были на чердаке?

Он увидел, что в спину ей вставлен ключ, и повернул его. Он
повернулся слишком легко, не было слышно позвякиваний заводимого
механизма. Значит, сломана. Сломана, но выглядит по-прежнему неплохо.
Он взял ее с собой, чтобы поиграть с ней.
- Что это там у тебя такое, Хэл? - спросила Була, стряхивая с себя
дремоту.
- Ничего, - сказал Хэл. - Я нашел это.
Он поставил ее на полку на своей половине спальни. Она стояла на его
книжках для раскрашивания, усмехаясь, уставясь в пространство, с
занесенными для удара тарелками. Она была сломана и тем не менее она
усмехалась. В ту ночь Хэл проснулся от какого-то тяжелого сна с полным
мочевым пузырем и отправился в ванную комнату. В другом конце комнаты спал
Билл - дышащая груда одеял.
Хэл вернулся и уже почти заснул опять... и вдруг обезьяна стала
стучать тарелками в темноте.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь...
Сон мигом слетел с него, как будто его хлопнули по лицу мокрым
полотенцем. Его сердце подпрыгнуло от удивления, и еле слышный, мышиный
писк вырвался у него изо рта. Он уставился на обезьяну широко раскрытыми
глазами. Губы его дрожали.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь...
Ее тело раскачивалось и изгибалось на полке. Ее губы раздвигались и
вновь смыкались, отвратительно веселые, обнажающие огромные и кровожадные
зубы.
- Остановись, - прошептал Хэл.
Его брат перевернулся набок и издал громкий всхрап. Все вокруг было
погружено в тишину... за исключением обезьяны. Тарелки хлопали и звенели,
наверняка они разбудят его брата, его маму, весь мир. Они разбудили бы
даже мертвого.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь...
Хэл двинулся к ней, намереваясь остановить ее каким-нибудь способом,
например, всунуть руку между тарелок и держать ее там до тех пор, пока не
кончится завод. Но внезапно она остановилась сама по себе. Тарелки
соприкоснулись в последний раз - дзынь! - и затем снова разошлись в
исходное положение. Медь мерцала в темноте. Скалились грязные, желтые
обезьяньи зубы.
Дом вновь погрузился в тишину. Его мама повернулась в потели и эхом
отозвалась на храп Билла. Хэл вернулся в свою постель и натянул на себя
одеяла. Его сердце билось как сумасшедшее, и он подумал: Я отнесу ее
завтра в чулан. Мне она не нужна.
Но на следующий день он забыл о своем намерении, так как его мать не
пошла на работу. Була была мертва. Мать не сказала им, что же в точности
произошло. "Это был несчастный случай", - вот все, что она сказала им. Но
в тот день Билл купил газету по пути домой их школы и контрабандой пронес
в их комнату под рубашкой четвертую страницу. Запинаясь, Билл прочел
статью Хэлу, пока мать готовила ужин на кухне, но Хэл и сам мог прочесть
заголовок - ДВОЕ ЗАСТРЕЛЕНЫ В КВАРТИРЕ. Була Мак-Кэфери, 19 лет, и Салли
Тремонт, 20 лет, застрелены знакомым мисс Мак-Кэфери Леонардом Уайтом, 25
лет, в результате спора о том, кто пойдет за заказанной китайской едой.
Мисс Тремонт скончалась в приемном покое Хартфордской больницы.
Сообщается, что Була Мак-Кэфери умерла на месте.
Хэл Шелбурн подумал, что это выглядело так, будто Була просто исчезла
на страницах одного из своих журналов с детективными историями, и мурашки
побежали у него по спине, а сердце сжалось. Затем он внезапно осознал, что
выстрелы прозвучали примерно в то же время, когда обезьяна...
- Хэл? - позвала Терри сонным голосом. - Ты идешь?
Он выплюнул пасту в раковину и прополоскал рот.
- Да, - ответил он.
Еще раньше он положил обезьяну в чемодан и запер его. Они летят
обратно в Техас через два или три дня. Но прежде чем они уедут, он
избавится от этого проклятого создания навсегда.
Каким-нибудь способом.
- Ты был очень груб с Дэнисом сегодня, - сказала Терри из темноты.
- Мне кажется, что Дэнису именно сейчас было необходимо, чтобы
кто-нибудь был с ним резок. Он начал выходить из-под контроля. Я не хочу,
чтобы это плохо кончилось.
- С психологической точки зрения, побои едва ли приносят пользу и
могут...
- Я не бил его, Терри, ради Бога!
- ...укрепить родительский авторитет.
- Только не надо мне излагать всю эту психологическую ерунду, -
сердито сказал Хэл.
- Я вижу, ты не хочешь обсуждать это.
Ее голос был холоден.
- Я также сказал ему, чтобы он вышвырнул из дома наркотики.

- Ты сказал? - На этот раз ее голос звучал встревоженно. - И как он
это воспринял? Что он ответил?
- Ну же, Терри! Что он мог сказать мне? Отгадай! У тебя достаточно
вдохновения?
- Хэл, что случилось с тобой? Ты не такой, как обычно. Что-то не так?
- Все в порядке, - ответил он, думая о запертой в чемодане обезьяне.
Услышит ли он, если она начнет стучать тарелками? Да, конечно, услышит.
Приглушенно, но различимо. Выстукивая для кого-то судьбу, как это уже было
для Булы, Джонни Мак-Кэйба, собаки дяди Уилла Дэзи.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, это ты, Хэл? - Я просто слегка перенапрягся.
- Я надеюсь, что дело только в этом. Потому что ты мне таким не
нравишься.
- Не нравлюсь? - Слова вылетели прежде, чем он успел удержать их. -
Так выпей еще валиума, и все будет снова о'кэй.
Он слышал, как она сделала глубокий вдох, а затем судорожно
выдохнула. Потом она начала плакать. Он мог бы ее успокоить (вероятно), но
в нем самом не было покоя. В нем был только ужас, слишком много ужаса.
Будет лучше, когда обезьяна исчезнет, исчезнет навсегда. Прошу тебя,
Господи, навсегда.
Он лежал с открытыми глазами очень долго, до тех пор, пока воздух за
окном не стал сереть. Но ему казалось, что он знает, что надо делать.
Во второй раз обезьяну нашел Билл.
Это случилось примерно год спустя после того, как была убита Була
Мак-Кэфери. Стояло лето. Хэл только что закончил детский сад.
Он вошел в дом, наигравшись во дворе. Мать крикнула ему:
- Помойте руки, сеньор, вы грязны, как свинья.
Она сидела на веранде, пила холодный чай и читала книгу. У нее был
двухнедельный отпуск.
Хэл символически подставил руки под холодную воду и вытер всю грязь о
полотенце.
- Где Билл?
- Наверху. Скажи ему, чтобы убрал свою половину комнаты. Там страшный
беспорядок.
Хэл, которому нравилось сообщать неприятные известия в подобных
случаях, бросился наверх. Билл сидел на полу. Маленькая, напоминающая
кроличью нору дверка, ведущая в задний чулан, была приоткрыта. В руках у
него была обезьяна.
- Она испорчена, - немедленно сказал Хэл.
Он испытал некоторое опасение, хотя он едва ли помнил свое
возвращение из ванной комнаты, когда обезьяна внезапно начала стучать
тарелками. Неделю или около того спустя он видел страшный сон об обезьяне
и Буле - он не мог в точности вспомнить, в чем там было дело - и проснулся
от собственного крика, подумав на мгновение, что что-то легкое на его
груди было обезьяной, что, открыв глаза, он увидит ее усмешку. Но,
разумеется, что-то легкое оказалось всего лишь подушкой, которую он сжимал
с панической силой. Мать пришла успокоить его со стаканом воды и двумя
оранжевыми таблетками детского аспирина, которые служили своеобразным
эквивалентом валиума для детских несчастий. Она подумала, что кошмар был
вызван смертью Булы. Так оно и было в действительности, но не совсем так,
как это представляла себе его мать.
Он едва ли помнил все это сейчас, но обезьяна все-таки пугала его, в
особенности, своими тарелками. И зубами.
- Я знаю, - сказал Билл. - Глупая штука. - Она лежала на кровати
Билла, уставившись в потолок, с тарелками, занесенными для удара. - Не
хочешь пойти к Тедди за леденцами?
- Я уже потратил свои деньги, - сказал Хэл. - Кроме того, мама велела
тебе убрать свою половину комнаты.
- Я могу сделать это и позже, - сказал Билл. - И я одолжу тебе пять
центов, если хочешь. - Нельзя сказать, чтобы Билл никогда не ставил Хэлу
подножек и не пускал в ход кулаки без всякой видимой причины, но в
основном они ладили друг с другом.
- Конечно, - сказал Хэл благодарно. - Только я сначала уберу
сломанную обезьяну обратно в чулан, ладно?
- Не а, - сказал Билл, вставая. - Пошли-пошли-пошли.
И Хэл пошел. Нрав у Билла был переменчивый, и если бы Хэл задержался,
чтобы убрать обезьяну, он мог бы лишиться своего леденца. Они пошли к
Тедди и купили то, что хотели, причем не просто обычные леденцы, а очень
редкий черничный сорт. Потом они пошли на площадку, где несколько ребят
затеяли игру в бейсбол. Хэл был еще слишком мал для бейсбола, поэтому он
уселся в отдалении и сосал свой черничный леденец. Они вернулись домой
только когда уже почти стемнело, и мать дала подзатыльник Хэлу за то, что
он испачкал полотенце для рук, и Биллу за то, что он не убрал свою
половину комнаты. После ужина они смотрели телевизор, и к тому времени Хэл
совсем забыл про обезьяну. Она каким-то образом оказалась на полке Билла
рядом с фотографией Билла Бойда, украшенной его автографом. Там она стояла
почти два года.

Когда Хэлу исполнилось семь, уже не было никакой нужды в сиделках, и
каждое утро, провожая их, миссис Шелбурн говорила:
- Билл, следи внимательно за своим братом.
В тот день, однако, Биллу пришлось остаться в школе после уроков, и
Хэл отправился домой один, стоя на каждом углу до тех пор, пока вокруг
была видна хотя бы одна машина. Затем он, втянув голову в плечи, бросался
вперед, как солдат-пехотинец, идущий в атаку. Он нашел под ковриком ключ,
вошел в дом и сразу же направился к холодильнику, чтобы выпить стакан
молока. Он взял бутылку, а в следующее мгновение она уже выскользнула у
него из рук и вдребезги разбилась об пол. Осколки разлетелись по всей
кухне.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, неслось сверху, из их спальни.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, привет, Хэл! Добро пожаловать домой! Да, кстати,
Хэл, ты на этот раз? Пришел и твой черед? Это тебя найдут убитым на месте?
Он стоял там в полной неподвижности и смотрел вниз на осколки стекла
и растекающуюся лужу молока. Он был в таком ужасе, что ничего не понимал и
ничего не мог объяснить. Но слова звучали словно бы внутри него, сочились
из его пор.
Он бросился по лестнице в их комнату. Обезьяна стояла на полке Билла
и, казалось, смотрела прямо на Хэла. Она сбила с полки фотографию Билла
Бойда с автографом, и та лежала вниз изображением на кровати Билла.
Обезьяна раскачивалась, скалилась и стучала тарелками. Хэл медленно
приблизился к ней, не желая этого и в то же время не в силах оставаться на
месте. Тарелки разошлись, потом ударились одна об другую и разошлись
вновь. Когда он подошел ближе, он услышал, как внутри нее работает
заводной механизм.
Резко, с криком отвращения и ужаса он смахнул ее с полки, как
смахивают ползущего клопа. Она упала сначала на подушку Билла, а потом -
на пол, все еще стуча тарелками, дзынь-дзынь-дзынь. Губы раздвигались и
смыкались. Она лежала на спине в блике позднеапрельского солнца.
Хэл ударил ее со всей силы носком ботинка, и на этот раз из груди у
него вырвался крик ярости. Обезьяна заскользила по полу, отскочила от
стены и осталась лежать неподвижно. Хэл стоял и смотрел на нее, со сжатыми
кулаками, с громыхающим сердцем. Она лукаво усмехнулась ему, в одном из ее
глаз вспыхнул яркий солнечный блик. Казалось, она говорила ему: "Пинай
меня сколько хочешь, я всего лишь заводной механизм с пружинами и
шестеренками внутри. Нельзя же принимать меня всерьез, я всего лишь
забавная заводная обезьяна. Кстати, кто там умер? Какой взрыв на
вертолетном заводе! Что это там летит вверх, как большой мяч? Это случайно
не голова твоей мамы, Хэл? Ну и скачку же затеяла эта голова! Прямо на
угол Брук-стрит. Эй, берегись! Машина ехала слишком быстро! Водитель бы
пьян! Ну что ж, одним Биллом в мире стало меньше! Слышишь ли ты этот
хруст, когда колесо наезжает ему на череп и мозги брызжут у него из ушей?
Да? Нет? Может быть? Не спрашивай меня, я не знаю, я не могу знать, все
что я умею - это бить в тарелки, дзынь-дзынь-дзынь, так кто же найден
скончавшимся на месте, Хэл? Твоя мама? Твой брат? А, может, это ты, Хэл?
Ты?
Он бросился к ней опять, намереваясь растоптать ее, раздавить ее,
прыгать на ней до тех пор, пока из нее не посыпятся шестеренки и винтики и
ужасные стеклянные глаза не покатятся по полу. Но в тот момент, когда он
подбежал к ней, тарелки сошлись очень тихо... (дзынь)... как будто пружина
где-то внутри сделала последнее, крохотное усилие... и словно осколок льда
прошел по его сердцу, покалывая стенки артерий, успокаивая ярость и вновь
наполняя его тошнотворным ужасом. У него возникло чувство, что обезьяна
понимает абсолютно все - такой радостной казалась ее усмешка.
Он подобрал ее, зажав ее лапку между большим и указательным пальцами
правой руки, отвернув с отвращением лицо так, как будто он нес
разлагающийся труп. Ее грязный вытершийся мех казался на ощупь жарким и
живым. Он открыл дверцу, ведущую в задний чулан. Обезьяна усмехалась ему,
пока он пробирался вдоль всего чулана между грудами наставленных друг на
друга коробок, мимо навигационных книг и фотоальбомов, пахнущих старыми
реактивами, мимо сувениров и старой одежды. Хэл подумал: Если сейчас она
начнет стучать тарелками, я вскрикну, и если я вскрикну, она не только
усмехнется, она начнет смеяться, смеяться надо мной, и тогда я сойду с
ума, и они найдут меня здесь, а я буду бредить и смеяться сумасшедшим
хохотом, я сойду с ума, прошу тебя, милый Боженька, пожалуйста, дорогой
Иисус, не дай мне сойти с ума...
Он достиг дальнего конца чулана и отбросил в сторону две коробки,
перевернув одну из них, и запихнул обезьяну обратно в картонную коробку в
самом дальнем углу. Она аккуратно разместилась там, как будто снова
наконец обретя свой дом, с занесенными для удара тарелками, со своей
обезьяньей усмешкой, словно приглашавшей посмеяться над удачной шуткой.

Хэл отполз назад, весь в поту, охваченный ознобом, в ожидании звона
тарелок. А когда этот звон наконец раздастся, обезьяна выскочит из коробки
и побежит к нему, как прыткий жук, позвякивая шестеренками, стуча
тарелками, и тогда...
...ничего этого не случилось. Он выключил свет и захлопнул маленькую
дверцу. Потом он привалился к ней с обратной стороны, часто и тяжело дыша.
Наконец-то ему стало немного полегче. Он спустился вниз на ватных ногах,
взял пустой пакет и начал осторожно собирать острые зазубренные осколки
разбитой бутылки, раздумывая, не суждено ли ему порезаться и истечь кровью
- не это ли сулил ему звон тарелок? Но и этого не случилось. Он взял
полотенце, вытер молоко, а затем стал ждать, придут ли домой его брат и
мать.
Первой пришла мать и спросила:
- Где Билл?
Тихим, бесцветным голосом, окончательно уверившись в том, что его
брат будет найден скончавшимся на месте (неизвестно пока каком), Хэл начал
говорить о собрании после уроков, прекрасно зная, что даже если бы
собрание было очень-очень длинным, Билл уже должен был бы прийти домой с
полчаса назад.
Мать посмотрела на него с недоумением, стала спрашивать, что
случилось, а затем дверь отворилась и вошел Билл - хотя, впрочем, это был
не совсем Билл, это было привидение Билла, бледное и молчаливое.
- Что случилось? - воскликнула миссис Шелбурн. - Билл, что случилось?
Билл начал плакать и сквозь слезы рассказал свою историю. Там была
машина, - сказал он. Он и его друг Чарли Сильвермен возвращались вместе
после собрания, а из-за угла Брук-стрит выехала машина. Она выехала
слишком быстро, и Чарли словно застыл от ужаса. Билл дернул его за руку,
но не сумел как следует ухватится. и машина...
Теперь была очередь Билла страдать от кошмаров, в которых Чарли
умирал снова и снова, вышибленный из своих ковбойских ботинок и
расплющенный о капот проржавевшего "Хадсон Хорнета", за рулем которого был
пьяный. Голова Чарли Сильвермена и лобовое стекло "Хадсона" столкнулись с
ужасающей силой. И то и другое разбилось вдребезги. Пьяный водитель,
владелец кондитерского магазинчика в Милфорде, пережил сердечный приступ
сразу после ареста (возможно, причиной этого послужил вид мозгов Чарли
Сильвермена, высыхающих у него на брюках), и его адвокат имел в суде
большой успех с речью на тему "этот человек уже был достаточно наказан".
Пьяному дали шестьдесят дней тюрьмы (условно) и на пять лет запретили
водить автомобиль в штате Коннектикут... то есть примерно на тот же срок,
в течение которого Билла мучили кошмары. Обезьяна была спрятана в заднем
чулане. Билл никогда не обратил внимание на то, что она исчезла с его
полки... а если и обратил, то никогда об этом не сказал.
Хэл почувствовал себя на некоторое время в безопасности. Он даже
начал снова забывать об обезьяне и думать о случившемся как о дурном сне.
Но когда он вернулся домой из школы в тот день, когда умерла его мать, она
опять стояла на полке, с тарелками, занесенными для удара, усмехаясь ему
сверху вниз.
Он медленно приблизился к ней, словно глядя на себя со стороны,
словно бы его собственное тело превратилось при виде обезьяны в заводную
игрушку. Он наблюдал за тем, как рука его вытягивается и берет обезьяну с
полки. Он почувствовал под рукой шевеление пушистого меха, но ощущение
было приглушенным, лишь легкое давление, как будто его напичкали
новокаином. Он слышал свое дыхание, оно было частым и сухим, словно ветер
шевелил солому.
Он перевернул ее н сжал в руке ключ. Много лет спустя он подумал, что
его тогдашняя наркотическая зачарованность более всего сродни чувству
человека, который подносит шестизарядный револьвер с одним патроном в
барабане к закрытому трепещущему веку и нажимает на курок.
Не надо - оставь ее, выбрось, не трогай ее...
Он повернул ключ, и в тишине он услышал четкие серии щелчков
заводного механизма. Когда он отпустил ключ, обезьяна начала стучать
тарелками, и он почувствовал, как дергается ее тело, сгибается и
дергается, туда-сюда, туда-сюда, словно она была живой, а она была живой,
корчась в его руках как отвратительный пигмей, и те движения, которые он
ощущал сквозь ее лысеющий коричневый мех, были не вращением шестеренок, а
биением сердца.
Со стоном Хэл выронил обезьяну и отпрянул, всадив ногти в плоть под
глазами и зажав ладонями рот. Он споткнулся обо что-то и чуть не потерял
равновесие (тогда бы он оказался на полу прямо напротив нее, и его широко
распахнутые голубые глаза встретились бы с карими). Он проковылял к двери,
протиснулся сквозь нее, захлопнул ее и привалился к ней с обратной
стороны. Потом он бросился в ванную комнату, где его вырвало.
Новости с вертолетного завода принесла им миссис Стаки, она же и
оставалась с ними те две бесконечные ночи, которые успели миновать до
того, как тетя Ида приехала за ними из Мэйна. Их мать умерла в середине
дня от закупорки сосудов головного мозга.

Она стояла у аппарата для охлаждения воды с чашкой воды в руке и
рухнула как подкошенная, все еще сжимая чашку в руке. Другой рукой она
задела за аппарат и свалила огромную бутыль с водой. Бутыль разбилась...
Но прибежавший заводской доктор сказал позднее, что он уверен в том, что
миссис Шелбурн умерла еще до того, как вода намочила ее платье и увлажнила
кожу. Мальчикам никогда об этом не рассказывали, но Хэл и так все знал. Он
воображал себе все это снова и снова в те долгие ночи, которые последовали
за смертью его матери. У тебя все еще проблемы со сном? - спрашивал его
Билл, и Хэл предполагал, что Билл думает, что бессонница и дурные сны
вызваны внезапной смертью матери, и это было действительно так... но так
лишь отчасти. Другой причиной было чувство вины, твердое, абсолютно ясное
сознание того, что запустив обезьяну тем солнечным днем, он убил свою
мать.
Когда Хэл наконец заснул, то спал он очень глубоко. Когда он
проснулся, бы уже почти полдень. Питер сидел скрестив ноги в кресле на
другом конце комнаты, методично, дольку за долькой поглощал апельсин и
смотрел игровую передачу по телевизору.
Хэл сел на постели. Он чувствовал себя так, будто кто-то ударом
кулака вогнал его в сон, а потом таким же образом вытолкнул оттуда. Голова
у него гудела.
- Где мама, Питер?
Питер оглянулся.
- Она пошла с Дэнисом за покупками. Я сказал, что я поболтаюсь здесь,
с тобой. Ты всегда разговариваешь во сне, папочка?
Хэл осторожно посмотрел на сына.
- Нет. Что я говорил?
- Я толком ничего не мог понять. Я испугался немного.
- Ну что ж, вот я и опять в здравом уме, - сказал Хэл и выдавил из
себя небольшой смешок. Питер улыбнулся ему в ответ, и Хэл снова ощутил
простую любовь к сыну. Чувство было светлым, сильным и чистым. Он
удивился, почему ему бывало всегда так легко почувствовать симпатию к
Питеру, ощутить, что он может понять его и помочь ему, и почему Дэнис для
него всегда был окном, сквозь которое ничего нельзя разглядеть, сплошная
загадка в привычках и поступках. Мальчик, которого он не мог понять,
потому что сам никогда не был таким. Слишком легко было бы объяснить это
тем, что переезд из Калифорнии изменил Дэниса, или тут дело...
Мысль его остановилась. Обезьяна. Обезьяна сидела на подоконнике, с
тарелками, занесенными для удара. Хэл почувствовал, как сердце у него в
груди замерло на мгновение, а затем забилось с бешеной скоростью. В глазах
у него помутилось, а гул в голове перешел в адскую боль.
Она сбежала из чемодана, а сейчас стояла на подоконнике, усмехаясь
ему. Ты думал, что избавился от меня, не так ли? Но ты и раньше так думал
не раз, правда ведь?
Да, - подумал он снова в бреду. Да, это так.
- Питер, это ты вынул обезьяну из чемодана? - спросил он, уже заранее
зная ответ. После того, как он запер чемодан, он положил ключ в карман
пальто.
Питер посмотрел на обезьяну, и какое-то неясное выражение - Хэлу
показалось, что это была тревога - на мгновение появилось у него на лице.
- Нет, - сказал он. - Мама поставила ее туда.
- Мама?
- Да. Она взяла ее у тебя. Она смеялась.
- Взяла ее у меня? О чем ты говоришь?
- Ты спал с ней в руках. Я чистил зубы, а Дэнис заметил. Он тоже
смеялся. Он сказал, что ты похож на ребеночка с плюшевым мишкой.
Хэл посмотрел на обезьяну. Во рту у него пересохло, и он никак не мог
сглотнуть слюну. Он спал с ней в постели? В постели? И этот отвратительный
мех прижимался к его щеке? Может быть, даже ко рту? И эти кровожадные
глаза смотрели на его спящее лицо? Эти оскаленные зубы были рядом с его
шеей? На его шее? Боже мой.
Он резко развернулся о пошел в прихожую. Чемодан стоял там, он был
заперт. Ключ лежал в кармане пальто.
Позади он услышал щелчок выключенного телевизора. Он вернулся из
прихожей в комнату. Питер серьезно посмотрел на него.
- Папочка, мне не нравится эта обезьяна, - сказал он таким тихим
голосом, что его едва можно было расслышать.
- Мне тоже, - сказал Хэл.
Питер пристально посмотрел на него, чтобы определить, шутит он или
нет, и увидел, что он не шутит. Он подошел и крепко прижался к отцу. Хэл
почувствовал, как он дрожит.
Питер зашептал ему на ухо, очень быстро, так быстро, как будто он
боялся, что у него не хватит мужества договорить это до конца... или что
обезьяна может услышать его.
- Она будто смотрит на меня. Смотрит на меня, в каком бы месте
комнаты я не был. А если я ухожу в другую комнату, то чувствую, что она
смотрит на меня сквозь стену. И я все время чувствую, что она... что она
просит, чтобы я что-то сделал.

Питер поежился. Хэл обнял его крепче.
- Как будто она хочет, чтобы ты ее завел, - сказал Хэл.
Питер яростно кивнул.
- Она ведь на самом деле не сломана, так ведь, папочка?
- Иногда она сломана, - сказал Хэл, взглянув через плечо сына на
обезьяну. - Но иногда она работает.
- Мне все время хотелось подойти к ней и завести ее. Было очень тихо,
и я подумал, что нельзя этого делать, это разбудит папочку, но мне
все-таки хотелось этого, и я подошел, и я... дотронулся до нее, и это
омерзительное ощущение... но в тоже время она мне нравится... будто она
говорит мне: Заведи меня, Питер, мы поиграем, твой папа не проснется, он
уже никогда не проснется, заведи меня, заведи меня...
Мальчик неожиданно разрыдался.
- Это нехорошо, я знаю, что это нехорошо. В ней что-то не так. Мы
можем выбросить ее, папочка? Пожалуйста?
Обезьяна усмехнулась Хэлу своей бесконечной усмешкой. Он ощутил
влажность слез Питера. Вставшее солнце осветило тарелки обезьяны, лучи
отражались и образовывали полосатые блики на белом, плоском,
отштукатуренном потолке мотеля.
- Питер, когда примерно мама с Дэнисом собирались вернуться?
- Около часа. - Он втер покрасневшие глаза рукавом рубашки, сам
удивляясь своим слезам. - Я включил телевизор, - прошептал он. - На полную
громкость.
- Все в порядке, Питер.
Интересно, как бы это произошло? - подумал Хэл. Сердечный приступ?
Закупорка сосуда, как у матери? Так как же? В конце концов это неважно, не
так ли?
И вслед за этой пришла другая, холодная мысль: Выбросить ее, говорит
он. Выбросить. Но можно ли вообще от нее избавиться? Хоть когда-нибудь?
Обезьяна насмешливо посмотрела на него, ее тарелки были занесены для
удара. Интересно, не заработала ли она внезапно в ту ночь, когда умерла
тетя Ида? - подумал он неожиданно. Не было ли это последним звуком,
который она слышала, приглушенное дзынь-дзынь-дзынь обезьяньих тарелок на
темном чердаке и свист ветра в водосточной трубе.
- Может быть, это и не так уж невероятно, - медленно сказал Хэл сыну.
- Пойди, возьми свой рюкзак, Питер.
Питер посмотрел на него с сомнением.
- Что мы собираемся делать?
Может быть, от нее и можно избавиться. Может быть, навсегда, или хотя
бы на время... долгое время или короткое время. Может быть, она будет
возвращаться и возвращаться, и в этом-то все и дело... но может быть, я -
мы - сможем распрощаться с ней надолго. Ей понадобилось двадцать лет,
чтобы вернуться. Двадцать лет, чтобы вылезти из колодца...
- Нам надо проехаться, - сказал Хэл. Он был абсолютно спокоен, но
ощущал тяжесть во всем теле. Даже глазные яблоки, казалось, резко
потяжелели. - Но сначала я хочу, чтобы ты пошел со своим рюкзаком к
обочине стоянки и нашел там три или четыре приличных камня. Положи их в
рюкзак и принеси ко мне. Ясно?
Понимание сверкнуло в глазах Питера.
- Я все сделаю так, как ты говоришь, папочка.
Хэл взглянул на часы. Было почти четверть первого.
- Поторопись, нам надо уехать до того, как вернется твоя мама.
- Куда мы едем?
- К дяде Уиллу и тете Иде, - сказал Хэл. - В их дом.
Хэл зашел в ванную комнату, пошарил за туалетом и, наклонившись,
вытащил оттуда щетку для унитаза. Он взял ее с собой н вновь вернулся к
окну, держа ее, как волшебную палочку. Он посмотрел на Питера в его
суконной курточке, как тот пересекает стоянку с рюкзаком на плече (слово
ДЕЛЬТА отчетливо выделялось на синем фоне). Сонная, глупая муха билась об
стекло. Хэл знал, что она ощущает при этом.
Он наблюдал, как Питер подобрал три больших камня и пошел через
стоянку в обратном направлении. Машина выехала из-за угла мотеля, она
ехала слишком быстро, слишком уж быстро, и, прежде чем Хэл успел что-то
сообразить, рука его с зажатой в ней щеткой метнулась вниз, словно
совершая каратистский удар... и замерла.
Тарелки бесшумно стучали по его вклинившейся руке, и он ощутил в
воздухе какое-то бешенство.
Тормоза завизжали. Питер отпрянул. Водитель двинулся к нему, как
будто в том, что едва не случилось, был виноват сам Питер. Питер бросился
со стоянки и вбежал в мотель с черного хода.
Пот струился по груди Хэла, на лбу у него выступили мелкие
маслянистые капли. Тарелки стучали по руке Хэла, и она немела от холода.
Давай, - подумал он мрачно. Можешь продолжать, я могу ждать хоть
целый день. До тех пор, пока весь ад не разморозится.
Тарелки разошлись и остановились. Хэл услышал последний призрачный
щелчок внутри обезьяны. Он высвободил щетку и посмотрел на нее. Некоторые
белые щетинки почернели, словно опаленные огнем.

Муха билась и жужжала, пытаясь пробиться к холодному октябрьскому
солнечному свету, который казался таким близким.
В комнату влетел Питер. Он часто дышал, щеки его раскраснелись.
- Я нашел три здоровенных, папочка, я... - Он запнулся. - Ты в
порядке, папочка?
- Все замечательно, - сказал Хэл. - Тащи рюкзак сюда.
Хэл ногами пододвинул журнальный столик к окну, так что он встал
прямо под подоконником, и положил на него рюкзак Питера. Затем он развязал
горловину и раскрыл ее. Он заметил внутри камни. Он подтолкнул обезьяну с
помощью щетки для унитаза. Она пошатнулась и через мгновение упала в
рюкзак. Раздалось едва слышное дзынь: одна из тарелок ударилась о камень.
- Папа? Папочка? - Голос Питера звучал испуганно. Хэл оглянулся и
посмотрел на него. Что-то было не так, что-то изменилось. Что это было?
Он проследил направление взгляда Питера и все понял. Жужжание мухи
прекратилось. Труп ее лежал на подоконнике.
- Это обезьяна сделала? - прошептал Питер.
- Пошли, - сказал Хэл, завязывая рюкзак. - Я объясню тебе по дороге.
- Как мы поедем? Ведь мама и Дэнис взяли машину?
- Не беспокойся, - сказал Хэл и взъерошил волосы Питера...
Он показал дежурному свои права и двадцатидолларовый банкнот. Получив
электронные часы Хэла в качестве дополнительного вознаграждения, дежурный
вручил Хэлу ключи от своей собственной машины. Пока они ехали по шоссе
302, Хэл начал говорить, сначала запинаясь, потом более уверенно. Он начал
с рассказа о том, что его отец, возможно, привез эту обезьяну с собой из
морского путешествия в подарок своим сыновьям. В этой игрушке не было
ничего особенного, ничего ценного или примечательного. В мире, должно
быть, существуют сотни тысяч заводных обезьян, сделанных в Гонконге,
Тайване, Корее. Но однажды - возможно, это случилось именно в темном
заднем чулане дома в Коннектикуте, где подрастали двое мальчиков - что-то
произошло с одной из обезьян. Что-то нехорошее. Возможно, - сказал Хэл,
пытаясь выжать из машины дежурного более сорока миль в час, - некоторые
плохие вещи - может быть, даже самые плохие вещи - похожи на сны, которые
мы не помним и о существовании которых н не подозреваем. На этом он
прервался, решив, что это максимум того, что Питер может понять, но мысли
его продолжали развиваться своим путем. Он подумал, что воплощенное зло
должно, наверное, быть очень похожим на обезьяну, битком набитую
шестеренками, обезьяну, которая, после того как ты ее заведешь, начинает
стучать тарелками, скалиться, а ее глупые глаза в это время смеются... или
выглядят смеющимися...
Он еще немного рассказал Питеру о том, как он нашел обезьяну, но ему
не хотелось пугать еще больше и так уже запуганного мальчика. Его рассказ
стал непоследовательным и не совсем ясным, но Питер не задавал вопросов.
Хэл подумал, что, возможно, он сам заполняет пробелы, примерно таким же
образом, как сам Хэл вновь и вновь воображал себе смерть своей матери,
хотя и не видел, как это произошло.
И дядя Уилл и тетя Ида приехали на похороны. Потом дядя Уилл вернулся
обратно в Мейн, - настало время собирать урожай, а тетя Ида осталась на
две недели с мальчиками, чтобы перед тем, как отвезти их в Мейн, привести
в порядок дела своей покойной сестры. И кроме того в течение этого времени
она пыталась сблизиться с мальчиками, которые были так ошеломлены смертью
матери, что находились почти в коматозном состоянии. Когда они не могли
уснуть, она была с ними и поила их теплым молоком. Она была с ними, когда
Хэл просыпался в три часа ночи от кошмаров (кошмаров, в которых его мать
подходила к аппарату для охлаждения воды, не замечая обезьяну, которая
плавала и резвилась в его прохладных сапфирных глубинах, скалилась и
стучала тарелками, оставлявшими в воде два вскипавших пузырьками следа).
Она была с ними, когда Билл заболел сначала лихорадкой, потом стоматитом,
а потом крапивницей через три дня после похорон. Она была с ними. Дети
хорошо узнали ее, и еще прежде чем они отправились с ней на автобусе из
Хартфорда в Портленд, и Билл и Хэл уже успели прийти к ней каждый по
отдельности и выплакаться у нее на коленях, пока она обнимала и качала их.
Так между ними установился контакт.
В тот день, когда они выехали из Коннектикута в Мейн, старьевщик
подъехал к дому на старом грохочущем грузовике и подобрал огромную кучу
ненужного хлама, которую Билл и Хэл вынесли на дорожку из заднего чулана.
Когда весь мусор был свален на тротуаре, тетя Ида сказала им пойти в
задний чулан н взять с собой оттуда какие-нибудь сувениры на память,
которые им захочется сохранить у себя. Для всего этого у нас просто не
хватит места, мальчики, - сказала она им, и Хэл понял, что Билл поймал ее
на слове, отправившись перетряхивать все эти волшебные коробки, оставшиеся
от их отца. Хэл не последовал за ним. Он потерял вкус к посещениям чулана.

Ужасная мысль пришла к нему в течение первых двух недель траура: возможно,
его отец не просто исчез или сбежал, обнаружив, что не приспособлен к
семейной жизни.
Возможно, в его исчезновении виновата обезьяна.
Когда он услышал, как грузовик старьевщика рычит и с шумом изрыгает
выхлопные газы, прокладывая свой путь по кварталу, Хэл собрался с духом,
схватил обезьяну с полки, на которой она стояла с того дня, когда умерла
его мать (он даже не осмелился отнести ее обратно в чулан), и ринулся с
ней вниз по лестнице. Ни Билл, ни тетя Ида не увидели его. На бочке,
полной сломанных безделушек и заплесневевших книг, стояла та самая
картонная коробка, набитая точно таким же хламом. Хэл запихнул обезьяну в
коробку, возвращая ее в то место, откуда она впервые появилась, и
истерически подзадоривая ее начать стучать тарелками (ну давай, я заклинаю
тебя, заклинаю тебя, дважды заклинаю тебя), но обезьяна лежала неподвижно,
небрежно откинувшись, словно высматривая вдалеке автобус, усмехаясь своей
ужасной, такой знакомой улыбкой.
Хэл стоял рядом, маленький мальчик в старых вельветовых брюках и
обшарпанных ботинках, пока старьевщик, итальянец с крестом на шее,
насвистывавший мелодию через дырку в зубах, грузил коробки и бочки в
древний грузовик с деревянными бортами. Хэл смотрел, как он поднимает
бочку с водруженной на нее картонной коробкой, он смотрел, как обезьяна
исчезает в кузове грузовика, он смотрел, как старьевщик забирается в
кабину, мощно сморкается в ладонь, вытирает руку огромным красным платком
и заводит мотор, грохочущий и изрыгающий маслянистый голубой дым. Он
смотрел, как грузовик отъезжает. И он почувствовал, как огромная тяжесть
свалилась с его сердца. Он дважды подпрыгнул так высоко, как он только
мог, вытянув руки и подняв вверх ладони, и если бы его заметил кто-нибудь
из соседей, он посчитал бы это странным или, возможно, даже почти
святотатственным. Почему этот мальчик прыгает от радости (ибо это был
именно прыжок от радости, его трудно не распознать), - наверняка спросил
бы он себя, - когда не прошло и месяца с тех пор, как его мать легла в
могилу?
Он прыгал потому, что обезьяны больше не было, она исчезла навсегда.
Во всяком случае, так ему тогда казалось.
Через три месяца тетя Ида послала его на чердак за коробками с
елочными украшениями, и когда он ползал на четвереньках в поисках этих
коробок, пачкая брюки в пыли, он внезапно снова встретился с ней лицом к
лицу, и его удивление и ужас были так велики, что ему пришлось укусить
себя за руку, чтобы не закричать... или не упасть замертво. Она была там,
оскалясь в своей зубастой усмешке, с тарелками, разведенными в стороны и
готовыми зазвенеть, перекинувшись небрежно через борт картонной коробки,
словно высматривая вдалеке автобус, и, казалось, говоря ему: Ты ведь
думал, что избавился от меня, не так ли? Но от меня не так-то просто
избавиться, Хэл. Ты мне нравишься, Хэл. Мы созданы друг для друга, мальчик
и его ручная обезьяна, два старых приятеля. А где-то к югу отсюда старый
глупый старьевщик-итальянец лежит в ванной, выпучив глаза, и его зубной
протез высовывается у него изо рта, вопящего рта, старьевщик, который
воняет, как потекшая электрическая батарейка. Он собирался подарить меня
своему внуку, Хэл, он поставил меня на полу в ванной комнате, рядом со
своим мылом, бритвой и кремом для бритья, рядом с радиоприемником, по
которому он слушал Бруклина Доджерса, и тогда я начала стучать тарелками,
и одна из моих тарелок задела его старое радио, и оно полетело вниз, в
ванну, и тогда я отправилась к тебе, Хэл, я путешествовала ночью по
дорогам, и лунный свет сиял на моих зубах в три часа утра, и позади себя я
оставляла многих умерших на многих местах. Я пришла к тебе, Хэл, я твой
подарок на Рождество, так заведи меня, кто там умер? Это Билл? Это дядя
Уилл? Или это ты, Хэл? Ты?
Хэл отпрянул, лицо его сумасшедше исказилось, глаза вращались. Он
чуть не упал, спускаясь вниз. Он сказал тете Иде, что не смог найти
рождественские украшения. Это была его первая ложь ей, и она увидела, что
это ложь, по его лицу, но, слава Богу, не спросила его ни о чем. А потом
пришел Билл, и она попросила его поискать, и он притащил с чердака коробки
с украшениями. Позже, когда они остались одни, Билл прошипел ему, что он -
болван, который не может отыскать свою задницу с помощью двух рук и одного
фонарика. Хэл ничего не ответил. Хэл был бледен и молчалив и почти ничего
не ел за ужином. И в ту ночь ему снова снилась обезьяна, как одна из ее
тарелок сбивает радио, и оно летит прямо в ванну, а обезьяна скалится и
стучит тарелками, и каждый раз раздается дзынь, и еще раз дзынь, и еще раз
дзынь. Но человек, лежащий в ванной в тот момент, когда в воде происходило
короткое замыкание, был не старьевщиком-итальянцем.

Это был он сам.
Хэл и его сын сбежали вниз от дома к лодочному сараю, который стоял
над водой на старых сваях. Хэл держал рюкзак в правой руке. Во рту у него
пересохло. Его слух невероятно обострился. Рюкзак был очень тяжелым.
Хэл опустил рюкзак на землю.
- Не трогай его, - сказал он. Хэл нашарил в кармане связку ключей,
которую дал ему Билл, и нашел ключ от лодочного сарая.
День был ясным, прохладным и ветреным, небеса были ослепительно
голубыми. Листья на деревьях, столпившихся у самого берега озера,
приобрели всевозможные яркие оттенки от кроваво-красного до желтого, как
краска для школьных автобусов. Они шумели на ветру. Листья кружились
вокруг теннисных туфель Питера, пока он стоял в беспокойном ожидании. Хэл
почувствовал настоящий ноябрьский порыв ветра, предвещающий скорую зиму.
Ключ повернулся в висячем замке, и Хэл распахнул двери настежь. Память не
подвела его, ему даже не пришлось искать глазами деревянный чурбан,
который он не глядя подвинул ногой, чтобы дверь оставалась открытой.
Внутри пахло летом, стоял стойкий, сильный запах холстов и дерева...
Весельная лодка дяди Уилла все еще была там. Весла были аккуратно
сложены, словно он загрузил ее рыболовными принадлежностями только вчера.
И Билл и Хэл по отдельности много раз рыбачили с дядей Уиллом, но ни разу
они не ходили на рыбалку вместе. Дядя Уилл утверждал, что лодка слишком
мала для троих. Красная полоска на борту, которую дядя Уилл подновлял
каждую весну, поблекла и отслоилась, и пауки опутали паутиной нос.
Хэл взялся за лодку и начал двигать ее в сторону небольшого участка
галечного пляжа. Рыбалки были лучшей частью его детства, проведенного с
дядей Уиллом и тетей Идой. У него был чувство, что и Билл думал также.
Дядя Уилл обычно был одним из самых молчаливых людей, но когда лодка
стояла так, как ему хотелось, удочки были установлены и поплавки плавали
по воде, он открывал одну банку пива для себя, одну для Хэла (который
редко выпивал больше половины порции, которую вручал ему дядя Уилл, всегда
с ритуальным предупреждением, что об этом ни в коем случае нельзя говорить
тете Иде, так как "вы же знаете, она застрелит меня на месте, если узнает
что я давал вам, мальчики, пиво") и оттаивал. Он рассказывал истории,
отвечал на вопросы, подновлял наживку на крючке Хэла, когда в этом была
необходимость. а лодка в это время медленно смещалась туда, куда ее несли
ветер и слабое течение.
- Почему ты никогда не плывешь на середину, дядя Уилл? - спросил
однажды Хэл.
- Посмотри сюда, - ответил дядя Уилл.
Хэл посмотрел. Он увидел, как под его удочкой, синяя вода постепенно
переходит в черную.
- Ты смотришь в глубочайшую часть Кристального озера, - сказал дядя
Уилл, корежа пустую жестянку из-под пива в одной руке н выбирая новую
другой. - Футов сто в глубину. Старый студебеккер Амоса Каллигана где-то
там внизу. Чертов дурак решил проехаться на нем по озеру в начале декабря,
когда лед был еще не совсем крепким. Повезло ему, что хоть сам выбрался.
Им никогда не достать старый студебеккер и даже не увидеть его до тех пор,
пока не затрубит труба Страшного Суда. Самое глубокое место здесь. Здесь и
самые большие рыбины, Хэл. Незачем плыть дальше. Давай-ка посмотрим на
твоего червяка. Наматывай-ка леску.
Пока дядя Уилл насаживал нового червяка из старой жестянки, в которой
хранилась наживка, Хэл зачарованно смотрел в воду, пытаясь разглядеть
старый студебеккер Амоса Каллигана. превратившийся в ржавчину, с
водорослями, выплывающими из открытого окна со стороны водителя, из
которого Амос выпрыгнул в самый последний момент, с водорослями,
увивающими гирляндами рулевое колесо подобно сгнившим кружевам, с
водорослями, свободно свисающими с зеркала заднего обзора и
раскачивающимися туда и сюда как какие-то странные четки. Но он мог видеть
лишь синее, переходящее в черное, и силуэт насаженного дядей Уиллом
ночного червя с крючком во внутренностях, подвешенного в центре мира, в
центре своей собственной, пронизанной солнечными лучами версии реальности.
Хэл задержал дыхание, представив головокружительное видение своего тела,
подвешенного над необъятной бездной, и закрыл ненадолго глаза, дожидаясь,
когда головокружение пройдет. Ему казалось, что он вспомнил, что именно в
тот день он впервые выпил полную банку пива.
...глубочайшую часть Кристального озера... футов сто глубины.
Он прервался на мгновение, глубоко и часто дыша, и посмотрел на
Питера. все еще наблюдавшего за ним с беспокойством.
- Тебе нужна помощь, папочка?
- Через минутку.
Он восстановил дыхание и стал толкать лодку к воде по узкой полосе
песка, оставляя глубокую борозду. Краска отслоилась, но лодка стояла под
крышей и выглядела вполне крепкой.

Когда они выходили на рыбалку с дядей Уиллом, дядя Уилл толкал лодку
к воде, и когда нос был уже на плаву, он вскарабкивался внутрь, хватал
весло, чтобы отталкиваться. И кричал:
- Толкай меня, Хэл... здесь-то ты и заработаешь себе грыжу!
- Передай мне рюкзак, Питер, и подтолкни меня, - сказал Хэл. И,
слегка улыбнувшись, добавил: - Здесь-то ты и заработаешь себе грыжу.
Питер не отвечал на улыбку.
- Я поплыву с тобой, папочка?
- Не сейчас. В другой раз я возьму тебя с собой на рыбалку, но... не
сейчас.
Питер заколебался. Ветер взъерошил его темные волосы, несколько
желтых листов, сухих и съежившихся, описали круги у него за плечами и
приземлились на воду у самого берега, заколыхавшись, как крохотные
лодочки.
- Ты должен обернуть их, - сказал он тихо.
- Что? - Но он понимал, что понимает, что Питер имеет в виду.
- Обернуть тарелки ватой. Приклеить ее лентой. Так чтобы она не
могла... производить этот шум.
Хэл вдруг вспомнил, как Дэзи шла ему навстречу - не шла, а тащилась -
и как совершенно неожиданно ее глаза взорвались потоком крови, промочившим
шерсть на шее и забарабанившим по полу сарая, и как она припала на
передние лапы... и в тихом, дождливом весеннем воздухе он услышал звук,
совсем не приглушенный, а странно отчетливый, доносящийся с чердака дома в
пятидесяти футах от него: Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь!
Он начал истерически кричать, уронив собранные для костра деревяшки.
Он побежал на кухню за дядей Уиллом, который ел яичницу с тостом и не
успел еще даже надеть свои подтяжки.
Она была уже старой собакой, Хэл, - сказал дядя Уилл, и лицо его
выглядело постаревшим и несчастным. Ей было двенадцать лет, а это много
для собаки. Ты не должен расстраиваться, старой Дэзи это бы не
понравилось.
Старая собака, - эхом отозвался ветеринар, но и он выглядел
обеспокоенным, потому что собаки не умирают от взрывоопасных мозговых
кровотечений, даже если им и двенадцать лет. ("Словно кто-то засунул ей в
голову пиротехнический заряд", - услышал Хэл слова ветеринара, обращенный
к дяде Уиллу, копавшему яму позади сарая недалеко от того места, где он
похоронил мать Дэзи в 1950 году. "Я никогда не видел ничего подобного,
Уилл").
Через некоторое время, едва ли не сходя с ума от ужаса, но не в силах
удержаться, он вполз на чердак.
Привет, Хэл, как поживаешь? Обезьяна усмехалась в темном углу. Ее
тарелки были занесены для удара на расстоянии примерно фута одна от
другой. Диванная подушка, которую Хэл поставил между ними, валялась в
другом конце чердака. Что-то, какая-то неведомая сила, отбросило ее так
сильно, что ткань порвалась и набивка вывалилась наружу. Не беспокойся о
Дэзи, - прошептала обезьяна у него в голове, уставившись карими глазами в
голубые глаза Хэла Шелбурна. Не беспокойся о Дэзи, она была старой
собакой, Хэл, даже ветеринар подтвердил это, и кстати, ты видел, как кровь
хлынула у нее из глаз, Хэл? Заведи меня, Хэл. Заведи меня, давай поиграем,
кто там умер, Хэл? Это случайно не ты?
А когда сознание вернулось к нему, он обнаружил, что он словно под
гипнозом ползет к обезьяне. Одну руку он вытянул, чтобы схватить ключ.
Тогда он бросился назад и чуть не упал вниз с чердачной лестницы и,
наверное, упал бы, если бы ход на чердак не был бы таким узким. Тихий
скулящий звук вырвался у него из горла.
Он сидел на лодке и смотрел на Питера.
- Завертывать тарелки бесполезно, - сказал он. - Я уже попробовал
однажды.
Питер нервно посмотрел на рюкзак.
- И что случилось, папочка?
- Ничего такого, о чем мне хотелось бы сейчас рассказывать, - сказал
Хэл, - и ничего такого, чтобы тебе хотелось бы услышать. Подойди и
подтолкни меня.
Питер уперся в лодку, и корма заскрежетала по песку. Хэл оттолкнулся
веслом, и неожиданно чувство тяжести исчезло, и лодка стала двигаться
легко, вновь обретя себя после долгих лет в темном лодочном сарае,
покачиваясь на волнах. Хэл опустил в воду другое весло и защелкнул запор.
- Осторожно, папочка, - сказал Питер.
- На это уйдет не много времени, - пообещал Хэл, но, взглянув на
рюкзак, он засомневался в своих словах.
Он начал грести, сильно подаваясь корпусом вперед. Старая, знакомая
боль в пояснице и между лопатками дала о себе знать. Берег отдалялся.
Фигурка Питера уменьшилась, и он волшебным образом превращался в
восьмилетнего, шестилетнего, четырехлетнего ребенка, стоящего на берегу.
Он заслонял глаза от солнца совсем крохотной, младенческой рукой.

Хэл мельком взглянул на берег, но не стал рассматривать его
внимательно. Прошло почти пятнадцать лет, и если бы он стал всматриваться,
он скорее заметил бы различия, а не сходства и был бы сбит с толку. Солнце
жгло ему шею, и он стал покрываться потом. Он посмотрел на рюкзак, и на
мгновение выбился из ритма греби. Ему показалось... ему показалось, что
рюкзак шевелится. Он начал грести быстрее.
Подул ветер, высушил пот и охладил шею. Лодка приподнялась, и ее нос,
опустившись, выбросил в обе стороны два фонтана брызг. Не стал ли ветер
сильнее, в течение последней минуты или около того? И не кричит ли там
Питер? Да. Но Хэл ничего не мог расслышать за шумом ветра. Это не имеет
значения. Избавиться от обезьяны еще на тридцать лет - или, может быть...
(прошу тебя, Господи, навсегда)
навсегда - вот что имело значение.
Лодка поднялась и опустилась. Он посмотрел налево и увидел небольшие
барашки. Он посмотрел в сторону берега и увидел Охотничий мыс и
разрушенную развалину, которая, должно быть, во времена их с Биллом
детства была лодочным сараем Бердона. Значит, почти уже здесь. Почти над
тем местом, где знаменитый студебеккер Амоса Каллигана провалился под лед
одним давно миновавшим декабрьским днем. Почти над самой глубокой частью
озера.
Питер что-то кричал, кричал и куда-то указывал. Хэл ничего не мог
разобрать. Лодку мотало из стороны в сторону, и по обе стороны от ее
обшарпанного носа возникали облачка мелких капель. Небольшая сияющая
радуга была разорвана облаками. По озеру проносились тени от облаков,
волны стали сильнее, барашки выросли. Его пот высох, и теперь кожу его
покрыли мурашки. Брызги промочили его пиджак. Он сосредоточенно греб,
глядя попеременно то на линию берега, то на рюкзак. Лодка снова поднялась
и на этот раз так высоко, что левое весло сделало гребок в воздухе.
Питер указывал на небо, и его крик был слышен лишь как тоненький,
яркий ручеек звука.
Хэл глянул через плечо.
Волны бесновались. Темно-синее, почти черное озеро было прошито
белыми швами барашков. По воде, по направлению лодки неслась тень, и
что-то в ее очертаниях показалось ему знакомым, так жутко знакомым, что он
взглянул на небо и крик забился у него в окоченевшем горле.
Солнце было скрыто за облаком, разрезавшим его на две горбатых
половинки, на два золотых полумесяца, занесенных для удара. Через просветы
в облаке лился солнечный свет в виде двух ослепительных лучей.
Когда тень от облака накрыла лодку, обезьяньи тарелки, едва
приглушенные рюкзаком, начали звенеть. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, это ты,
Хэл, наконец-то это ты, ты сейчас прямо над самой глубокой частью озера и
настал твой черед, твой черед, твой черед...
Все части берегового пейзажа соединились в знакомый образ. Гниющие
останки студебеккера Амоса Каллигана лежали где-то внизу, в этом месте
водились большие рыбины, это было то самое место.
Быстрым движением Хэл защелкнул весла запорами, наклонился вперед, не
обращая внимания на ужасную качку, и схватил рюкзак. Тарелки выстукивали
свою дикую, языческую музыку. Бока рюкзака словно подчинялись ритму
дьявольского дыхания.
- Здесь, эй, ты! - закричал Хэл. - Прямо здесь!
Он выбросил рюкзак за борт.
Рюкзак быстро пошел ко дну. Мгновение Хэл мог видеть, как он
опускается вниз, и в течение бесконечной секунды он все еще слышал звон
тарелок. И в течение этой секунды ему показалось, что черные воды
просветлели, и он увидел дно ужасной бездны. Там был студебеккер Амоса
Каллигана, и за его осклизлым рулем сидела мать Хэла - оскалившийся
скелет, из пустой глазницы которого выглядывал озерный окунь. Дядя Уилл и
тетя Ида небрежно развалились рядом с ней, и седые волосы тети Иды
медленно поднимались, по мере того, как рюкзак опускался вниз,
переворачиваясь и время от времени испуская несколько серебристых пузырей:
дзынь-дзынь-дзынь-дзынь...
Хэл выдернул весла из запоров и снова опустил их в воду, содрав до
кожи костяшки пальцев ( о, Боже мой, багажник студебеккера Амоса Каллигана
был битком набит мертвыми детьми! Чарли Сильвермен... Джонни Мак-Кэйб...),
и начал разворачивать лодку.
Под ногами у него раздался сухой звук, похожий на пистолетный
выстрел, и неожиданно струя воды забила между досками. Лодка была старой,
разумеется, она слегка усохла, образовалась небольшая течь. Но ее не было,
когда он греб от берега. Он был готов поклясться в этом.
Берег и озеро поменялись местами. Он был теперь обращен спиной к
Питеру. Над головой ужасное обезьяноподобное облако понемногу теряло
очертания. Хэл начал грести. Двадцати секунд ему было достаточно, чтобы
понять, что на карту поставлена его жизнь. Он был средним пловцом, но даже
для великого пловца купание в такой взбесившейся воде оказалось бы
серьезным испытанием.

Еще две доски неожиданно разошлись с тем же самым пистолетным звуком.
Вода полилась в лодку, заливая его ботинки. Он услышал почти незаметные
металлические щелчки и понял, что это звук ломающихся ржавых гвоздей. Один
из запоров с треском отлетел и упал в воду - интересно, когда за ним
последуют уключины?
Ветер теперь дул ему в спину, словно пытаясь замедлить ход лодки али
даже вынести ее на середину озера. Он был охвачен ужасом, но сквозь ужас
пробивалось чувство радостного возбуждения. На этот раз обезьяна исчезла
навсегда. Каким-то образом он знал это наверняка. Что бы ни случилось с
ним, обезьяна уже никогда не вернется, чтобы отбросить тень на жизнь
Дэниса или Питера. Обезьяна скрылась, н теперь она, возможно, лежала на
крыше или капоте студебеккера Амоса Каллигана на дне Кристального озера.
Исчезла навсегда.
Он греб, наклоняясь вперед и откидываясь назад. Вновь раздался
хрустящий треск, и ржавая жестянка из-под наживки поплыла по воде,
поднявшейся до уровня трех дюймов. Раздался еще более громкий треск, и
расколовшееся на две части носовое сиденье поплыло рядом с жестянкой.
Доска оторвалась от левого борта, еще одна, как раз на уровне ватерлинии,
отвалилась от правого. Хэл греб. Вдыхаемый и выдыхаемый воздух, горячий и
сухой, свистел у него в горле. Его гортань распухла от медного привкуса
истощения. Его влажные волосы развевались.
Теперь трещина зазмеилась прямо по дну лодки, скользнула у него между
ног и побежала к корме. Вода хлынула внутрь и вскоре поднялась до
щиколоток, а затем и подобралась к икрам. Он греб, но движение лодки стало
вязким. Он не осмеливался взглянуть назад, чтобы посмотреть, сколько ему
еще остается до берега. Еще одна доска отскочила. Трещина по центру лодки
стала ветвистой, как дерево. Вода затопляла лодку.
Хэл еще быстрее заработал веслами, задыхаясь от нехватки воздуха. Он
сделал один гребок, второй... На третьем гребке с треском отлетели
уключины. Он выронил одно весло и вцепился во второе. Потом он поднялся на
ноги и замолотил ими по воде. Лодка зашаталась и почти перевернулась. Он
упал и сильно ударился о сиденье.
Через несколько мгновений отошло еще несколько досок, сиденье
треснуло, и он очутился в заполняющей лодку воде и был ошарашен тем,
насколько она холодна. Он попытался встать на колени, безнадежно повторяя
про себя: Питер не должен видеть этого, он не должен видеть, как его отец
тонет у него прямо на глазах, ты должен плыть, барахтайся по-собачьи, но
делай, делай что-нибудь...
Раздался еще один оглушительный треск - почти взрыв - и он оказался в
воде и поплыл к берегу так, как ему никогда в жизни еще не доводилось
плыть... и берег оказался удивительно близко. Через минуту он уже стоял по
грудь в воде, не далее пяти ярдов от берега.
Питер бросился к нему с вытянутыми руками, крича, плача и смеясь. Хэл
двинулся к нему и потерял равновесие. Питер, по грудь в воде, тоже
пошатнулся.
Он схватились друг за друга.
Дыхание Хэла прерывалось, и тем не менее он поднял мальчика на руки и
понес его к берегу. Там они оба растянулись на песке, часто и глубоко
дыша.
- Папочка? Ее больше нет? Этой проклятой обезьяны?
- Да, я думаю, ее больше нет. И теперь уже навсегда. Лодка
раскололась. Она прямо... распалась под тобой.
Хэл посмотрел на медленно дрейфующие доски футах в сорока от берега.
Они ничем не напоминали крепко сделанную лодку, которую он вытащил из
сарая.
- Теперь все в порядке, - сказал Хэл, приподнимаясь на локтях. Он
закрыл глаза и позволил солнцу высушить лицо.
- Ты видел облако? - прошептал Питер.
- Да. Но теперь я его не вижу. А ты?
Они посмотрели на небо. Повсюду виднелись крохотные белые облачка, но
большого черного облака нигде не было видно. Оно исчезло.
Хэл помог Питеру подняться.
- Там в доме должны быть полотенца. Пошли. - Но он задержался и
взглянул на сына. - С ума сошел, зачем ты бросился в воду?
Питер серьезно посмотрел на отца.
- Ты был очень храбрым, папочка.
- Ты думаешь? - Мысль о собственной храбрости никогда не приходила
ему в голову. Только страх. Страх был слишком сильным, чтобы разглядеть за
ним что-то еще. Если это что-то еще там вообще существовало. - Пошли,
Питер.
- Что мы скажем мамочке?
- Не знаю, дружище. Мы что-нибудь придумаем.
Он задержался еще на мгновение, глядя на плавающие по воде доски.
Озеро успокоилось, на поверхности была лишь мелкая сверкающая рябь.
Внезапно Хэл подумал об отдыхающих, которых он даже и не знает. Возможно,
мужчина со своим сыном, ловящие большую рыбину. Попалась, папочка! -
вскрикивает мальчик. Давай-ка вытащим ее и посмотрим, - говорит отец, и
вот, из глубины, со свисающими с тарелок водорослями, усмехаясь своей
жуткой, подзадоривающей усмешкой... обезьяна.

Он поежился - но в конце концов все это только могло бы случиться.
- Пошли, - еще раз сказал он Питеру, и они отправились по дорожке
через пылающие октябрьские рощи по направлению к дому.
ИЗ ГАЗЕТЫ "БРИДЖТОН НЬЮС"
24 октября 1980 года
ЗАГАДКА МАССОВОЙ ГИБЕЛИ РЫБЫ
Бетси Мориарти
СОТНИ мертвых рыб, плавающих кверху брюхом, были найдены на
Кристальном озере неподалеку от города Каско в самом конце прошлой недели.
По-видимому, огромное большинство этих рыб погибли в окрестностях
Охотничьего мыса, хотя существующие в озере течения и не позволяют с
точностью определить место гибели рыбы. Среди дохлых рыб были все, обычно
встречающиеся в этой местности сорта - щука, карп, коричневая и радужная
форель. Был даже найден один пресноводный лосось. Официальные лица заявили
о том, что происшедшее остается для них загадкой...
ОСТАВШИЙСЯ В ЖИВЫХ
Рано или поздно в процессе обучения у каждого студента-медика
возникает вопрос. Какой силы травматический шок может вынести пациент?
Разные преподаватели отвечают на этот вопрос по-разному, но, как правило,
ответ всегда сводится к новому вопросу: Насколько сильно пациент стремится
выжить?
26 января.
Два дня прошло с тех пор, как шторм вынес меня на берег. Этим утром я
обошел весь остров. Впрочем, остров - это сильно сказано. Он имеет сто
девяносто шагов в ширину в самом широком месте и двести шестьдесят семь
шагов в длину, от одного конца до другого.
Насколько я мог заметить, здесь нет ничего пригодного для еды.
Меня зовут Ричард Пайн. Это мой дневник. Если меня найдут (когда?), я
достаточно легко смогу его уничтожить. У меня нет недостатка в спичках. В
спичках и в героине. И того и другого навалом. Ни ради того, ни ради
другого не стоило сюда попадать, ха-ха. Итак, я буду писать. Так или
иначе, это поможет скоротать время.
Если уж я собрался рассказать всю правду - а почему бы и нет? Уж
времени-то у меня хватит! - то я должен начать с того, что я, Ричард
Пинцетти, родился в нью-йоркской Маленькой Италии. Мой отец приехал из
Старого Света. Я хотел стать хирургом. Мой отец смеялся, называл меня
сумасшедшим и говорил, чтобы я принес ему еще один стаканчик вина. Он умер
от рака, когда ему было сорок шесть. Я был рад этому.
В школе я играл в футбол. И, черт возьми, я был лучшим футболистом из
всех, кто когда-либо в ней учился. Защитник. Последние два года я играл за
сборную города. Я ненавидел футбол. Но если ты из итальяшек и хочешь
ходить в колледж, спорт - это единственный твой шанс. И я играл и получал
свое спортивное образование.
В колледже, пока мои сверстники получали академическое образование, я
играл в футбол. Будущий медик. Отец умер за шесть недель до моего
окончания. Это было здорово. Неужели вы думаете, что мне хотелось выйти на
сцену для получения диплома и увидеть внизу эту жирную свинью? Как
по-вашему, нужен рыбе зонтик? Я вступил в студенческую организацию. Она
была не из лучших, раз уж туда попал человек с фамилией Пинцетти, но
все-таки это было что-то.
Почему я это пишу? Все это почти забавно. Нет, я беру свои слова
обратно. Это действительно забавно. Великий доктор Пайн, сидящий на скале
в пижамных штанах и футболке, сидящий на острове длиной в один плевок и
пишущий историю своей жизни. Я голоден! Но это неважно. Я буду писать эту
чертову историю, раз мне так хочется. Во всяком случае, это поможет мне не
думать о еде.
Я сменил фамилию на Пайн еще до того, как я пошел в медицинский
колледж. Мать сказала, что я разбиваю ее сердце. О каком сердце шла речь?
На следующий день после того, как старик отправился в могилу, она уже
вертелась вокруг еврея-бакалейщика, живущего в конце квартала. Для
человека, так дорожащего своей фамилией, она чертовски поторопилась
сменить ее на Штейнбруннер.
Хирургия была единственной моей мечтой. Еще со школы. Даже тогда я
надевал перчатки перед каждой игрой и всегда отмачивал руки после. Если
хочешь быть хирургом, надо заботиться о своих руках. Некоторые парни
дразнили меня за это, называли меня цыплячьим дерьмом. Я никогда не дрался
с ними. Игра в футбол и так уже была достаточным риском. Но были и другие
способы. Больше всех мне досаждал Хоу Плоцки, здоровенный, тупой, прыщавый
верзила. У меня было немного денег. Я знал кое-кого, кое с кем поддерживал
отношения. Это необходимо, когда болтаешься по улицам. Любая задница
знает, как умереть. Вопрос в том, как выжить, если вы понимаете, что я
имею ввиду. Ну я и заплатил самому здоровому парню во всей школе, Рикки
Брацци, десять долларов за то, что он заткнул пасть Хоу Плоцки. Я заплачу
тебе по доллару за каждый его зуб, который ты мне принесешь, - сказал я
ему. Рикки принес мне три зуба, завернутых в бумажную салфетку. Он
повредил себе костяшки двух пальцев, пока трудился на Хоу, так что вы
видите, как это могло быть опасно для моих рук.

В медицинском колледже, пока другие сосунки ходили в лохмотьях и
пытались зубрить в промежутках между обслуживанием столиков в кафе,
продажей галстуков и натиранием полов, я жил вполне прилично. Футбольный,
баскетбольный тотализатор, азартные игры. Я поддерживал хорошие отношения
со старыми друзьями. Так что в колледже мне было неплохо.
Но по-настоящему мне повезло, только когда я начал проходить
практику. Я работал в одном из самых больших госпиталей Нью-Йорка. Сначала
это были только рецептурные бланки. Я продавал стопочку из ста бланков
одному из своих друзей, а он подделывал подписи сорока или пятидесяти
врачей по образцам почерка, которые продавал ему тоже я. Парень продавал
бланки на улице по десять-двадцать долларов за штуку. Всегда находилась
масса кретинов, готовых купить их.
Вскоре я обнаружил, как плохо контролируется склад медикаментов.
Никто никогда не знал, сколько лекарств поступает на склад и сколько
уходит с него. Были люди, которые гребли наркотики обеими руками. Но не я.
Я всегда был осторожен. Я никогда не попадал впросак, до тех пор пока не
расслабился и пока удача не изменила мне. Но я еще встану на ноги. Мне
всегда это удавалось.
Пока больше не могу писать. Рука устала, и карандаш затупился. Не
знаю, почему я беспокоюсь. Наверняка кто-нибудь вскоре подберет меня.
27 января.
Лодку отнесло течением прошлой ночью, она затонула в десяти футах от
северной оконечности острова. Где взять трос? Так или иначе дно напоминает
швейцарский сыр после того, как лодка налетела на риф. Я уже забрал с нее
все, что того стоило. Четыре галлона воды. Набор для шитья. Аптечку.
Блокнот, в котором я пишу и который был предназначен для роли судового
журнала. Смех да и только. Где вы слышали о спасательной шлюпке, на
которой не было бы ни грамма ЕДЫ? Последняя запись была сделана 8 августа
1970 года. Да, еще два ножа, один тупой, другой очень острый, и гибрид
ложки с вилкой. Я воспользуюсь ими, когда буду ужинать этим вечером.
Жареная скала. Ха-ха. Ну что ж, по крайней мере я смог заточить карандаш.
Когда я выберусь с этой запачканной птичьим дерьмом скалы, я первым
делом как следует разберусь с транспортной компанией, подам на них в суд.
Только ради этого стоит жить. А я собираюсь жить. Я собираюсь выбраться
отсюда. Так что не заблуждайтесь на этот счет. Я собираюсь выбраться.
(позже)
Когда я составлял свой инвентарный список, я забыл упомянуть о двух
килограммах чистейшего героина, около трехсот пятидесяти тысяч долларов по
нью-йоркским уличным ценам. Здесь он не стоит ни черта. Ну разве это не
забавно? Ха-ха!
28 января.
Ну что ж, я поел, если только можно назвать это едой. На одну из скал
в центре острова уселась чайка. Скалы там столпились в беспорядке, так что
получилось нечто вроде горного хребта, сплошь покрытого птичьим дерьмом. Я
нашел кусок камня, который удобно лег мне в руку, и подобрался к ней
настолько близко, насколько осмелился. Она торчала там на скале и смотрела
на меня своими блестящими черными глазами. Странно, что урчание моего
живота не спугнуло ее.
Я бросил камень так сильно, как только мог, и попал ей в бок. Она
громко вскрикнула и попыталась улететь, но я перебил ей правое крыло. Я
понесся за ней, а она запрыгала от меня. Я видел, как кровь струйкой
стекала по белым перьям. Чертова птица задала мне жару. Когда я оказался
на другой стороне центральной скалы, моя нога застряла между двумя
камнями, и я чуть не сломал себе лодыжку.
Наконец она начала понемногу сдавать, и я настиг ее на восточной
стороне острова. Она пыталась добраться до воды и уплыть. Я схватил ее за
хвост, а она повернула голову и долбанула меня клювом. Тогда я схватил ее
одной рукой за ногу, а второй взялся за ее несчастную шею и свернул ее.
Звук ломающейся шеи доставил мне глубокое удовлетворение. Кушать подано,
сударь. Ха! Ха!
Я отнес ее в свой "лагерь". Но еще до того, как ощипать и выпотрошить
ее, я смазал йодом рваную рану от ее клюва. На птицах чертова уйма
микробов, только инфекции мне сейчас и не хватало.
С чайкой все прошло отлично. Я, к сожалению, не мог приготовить ее.
Ни одной веточки, ни одной волнами прибитой доски на всем острове, да и
лодка затонула. Так что пришлось есть ее сырой. Желудок тотчас же захотел
извергнуть ее. Я посочувствовал ему, но не мог ему этого позволить. Я стал
считать в обратном направлении, до тех пор пока приступ тошноты не прошел.
Это помогает почти всегда.
Можете представить себе, что эта дрянь чуть не сломала мне щиколотку,
да еще и клюнула меня. Если завтра я поймаю еще одну, надо будет ее
помучить. Этой я позволил умереть слишком легко. Даже когда я пишу, я могу
посмотреть вниз и увидеть на песке ее отрезанную голову. Несмотря на то,
что ее черные глаза уже покрылись тусклой пленкой смерти, она словно бы
усмехается мне.

Интересно, у чаек есть хоть какие-нибудь мозги?
Съедобны ли они?
29 января.
Сегодня никакой жратвы. Одна чайка села недалеко от верхушки каменной
глыбы, но улетела, прежде чем я успел "передать ей точный пас вперед",
ха-ха! Начала отрастать борода. Чертовски чешется. Если чайка вернется и я
поймаю ее, вырежу ей глаза, прежде чем прикончить.
Я был классным хирургом, доложу я вам. Они запретили мне
практиковать. Правда, забавно: все они занимаются этим, но превращаются в
таких ханжей, когда кто-нибудь попадется. Знали бы вы, как меня вздрючили.
Я так натерпелся за время своих приключений в роли практиканта, что
наконец открыл свою собственную практику на Парк Авеню. И все это без
помощи богатого папочки или высокого покровителя, как это сделало столько
моих "коллег". Когда практика моя закончилась, мой папаша уже девять лет
лежал на кладбище для бедняков. Мать умерла за год до того, как у меня
отобрали лицензию.
Это было чертовски скверное положение. Я сотрудничал с полудюжиной
фармацевтов с Ист -сайда, с двумя крупными поставщиками лекарств и по
крайней мере с двадцатью другими врачами. Я посылал пациентов к ним, а они
ко мне. Я делал операции и прописывал им необходимые обезболивающие
средства. Не все операции были так уж необходимы, но ни одну из них я не
сделал против воли больного. И никогда у меня не было пациента, который
посмотрел бы на рецептурный бланк и сказал бы: "Мне это не нужно". Ну,
например, я им делал операцию на щитовидной железе в 1970 году, и они
принимали обезболивающие еще в течение пяти или десяти лет, если я им
советовал это. Иногда я так и делал. И вы понимаете, что не я один. Они
могли себе позволить приобрести такую привычку. Ну а иногда пациенту плохо
спалось после небольшого хирургического вмешательства. Или он становился
слегка нервным после приема диетических пилюль. Или либриума. Все это
можно было легко поправить. Раз - и готово! Если бы они не получили это от
меня, они получили бы это от кого-нибудь другого.
Затем налоговая служба наведалась к Лоуэнталю. К этому козлу. Они
пригрозили ему пятью годами, и он им продал полдюжины имен. Они
понаблюдали за мной немного, а когда они завалились, то на мне висело на
срок побольше пяти лет. Там было еще несколько дел, в том числе и
рецептурные бланки, которыми я по старинке продолжал промышлять. Забавно:
мне это было на хрен не нужно, я занимался этим по привычке. Трудно
отвыкнуть от лишней ложечки сахара.
Ну что ж, я кое-кого знал. Я дернул за кое-какие нити. Парочку людей
я бросил на съедение волкам. Ни один из них, впрочем не был мне
симпатичен. Каждый из них, по правде говоря, был порядочным сукиным сыном.
Боже, как я голоден.
30 января.
Чаек сегодня нет. Напоминает таблички на тележках разносчиков.
ПОМИДОРОВ СЕГОДНЯ НЕТ. Я зашел по грудь в воду, сжимая в руке острый нож.
Я простоял под палящим солнцем на одном месте в полной неподвижности
четыре часа. Два раза я думал, что хлопнусь в обморок, но начал считать
наоборот до тех пор, пока не пришел в себя. За все это время я не видел ни
одной рыбины. Ни одной.
31 января.
Убил еще одну чайку, точно так же, как и первую. Был слишком голоден,
чтобы помучить ее, как собирался. Я выпотрошил и съел ее. Потом выдавил из
кишок всю дрянь и съел их. Странно чувствовать, как жизненные силы
возвращаются. А я уж было немного испугался. Когда я лежал в тени
здоровенной центральной скалы, мне показалось, что я слышу голоса. Моя
мать. Мой отец. Моя бывшая жена. А хуже всех тот китаец, который продал
мне героин в Сайгоне. Он шепелявил, может быть, потому, что у него был
частично отрезан язык.
"Ну же, давай", - раздался его голос из пустоты. "Давай, попробуй
самую малость. Ты и думать тогда забудешь про голод. Это замечательная
штука..." Но я никогда не принимал никакой гадости, даже снотворных
таблеток.
Лоуэнталь покончил жизнь самоубийством, я не рассказывал вам об этом?
Этот козел. Он повесился в том, что раньше было его кабинетом. Как мне
кажется, он оказал миру большую услугу.
Я хотел снова стать практикующим врачом. Кое-кто, с кем я
перемолвился словечком, сказал мне, что это можно устроить, но что это
будет стоит очень больших денег. Больше, чем ты можешь себе представить. У
меня в сейфе лежало сорок тысяч долларов. Я решил, что надо попытать
счастья и пустить их в ход. А потом удвоить или утроить сумму.
Я пошел на встречу с Ронни Ханелли. Мы с Ронни играли в колледже в
футбол. Когда его младший брат решил податься в интерны, я помог ему
подыскать местечко. Сам Ронни учился на юриста, ну не смех? В квартале,
где мы вместе росли, мы называли его Ронни-Громила. Он судил все игры с
мячом и клюшкой и хоккей. Если тебе не нравились его свистки, у тебя был
выбор: держать рот на замке или грызть костяшки. Пуэрториканцы звали его
Ронни-Макаронник. Это задевало его. И этот парень пошел в школу, а потом в
юридический колледж и с полпинка сдал свой экзамен на адвоката, и открыл
лавку в нашей окраине, прямо напротив бара. Закрываю глаза и вижу, как он
рассекает по кварталу на своем белом "Континентале". Самый крупный делец в
городе.

Я знал, что у Ронни для меня что-то найдется. "Это опасно", - сказал
он. "Но ты всегда сможешь о себе позаботиться. А если дело выгорит я тебя
познакомлю с двумя парнями, один из них госуполномоченный".
Он назвал мне два имени. Генри Ли Цу, здоровенный китаец и Солом Нго,
вьетнамец. Нго был химиком. За солидный куш он проверял товар китайца.
Китаец время от времени выкидывал номера. Заключались они в том, что
пластиковые пакеты бывали набиты тальком, порошком для чистки раковин,
крахмалом. Ронни сказал, что однажды за свои штучки ему придется
расплатиться жизнью.
1 февраля.
Пролетал самолет. Прямо над островом. Я попытался взобраться на скалу
и подать ему знак. Нога попала в расщелину. В ту самую чертову расщелину,
в которую я угодил в тот день, когда убил свою первую птицу. Я сломал
лодыжку. Двойной перелом. Словно выстрел раздался. Боль была невероятная.
Я вскрикнул и потерял равновесие. Я замахал руками как сумасшедший, но не
удержался, упал, ударился головой и потерял сознание. Я очнулся только в
сумерках. Из раны на голове вытекло немного крови. Лодыжка распухла как
автомобильная шина, и вдобавок я получил серьезный солнечный ожог. Я
подумал, что если солнце посветило бы еще часок, я весь бы пошел
волдырями.
Притащившись сюда, я провел остаток ночи ежась от холода и плача от
боли и досады. Я продезинфицировал рану на голове, прямо над правой
височной долей, и перевязал ее так хорошо, как только мог. Просто
поверхностное повреждение кожи и небольшое сотрясение, мне кажется. Но моя
лодыжка... Тяжелый перелом в двух, а, может быть, и в трех местах.
Как я теперь буду гоняться за птицами?
Наверняка должен быть поисковый самолет, который ищет оставшихся в
живых пассажиров "Калласа". Шторм, возможно, отнес шлюпку на много миль от
того места, где он затонул. Они могут сюда и не добраться.
Боже, как болит лодыжка.
2 февраля.
Я сделал знак на небольшом участке побережья на южной стороне
острова, недалеко от того места, где затонула шлюпка. На это мне
потребовался целый день, несколько раз я делал перерывы и отдыхал в тени.
Но все равно я дважды терял сознание. На глазок я потерял примерно
двадцать пять фунтов веса, в основном от обезвоживания организма. Но зато
сейчас с того места, где я сижу, я могу видеть написанные мной за этот
день буквы. Темные скалы на белом песке образуют ПОМОГИТЕ, каждая буква в
четыре фута высотой. Следующий самолет обязательно заметит меня.
Если только он прилетит, этот следующий самолет.
Нога болит постоянно. Она распухла еще сильнее, и вокруг места
перелома появилось зловещее пятно. Похоже, пятно растет, после тугой
перевязки рубашкой боль немного утихает, но все же она настолько сильна,
что я скорее падаю в обморок, чем засыпаю.
Я начал думать о том, что, возможно, потребуется ампутация.
3 февраля.
Лодыжка распухла еще больше, и пятно продолжает расти. Если
понадобится операция, я думаю, что смогу ее провести. У меня есть спички,
чтобы простерилизовать острый нож, есть иголка и нитки из набора для
шитья. Рубашку я разорву на бинты.
У меня даже есть два кило "обезболивающего", хотя и немного не той
разновидности, которую я обычно прописывал своим больным. Но они бы
принимали его, если б смогли бы достать. Готов держать пари. Все эти
престарелые дамы с синими волосами готовы вдыхать дезодорант, если есть
надежда, что это поможет им взбодриться. Будьте уверены!
4 февраля.
Я решился на ампутацию ноги. Ничего не ел четыре дня. Если я буду
дальше тянуть, то возрастет риск того, что во время операции я потеряю
сознание от голода и шока и истеку кровью. А как бы мне не было скверно, я
все еще хочу жить. Я помню, о чем рассказывал нам Мокридж на занятиях по
анатомии. Старый Моки, так мы его называли. Рано или поздно, - говорил он,
- в процессе обучения у каждого студента-медика возникает вопрос: какой
силы травматический шок может вынести человек? И он щелкал пальцем по
анатомической таблице, указывая на печень, почки, сердце, селезенку,
кишечник. Как правило, джентльмены, - говорил он, - ответ всегда сводится
к новому вопросу: насколько сильно человек стремится выжить?
Я думаю, что смогу провести операцию успешно.
Я действительно так думаю. Полагаю, что я пишу для того, чтобы
оттянуть неизбежное. Но мне пришло в голову, что я не закончил рассказ о
том, как я оказался здесь. Возможно, мне стоит сделать это на случай, если
операция пройдет неудачно. Это займет несколько минут, и я уверен, что еще
будет достаточно светло для операции, тем более что на моих часах только
девять часов девять минут утра. Ха!

Я полетел в Сайгон под видом туриста. Это звучит странно? Напрасно.
Все еще находятся тысячи людей, которые приезжают в эту страну несмотря на
затеянную Никсоном войну. В конце концов, есть же люди, которые ходят
смотреть на обломки разбитых машин и петушиные бои.
Мой китайский друг дал мне товар. Я отвез его к Нго, который заявил,
что это товар очень высокого качества. Он сказал мне, что Ли Цу выкинул
один из своих номеров четыре месяца назад, и что его жена взлетела на
воздух, повернув ключ зажигания своего "Опеля". С тех пор штучки не
повторялись.
Я оставался в Сайгоне в течение трех недель. Я заказал себе место на
туристическом лайнере "Каллас", который должен был отвезти меня в
Сан-Франциско. Первая каюта. Подняться с товаром на борт не составило
никакой проблемы. Нго подкупил двух таможенников, которые лишь бегло
просмотрели мои чемоданы. Товар лежал в пакете, на который они даже и не
взглянули.
"Миновать американскую таможню будет значительно труднее", - сказал
мне Нго. "Но это уже ваши проблемы".
Я не собирался провозить товар через американскую таможню. Ранни
Ханелли нанял ныряльщика, который должен был исполнить одну чертовски
трудную работенку за три тысячи долларов. Я должен был встретиться с ним
(думаю, что это должно было произойти два дня назад) в Сан-Франциско в
ночлежке под названием "Отель Сент-Реджис". План заключался в том, что
товар должен был быть помещен в герметичную банку. К ней был прикреплен
хронометр и пакетик с красной краской. Как раз перед тем, как судно
входило в док, банка должна была быть выброшена за борт.
Я как раз подыскивал поваренка или стюарда, который не отказался бы
от небольшой суммы наличными и который был бы достаточно сообразителен -
или достаточно глуп - чтобы не болтать потом попусту, но "Каллас" затонул.
Не знаю как и не знаю почему. Штормило, но корабль, казалось, вполне
сносно справлялся с качкой. Около восьми часов вечера двадцать третьего
числа где-то под палубой произошел взрыв. Я в это время был в
кают-компании. "Каллас" немедленно начал накреняться на левый борт.
Люди вопили и носились туда и сюда. Бутылки в баре падали с полок и
вдребезги разбивались об пол. С нижней палубы пришел, шатаясь, человек.
Рубашка его сгорела, кожа подрумянилась. По громкоговорителю объявили,
чтобы люди шли к спасательным шлюпкам, к которым они были приписаны во
время инструктажа в начале круиза. Пассажиры продолжали бестолково
носиться. Очень немногие из них побеспокоились о том, чтобы показаться на
инструктаже. Я же не просто показался, я пришел рано, чтобы быть в первом
ряду и все видеть. Я всегда уделяю самое пристальное внимание тому, что
непосредственно касается моей шкуры.
Я спустился в свою каюту, взял пакеты с героином и положил каждый из
них в отдельный карман. Затем я направился к спасательной шлюпке 8. Пока я
поднимался по лестнице на главную палубу, раздалось еще два взрыва и судно
накренилось еще сильнее.
Наверху царил хаос. Я увидел, как мимо меня пробежала отчаянно
визжащая женщина с ребенком на руках, набирая скорость на скользкой,
опрокидывающейся палубе. Она ударилась о перила и вылетела за борт. Я
видел, как она сделала в воздухе два сальто и начала делать третье, но в
этот момент я потерял ее из виду.
Человек в белой одежде повара, с ужасно обожженным лицом и руками,
натыкался то на один то на другой предмет и кричал: "ПОМОГИТЕ МНЕ! Я
НИЧЕГО НЕ ВИЖУ! ПОМОГИТЕ! Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ!"
Паника была почти всеобщей: она передалась от пассажиров команде, как
заразная болезнь. Надо еще отметить, что время, прошедшее от первого
взрыва до момента полного затопления "Калласа" составляло едва ли около
двадцати минут. Вокруг некоторых спасательных шлюпок сгрудились толпы
визжащих пассажиров, а некоторые были абсолютно свободны. Моя,
расположенная на накренившемся борту, была почти пуста. Рядом с ней не
было никого, кроме меня и простого моряка с угреватым мертвенно-бледным
лицом.
"Давай спустим это чертово корыто на воду", - сказал он, бешено
вращая глазами. "Проклятая мыльница идет прямо на дно".
Механизм для спуска спасательной шлюпки достаточно прост, но со своей
бестолковой нервозностью он умудрился запутать спусковые канаты со своей
стороны. Лодка пролетела вниз шесть футов и повисла, причем нос оказался
двумя футами ниже, чем корма.
Я шел ему на помощь, когда он начал вопить. Ему удалось распутать
узел, но одновременно его рука попала в блок. Жужжащая веревка дымилась на
его ладони, сдирая кожу, и через мгновение он оказался за бортом.
Я бросил вниз веревочную лестницу, быстро спустился к ней и отцепил
лодку от провисших канатов. Затем я стал грести, когда-то я делал это ради
удовольствия во время пребывания на дачах друзей, а сейчас я делал это
ради спасения своей жизни. Я знал, что если мне не удастся отплыть
достаточно далеко от места, где затонет "Каллас", то он утащит меня за
собой.

Через пять минут он ушел под воду. Мне не удалось полностью выплыть
из зоны образования воронки. Мне пришлось бешено грести, чтобы хотя бы
оставаться на одном месте. "Каллас" затонул очень быстро. За перила на
носу корабля все еще цеплялись какие-то люди и жутко вопили. Они были
похожи на стадо обезьян.
Шторм усилился. Я потерял одно весло, но сумел сохранить второе. Ту
ночь я провел как в бреду. Сначала я вычерпывал воду, а потом хватал весло
и бешено греб до тех пор, пока нос не зарывался в очередную волну.
Перед восходом двадцать четвертого числа волны стали нарастать у меня
за спиной. Лодка ринулась вперед. Это было кошмарно, но в то же время
радостно возбуждало. Внезапно доски затрещали у меня под ногами, но прежде
чем лодка затонула, ее выбросило на эту спасительную груду скал. Я даже не
знаю, где я, абсолютно никаких идей на этот счет. Я не очень-то силен в
навигации, ха-ха!
Но я знаю, что я должен делать. Это последний выход, но, думаю, мне
удастся проскочить. Разве не удавалось мне это всегда? Сейчас творят такие
чудеса с протезами. Так что я неплохо проживу и с одной ногой.
Время узнать, так ли я хорош, как мне кажется. Удачи тебе, парень.
5 февраля.
Сделал.
Больше всего меня беспокоила боль. Я могу переносить боль, но мне
казалось, что в моем ослабленном состоянии сочетание голода и боли
заставит меня потерять сознание, прежде чем я успею закончить.
Но героин очень помог.
Я открыл один из пакетов и втянул носом две здоровенных щепотки,
высыпанные на плоский камень. Сначала правая ноздря, потом левая. Я словно
вдохнул в себя восхитительный холод, от которого онемело все тело с головы
до ног. Я вдохнул героин сразу же после того, как закончил запись в
дневнике. Это было в девять сорок пять. В следующий раз, когда я посмотрел
на часы, тень уже сдвинулась, и я оказался частично на солнце. Было
двенадцать сорок пять. Я отрубился. Никогда не думал, что это так
прекрасно. Не могу понять, почему я так презирал это раньше. Боль, ужас,
страдания... все исчезло, осталось лишь спокойное блаженное состояние.
В этом состоянии я и проводил операцию.
Боль все-таки была, особенно, в самом начале операции. Но я смотрел
на нее как бы со стороны, словно это была чужая боль. Она беспокоила меня,
но в то же время и интересовала. Можете понять это? Если вы когда-нибудь
принимали сильный аналог морфина, возможно и можете. Он не просто снимает
боль. Он меняет сознание. Ясность, спокойствие. Я понимаю, почему люди
садятся на него, хотя "садиться" - это, пожалуй, слишком сильно сказано
теми, кто никогда, разумеется, не пробовал, что это такое.
Примерно на середине боль стала возвращаться ко мне. Я был близок к
обмороку. Я с тоской посмотрел на открытый пакет с белым порошком, но
усилием воли заставил себя отвернуться. Если я приму еще, я наверняка
истеку кровью, как если бы я потерял сознание. Начал считать наоборот от
сотни.
Потеря крови могла сыграть критическую роль. Как хирург, я прекрасно
это понимал. Ни одной лишней капли не должно было быть пролито. Если у
пациента начинается кровотечение во время операции в госпитале, вы можете
восполнить потерю крови. У меня такой возможности не было. То, что было
потеряно - а к концу операции песок у меня под ногой был черным - могло
быть возобновлено за счет внутренних ресурсов организма. У меня не было
никакого оборудования, никаких инструментов.
Я начал операцию ровно в двенадцать сорок пять. Закончил в час
пятьдесят, и немедленно принял новую дозу героина, гораздо больше, чем
предыдущая. Я погрузился в туманный мир, где не было боли, и пробыл там
почти до пяти часов. Когда я очнулся, солнце приближалось к горизонту,
расстилая передо мной золотую дорожку на голубой воде. Я никогда не видел
ничего более красивого... вся боль была лишь платой за это мгновение.
Через час я принял еще немного, чтобы в полной мере насладиться закатом.
После того как стемнело я...
Я...
Подождите. Говорил ли я вам о том, что ничего не ел в течение четырех
дней? И что единственной вещью, которая могла помочь мне восстановить
иссякающие жизненные силы, было мое собственное тело? Более того, не
повторял ли я вам снова и снова, что выживание зависит от нашей решимости
выжить? Отчаянной решимости? Я не буду оправдываться тем, что на моем
месте вы бы сделали то же самое. Во-первых, вы, скорее всего, не хирург.
Даже если вы примерно знаете, как проводится ампутация, вы могли бы
выполнить ее так скверно, что вскоре бы все равно умерли от потери крови.
И даже если бы вы пережили операцию и травматический шок, мысль об этом
никогда не пришла бы в вашу забитую предрассудками голову. Неважно. Никто
об этом не узнает. Последним моим делом на этом острове, перед тем как я
его покину, будет уничтожение этого дневника.

Я был очень осторожен.
Я помыл ее тщательно, перед тем как съесть.
7 февраля.
Культя сильно болела, время от времени боль становилась почти
невыносимой. Но, по-моему, подкожный зуд, свидетельствующий о начале
выздоровления, был еще хуже. Я вспоминал в тот день всех своих пациентов,
которые лопотали мне, что не могут выносить ужасный, неотскребаемый зуд
заштопанной плоти. А я улыбался и говорил им, что завтра им будет лучше,
думая про себя, какими же хныкалками, слизняками, неблагодарными
маменькиными сынками они оказались. Теперь я понимаю их. Несколько раз я
почти уже собирался содрать повязку с культи и начать скрести ее, впиваясь
пальцами в мягкую сырую плоть, раздирая корки, выпуская кровь на песок.
Все, что угодно, все, что угодно, лишь бы отделаться от этого невыносимого
зуда.
В такие минуты я считал наоборот начиная с сотни и нюхал героин.
Не знаю, сколько я всего принял, но почти все время после операции я
был словно одеревеневшим. Подавляет голод. Я едва ли знаю о том, что я
вообще могу есть. Слабое, отдаленное урчание в животе, и это все. Можно
легко не обращать на него внимания. Однако, этого делать нельзя. В героине
нет калорий. Я проверял свой запас энергии, ползая с места на место. Он
иссякает.
Боже, я надеюсь, нет, но... может понадобиться еще одна операция.
(позже)
Еще один самолет пролетел над островом. Слишком высоко, чтобы от него
мог быть какой-то толк. Все, что я мог видеть, это оставляемый им след. И
тем не менее я махал. Махал и кричал ему. Когда он улетел, я заплакал.
Уже стемнело, и ничего не видно вокруг. Еда. Я начал думать о всякой
еде. Чесночный хлеб. Улитки. Омар. Сочные бараньи ребра. Первосортные
яблоки. Жареный цыпленок. Огромный кусок торта и тарелка домашнего
ванильного мороженого. Семга, копченая ветчина с ананасом. Колечки лука.
Луковый соус с жареной картошкой охлажденный чай долгими долгими глотками
французское жаркое пальчики оближешь.
Сто, девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь, девяносто
шесть, девяносто пять, девяносто четыре...
БожеБожеБоже...
8 февраля
Еще одна чайка села на скалу сегодня. Жирная, огромная. Я сидел в
тени скалы, на месте, которое я называю своим лагерем, положив на камень
свою культю. Как только я увидел чайку, у меня тотчас же выделилась слюна,
как у собаки Павлова. Я сидел и пускал слюнки, как маленький ребенок. Как
маленький ребенок.
Я подобрал достаточно большой и удобно легший в руку кусок скалы и
начал ползти к ней. У меня почти не было надежды. Но я должен был
попытаться. Если я поймаю ее, то с такой наглой и жирной птицей я смогу
отсрочить вторую операцию на неопределенно долгое время. Я пополз. Моя
культя билась о камни, и боль от ударов отдавалась во всем теле. Я ждал,
когда же она улетит.
Она не улетала. Она важно расхаживала туда и сюда, выпятив грудь, как
какой-нибудь генерал авиации, делающий смотр войскам. Время от времени она
поглядывала на меня своими маленькими отвратительными глазками, и я
застывал в неподвижности и начинал считать наоборот, до тех пор пока она
вновь не начинала расхаживать. Каждый раз, когда она взмахивала крыльями,
я леденел. У меня продолжали течь слюни. Я ничего не мог с собой поделать.
Как маленький ребенок.
Не знаю, как долго я подкрадывался к ней. Час? Два? И чем ближе я
подкрадывался, тем сильнее билось мое сердце и тем соблазнительнее
выглядела чайка. Мне даже показалось, что она дразнит меня, и когда я
приближусь к ней на расстояние броска, она улетит. Руки и ноги начали
дрожать. Во рту пересохло. Культя адски болела. Мне показалось, что у меня
начались ломки. Но так быстро? Ведь я принимал героин меньше недели!
Не имеет значения. Я нуждаюсь в нем. И там еще много осталось, много.
Если мне надо будет позднее пройти курс лечения, когда я вернусь в Штаты,
я выберу лучшую клинику в Калифорнии и сделаю это с улыбкой. Так что
сейчас это не проблема, не так ли?
Когда я приблизился на расстояние броска, я не стал швырять камень. У
меня появилась болезненная уверенность в том, что я промахнусь. Надо было
подобраться поближе. И я продолжал ползти с камнем в руках, запрокинув
голову, и пот стекал ручьями с моего изнуренного тела. Зубы у меня начали
гнить, говорил ли я вам об этом? Если бы я был суеверным человеком, я бы
решил, что это потому, что я съел...
Я снова остановился. Теперь я подобрался к ней ближе, чем к любой из
предыдущих чаек. Но я все никак не мог решиться. Я сжимал камень так, что
пальцы мои начали болеть, но не мог швырнуть его. Потому что я совершенно
точно знал, что ждет меня, если я промахнусь.

Плевать, если я использую весь товар! Я ускользну от них. Я буду
кататься как сыр в масле всю свою оставшуюся жизнь! Долгую, долгую жизнь!
Я думаю, я бы подобрался с камнем прямо к ней, если бы она наконец не
снялась со скалы. Я бы подполз и придушил бы ее. Но она расправила крылья
и взлетела. Я закричал, вскочил на колени и бросил камень со всей силой,
на которую был способен. И я попал!
Птица издала придушенный вскрик и свалилась на другой стороне скалы.
Бормоча и смеясь, уже не предохраняя свою культю от ударов, я вполз на
вершину и стал спускаться с другой стороны. Я потерял равновесие и
ударился головой. Я не заметил этого тогда, несмотря на то что заработал
приличную шишку. Все, о чем я мог думать тогда, была птица, и как я подбил
ее. Фантастический успех, попал прямо в крыло!
Она ковыляла к берегу, волоча за собой сломанное крыло. Брюшко было
все в крови. Я полз за ней так быстро, как только мог, но она двигалась
быстрее меня. Гонка калек! Ха! Ха! Я поймал бы ее - дистанция между нами
сокращалась - если бы не руки. Они могут мне снова понадобиться. Но
несмотря на все предосторожности, когда мы достигли берега, ладони были
изранены. Кроме того я разбил часы об острый угол скалы.
Чайка шлепнулась в воду, омерзительно крича, и я попытался схватить
ее. В руке у меня оказалась горстка хвостовых перьев. Потом я упал,
наглотался воды и чуть не захлебнулся.
Я пополз дальше. Я даже попытался плыть за ней. Повязка слетела с
культи. Я начал тонуть. Мне едва удалось выбраться на берег, дрожа от
изнеможения, обезумев от боли, плача, крича и проклиная чертову птицу. Она
болталась на воде еще довольно долго, все дальше и дальше отплывая от
берега. Кажется, я даже начал умолять ее вернуться. Но в тот момент, когда
она доплыла до рифа, она, по-моему, была уже мертва.
Это несправедливо.
У меня ушел почти час на то, чтобы вернуться к лагерю. Я принял
большую дозу героина, но даже и после этого я был чертовски зол на чайку.
Если мне не суждено было поймать ее, зачем же было меня так дразнить?
Почему она просто не улетела?
9 февраля.
Я ампутировал свою левую ногу и перевязал культю брюками. В течение
всей операции я пускал слюни. Пускал слюни. Точно так же, как когда я
увидел чайку. Безнадежно пускал слюни. Но я заставил себя подождать до
вечера. Я считал в обратном направлении начиная со ста.. двадцать или
тридцать раз! Ха! Ха!
И тогда...
Я постоянно повторял себе: холодное жареное мясо. Холодное жареное
мясо. Холодное жареное мясо.
11 февраля (?)
Дождь последние два дня. И сильный ветер. Мне удалось отодвинуть
несколько глыб от центральной скалы, так что образовалась нора, в которую
я мог залезть. Нашел маленького паука. Сжал его между пальцами, прежде чем
он успел убежать, и съел. Очень вкусный. Сочный. Подумал, что глыбы надо
мной могут свалиться прямо мне на голову. Ну и пусть.
Переждал шторм в каменной норе. Может быть, дождь шел и три дня, а не
два. А может и один. Но мне показалось, что за это время дважды успело
стемнеть. Мне нравится отрубаться. Не чувствуешь ни боли, ни зуда. Я знаю,
что выживу. Не может быть, чтобы человек пережил такое напрасно.
Когда я был ребенком я ходил в церковь, где служил
коротышка-священник, любивший распространяться об аде и смертных грехах.
Это был его настоящий конек. Нельзя искупить смертный грех, - такова была
его точка зрения. Мне он приснился прошлой ночью. Отец Хэйли в черной
рясе, с усиками под носом. Он угрожающе тряс пальцем и говорил: "Тебе
должно быть стыдно, Ричард Пинцетти... смертный грех... ты проклят,
мальчик... проклят навеки..."
Я захохотал над ним. Если это не ад, то что же тогда ад? И
единственный смертный грех - это когда ты сдаешься.
Половину времени я провожу под героином. В оставшееся время я
чувствую зуд и боль в культях, которая еще усиливается от сырости.
Но я не сдамся. Клянусь. Ни за что не сдамся. Не может быть, чтобы
все это было зря.
12 февраля.
Снова выглянуло солнце, прекрасный день. Надеюсь, что сейчас мои
дружки отмораживают себе задницы.
Этот день был удачным для меня, удачным, насколько это вообще
возможно на этом острове. Лихорадка, которой я страдал во время плохой
погоды, похоже, спала. Я чувствовал себя слабым и дрожал, когда я выполз
из своего убежища, но полежав на горячем песке два или три часа, я вновь
почувствовал себя почти человеком.

Дополз до южной части острова и нашел там несколько прибитых штормом
деревяшек, в том числе и несколько досок от моей спасательной шлюпки.
Некоторые из них были покрыты водорослями. Я отскреб их и съел. Мерзость
ужасная. Вроде того, как ешь синтетическую занавеску. Но этим днем я
чувствовал себя значительно лучше.
Я вытащил все деревяшки на берег, как можно дальше от воды, чтобы они
просушились. У меня же до сих пор сохранилась банка с неотсыревающими
спичками. Я разведу сигнальный костер, на тот случай, если меня будут
искать. Если нет, то на нем я смогу приготовить пищу. А сейчас я собираюсь
поспать.
13 февраля.
Нашел краба. Убил его и поджарил на небольшом костре. Этим вечером я
почти поверил в Бога.
14 фев
Только этим утром заметил, что штормом смыло большинство камней,
составлявших мой призыв о помощи. Но шторм закончился... три дня назад?
Неужели я все это время был так одурманен? Надо разобраться с этим,
снизить дозу. Что если корабль пройдет мимо, когда я буду в отрубе?
Я заново выложил буквы, но это отняло у меня целый день, и сейчас я
чувствую себя изнуренным. Искал крабов в том месте, где поймал
предыдущего, но ничего не нашел. Порезал руки о камни, из которых
составлял буквы, но тут же продезинфицировал раны йодом, несмотря на всю
свою усталость. Я должен заботиться о своих руках. Должен, несмотря ни на
что.
15 фев
Чайка села на верхушку скалы. Улетела раньше, чем я подкрался на
расстояние броска. Я мысленно отправил ее в ад, где она будет вечно
выклевывать глаза отца Хэйли.
Ха! Ха!
Ха! Ха!
Ха
17 фев (?)
Отнял правую ногу до колена, но потерял много крови.
Боль нарастает, несмотря на героин. Человек пожиже давно бы умер от
травматического шока. Позвольте мне ответить вопросом на вопрос: насколько
сильно пациент стремится выжить? Насколько сильно пациент хочет жить?
Руки дрожат. Если они подведут меня, со мной покончено. Они не имеют
права подвести меня. Никакого права. Я заботился о них всю свою жизнь.
Холил их. Так что пусть лучше и не пытаются. Или им придется пожалеть об
этом.
По крайней мере я не голоден. Одна из досок, оставшихся от шлюпки,
треснула посередине. Один конец получился острым. Я насадил на него... У
меня текли слюни, но я заставил себя подождать. А затем начал думать о...
мясе, которое мы жарили большими кусками на решетке. У Уилла Хаммерсмита
на Лонг Айленде был участок с решеткой, на которой можно было зажарить
целую свинью. Мы сидели на веранде в сумерках с доверху наполненными
стаканами в руках и разговаривали о хирургии, о гольфе или о чем-нибудь
другом. И ветерок доносил до нас сладкий запах жареной свинины. Сладкий
запах жареной свинины, черт возьми.
Фев (?)
Отнял другую ногу у колена. Весь день клонит в сон. "Доктор, эта
операция была необходима?" Хаха. Руки трясутся, как у старика. Ненавижу
их. Кровь под ногтями. Сволочи. Помнишь этот муляж в медицинском колледже
с прозрачным желудком? Я чувствую себя, как он. Но только я не хочу ничего
рассматривать. Ни так ни этак. Помню, старина Дом обычно говорил там.
Приближался к вам на углу улицы, пританцовывая в своем клубном пиджаке. И
вы спрашивали: ну что, Дом, как у тебя с ней все прошло? И Дом отвечал: ни
так ни этак. Старина Дом. Надо мне было остаться в своем квартале, среди
старых дружков.
Но я уверен, что при правильном лечении и с хорошими протезами я буду
как новенький. Я смогу вернуться сюда и рассказать людям: "Вот. Где это.
Случилось".
Хахаха!
23 февраля (?)
Нашел дохлую рыбу. Гнилую и вонючую. Съел ее тем не менее. Хотелось
сблевать, но я не позволил себе. Я выживу. Закаты так прекрасны.
Февраль
Не могу решиться, но должен это сделать. Но как я смогу остановить
кровь из бедренной артерии? На этом уровне она огромна, как туннель.

Должен это сделать. Любым способом. Я пометил линию надреза на бедре,
эта часть еще достаточно мясиста. Я провел линию вот этим самым
карандашом.
Хорошо бы слюни перестали течь.
Фе
Ты... заслуживаешь... перерыв... сегодня... скорооо... встанешь и
пойдешь... в "Макдональдс"... две отбивных... соус... салат... соленые
огурцы... лук... на... булочке... с кунжутными семенами...
Ля... ляля... трааляля...
Февр
Посмотрел сегодня на свое отражение в воде. Обтянутый кожей череп.
Интересно, сошел ли я с ума? Должно быть. Я превратился в монстра, в
урода. Ниже паха ничего не осталось. Голова, прикрепленная к туловищу,
которое тащится по песку на локтях. Настоящий урод. Краб. Краб в отрубе.
Кстати, не так ли они себя сами теперь называют? Эй парень я несчастный
краб не дашь ли мне цент.
Хахахаха
Говорят, что человек - это то, что он ест. Ну что ж, если так, то я
НИСКОЛЬКО НЕ ИЗМЕНИЛСЯ! Боже мой травматический шок травматический шок
НИКАКОГО ТРАВМАТИЧЕСКОГО ШОКА НЕ СУЩЕСТВУЕТ
ХА
Фе/40?
Видел во сне своего отца. Когда он напивался, то не мог выговорить ни
слова по-английски. Впрочем, ему и нечего было выговаривать. Чертов мудак.
Я так был рад уйти из твоего дома папочка ты чертов мудак. Я знал, что
сделаю это. И я ушел от тебя, так ведь? Ушел на руках.
Но им уже больше нечего отрезать. Вчера я отрезал уши.
левая рука моет правую и пусть твоя левая рука не знает о том что
делает правая раз два три четыре пять вышел зайчик погулять
хахаха.
Какая разница. одна рука или другая. мясо хорошее хорошая еда спасибо
тебе Боже ты добр к нам всегда.
у пальцев вкус пальцев ничего особенного
ПОЛЕ БОЯ
- Мистер Реншо?
Голос портье остановил Реншо на полпути к лифту. Он обернулся,
переложил сумку из одной руки в другую. Во внутреннем кармане пиджака
похрустывал тяжелый конверт, набитый двадцати- и пятидесятидолларовыми
купюрами. Он прекрасно поработал, и Организация хорошо расплатилась с ним,
хотя, как всегда, вычла в свою пользу двадцать процентов комиссионных.
Теперь Реншо хотел только принять душ, выпить джину с тоником и лечь в
постель.
- В чем дело?
- Вам посылка. Распишитесь, пожалуйста.
Реншо вздохнул, задумчиво посмотрел на коробку, к которой был
приклеен листок бумаги; на нем угловатым почерком с обратным наклоном
написаны его фамилия и адрес. Почерк показался Реншо знакомым. Он потряс
коробку, которая стояла на столе. отделанном под мрамор. Внутри что-то еле
слышно звякнуло.
- Хотите, чтобы ее принесли вам попозже, мистер Реншо?
- Нет, я возьму посылку сам.
Коробка около полуметра в длину, держать такую под мышкой неудобно.
Он поставил ее на покрытый великолепным ковром пол лифта и повернул ключ в
специальной скважине над рядом обычных кнопок. - Реншо жил в роскошной
квартире на крыше небоскреба. Лифт плавно и бесшумно пошел вверх. Он
закрыл глаза и прокрутил на темном экране своей памяти последнюю "работу".
Сначала, как всегда, позвонил Кэл Бэйтс:
- Джонни, ты свободен?
Реншо - очень хороший и надежный специалист, свободен всего два раза
в год, минимальная такса - 10 тысяч долларов; клиенты платят деньги за
безошибочный инстинкт хищника. Ведь Джон Реншо - хищник, генетика и
окружающая среда великолепно запрограммировали его убивать, самому
оставаться в живых и снова убивать.
После звонка Бэйтса Реншо нашел в своем почтовом ящике светло-желтый
конверт с фамилией, адресом и фотографией. Он все запомнил, сжег конверт
со всем содержимым и выбросил пепел в мусоропровод.
В тот раз на фотографии было бледное лицо какого-то Ганса Морриса,
бизнесмена из Майами, владельца и основателя "Компании Морриса по
производству игрушек". Этот тип кому-то мешал, человек, которому он мешал,
обратился к Организации, она в лице Кэла Бэйтса поговорила с Джоном Реншо.

БА-БАХ. На похороны просим являться без цветов.
Двери кабины лифта открылись, он поднял посылку, вышел, открыл
квартиру. Начало четвертого, просторная гостиная залита апрельским
солнцем. Реншо несколько секунд постоял в его лучах, положил коробку на
столик у двери, бросил на нее конверт с деньгами, ослабил узел галстука и
вышел на террасу.
Там было холодно, пронизывающий ветер обжег его через тонкое пальто.
Но Реншо все же на минуту задержался, разглядывая город, как полководец
захваченную страну. По улицам, как жуки, ползут автомобили. Очень далеко,
почти невидный в золотой предвечерней дымке, сверкал мост через залив,
похожий на причудившийся безумцу мираж. На востоке, за роскошными жилыми
небоскребами, еле видны набитые людишками грязные трущобы, над которыми
возвышается лес телевизионных антенн из нержавейки. Нет, здесь, наверху,
жить лучше, чем там, на помойке.
Он вернулся в квартиру, задвинул за собой дверь и направился в ванную
понежиться под горячим душем.
Через сорок минут он присел с бокалом в руке и не торопясь стал
разглядывать коробку. За это время тень накрыла половину темно-красного
ковра. Лучшая часть дня закончилась, наступил вечер.
В посылке бомба.
Разумеется, ее там нет, но вести себя надо так, как будто в посылке
бомба. Он делает так всегда, именно поэтому прекрасно себя чувствует, не
страдает отсутствием аппетита, а вот многие другие отправились на небеса,
в тамошнюю биржу безработных.
Если это бомба, то без часового механизма - никакого тиканья из
коробки не доносится. С виду обычная коробка, но с каким-то секретом. Но
вообще-то сейчас пользуются пластиковой взрывчаткой. Поспокойнее штука,
чем все эти часовые пружины.
Реншо посмотрел на почтовый штемпель: Майами, 15 апреля. Отправлено
пять дней назад. Бомба с часовым механизмом уже бы взорвалась в сейфе
отеля.
Значит, посылка отправлена из Майами. Его фамилия и адрес написаны
этим угловатым почерком с обратным наклоном. На столе у бледного
бизнесмена стояла фотография в рамке. На ней старая карга в платке, сама
бледнее этого Ганса Морриса. Наискосок, через нижнюю часть фотографии тем
же почерком надпись: "Привет от мамочки, лучшего поставщика идей твоей
фирмы". Это что еще за идейка, мамочка? Набор "Убей сам"?
Он сосредоточился и, сцепив руки, не шевелясь, разглядывал посылку.
Лишние вопросы, например - откуда близкие Морриса узнали его адрес? - не
волновали Реншо. Позже он задаст их Бэйтсу. Сейчас это неважно.
Неожиданно и как бы рассеянно он достал из бумажника маленький
пластмассовый календарь, засунул его под веревку, которой была обвязана
коричневая бумага, и клейкую ленту - скотч отошел. Он немного подождал,
наклонился, понюхал. Ничего, кроме картона, бумаги и веревки. Он походил
вокруг столика, легко присел на корточки, проделал все с самого начала.
Серые расплывчатые щупальца сумерек вползли в комнату.
Веревка более не придерживала бумагу, которая отошла с одной стороны,
- там виднелся зеленый металлический ящичек с петлями. Реншо достал
перочинный нож, перерезал веревку - оберточная бумага упала на столик.
Зеленый металлический ящичек с черными клеймами. На нем белыми
трафаретными буквами написано: "Вьетнамский сундучок американского солдата
Джо.". И чуть пониже: "Двадцать пехотинцев, десять вертолетов, два
пулеметчика с пулеметами "браунинг", два солдата с базуками, два санитара,
четыре "джипа". Внизу, в углу: "Компания Морриса по производству игрушек",
Майами, Флорида.
Реншо протянул руку и отдернул ее - в сундучке что-то зашевелилось.
Он встал, не торопясь пересек комнату, направляясь в сторону кухни и
холла, включил свет.
"Вьетнамский сундучок" раскачивался, оберточная бумага скрипела под
ним. Неожиданно он перевернулся и с глухим стуком упал на ковер. Крышка на
петлях приоткрылась сантиметров на пять.
Крошечные пехотинцы - ростом сантиметра по четыре - начали вползать
через щель. Реншо, не мигая, наблюдал за ними, не пытаясь разумом
объяснить невозможность происходящего. Он только прикидывал, какая
опасность угрожает ему и что надо сделать, чтобы выжить.
Пехотинцы были в полевой армейской форме, касках, с вещевыми мешками,
за плечами миниатюрные карабины. Двое посмотрели через комнату на Реншо.
Глаза у них были не больше карандашных точек.
Пять, десять, двенадцать, вот и все двадцать. Один из них
жестикулировал, отдавая приказы остальным. Те построились вдоль щели,
принялись толкать крышку - щель расширилась.
Реншо взял с дивана большую подушку и пошел к сундучку. Командир
обернулся, махнул рукой. Пехотинцы взяли карабины наизготовку, раздались
негромкие хлюпающие звуки, и Реншо внезапно почувствовал что-то вроде
пчелиных укусов.

Тогда он бросил подушку, пехотинцы попадали, от удара крышка сундучка
распахнулась. Оттуда, жужжа, как стрекозы, вылетели миниатюрные вертолеты,
раскрашенные в маскировочный зеленый цвет, как для войны в джунглях.
Негромкое "пах! пах! пах!" донеслось до Реншо, он тут же увидел в
дверных проемах вертолетов крошечные вспышки пулеметных очередей и
почувствовал, как будто кто-то начал колоть его иголками в живот, правую
руку, шею. Он быстро протянул руку, схватил один из вертолетов, резкая
боль ударила по пальцам, брызнула кровь - вращающиеся лопасти наискось
разрубили ему пальцы до кости. Ранивший его вертолет упал на ковер и лежал
неподвижно. Остальные отлетели подальше и принялись кружить вокруг, как
слепни.
Реншо закричал от неожиданной боли в ноге. Один пехотинец стоял на
его ботинке и бил Реншо штыком в щиколотку. На него смотрело крошечное
задыхающееся и ухмыляющееся лицо.
Реншо ударил его ногой, маленькое тельце перелетело через комнату и
разбилось о стену - крови не было, осталось лишь липкое пятно.
Раздался негромкий кашляющий взрыв - жуткая боль пронзила бедро. Из
сундучка вылез пехотинец с базукой - из ее дула лениво поднимался дымок.
Реншо посмотрел на свою ногу и увидел в брюках черную дымящуюся дыру
размером с монету в двадцать пять центов. На теле был ожог.
Он повернулся и через холл побежал в спальню. Рядом с его щекой
прожужжал вертолет, выпустил короткую пулеметную очередь и полетел прочь.
Под рукой у Реншо лежал револьвер "магнум-44", из которого в чем
угодно можно сделать дыру, хоть два кулака просовывай. Он схватил
револьвер двумя руками, повернулся и ясно понял, что стрелять придется по
летающей мишени не больше электрической лампочки.
На него зашли два вертолета. Сидя на постели, Реншо выстрелил, и от
одного вертолета ничего не осталось. Двумя меньше, думал он, прицелился по
второй... нажал на спусковой крючок...
Черт подери! Проклятая машинка дернулась!
Вертолет неожиданно пошел на него по дуге, лопасти винтов вращались с
огромной скоростью. Реншо успел заметить пулеметчика, стрелявшего точными
короткими очередями, и бросился на пол.
Мерзавец целился в глаза!
Прижавшись спиной к дальней стене, Реншо поднял револьвер, но
вертолет уже удалился. Казалось, он на мгновение застыл в воздухе, нырнул
вниз, признавая преимущество огневой мощи Реншо, и улетел в сторону
гостиной.
Реншо поднялся, наступил на раненую ногу, сморщился от боли. Из раны
обильно текла кровь. Ничего удивительного, мрачно подумал он. Много ли на
свете людей, в кого попадали из базуки, а они остались в живых?
Сняв с подушки наволочку, он разорвал ее, сделал повязку, перевязал
ногу, взял с комода зеркало для бритья, подошел к двери, ведущей в холл.
Встав на колени, Реншо поставил зеркало углом и посмотрел в него.
Они разбили лагерь у сундучка. Крошечные солдатики сновали взад и
вперед, устанавливали палатки, деловито разъезжали на малюсеньких -
высотой сантиметров шесть - "джипах". Над солдатом, которого Реншо ударил
ногой, склонился санитар. Оставшиеся восемь вертолетов охраняли лагерь,
барражируя на высоте кофейного столика.
Неожиданно они заметили зеркальце. Трое пехотинцев открыли огонь с
колена. Через несколько секунд оно разлетелось на четыре куска.
Ну ладно, погодите.
Реншо взял с комода тяжелую красного дерева коробку для разных
мелочей, которую Линда подарила ему на рождество, взвесил ее в руке,
подошел к двери, резко открыл ее и с размаху швырнул коробку - так
бейсболист бросает мяч. Коробка сбила пехотинцев, как кегли, один "джип"
перевернулся два раза. Стоя в дверях, Реншо выстрелил, попал в солдата.
Но несколько пехотинцев пришли в себя: одни как на стрельбище вели
стрельбу с колена, другие попрятались, остальные отступили в сундучок.
Реншо показалось, что пчелы жалят его в ноги и грудь, но не выше.
Может, расстояние слишком большое, но это не имеет значения - он не
собирается отступать и сейчас разберется с ними.
Он выстрелил еще раз - мимо. Черт их подери, какие они маленькие! Но
следующим выстрелом уничтожил еще одного пехотинца.
Яростно жужжа, на него летели вертолеты, крошечные пульки попадали
ему в лицо, выше и ниже глаз. Реншо расстрелял еще два вертолета. От
режущей боли ему застилало глаза.
Оставшиеся шесть вертолетов разделились на два звена и начали
удаляться. Рукавом он вытер кровь с лица, приготовился открыть огонь, но
остановился. Пехотинцы, укрывшись в сундучке, что-то оттуда вытаскивали.
Похоже...
Последовала ослепительная вспышка желтого огня, и слева от Реншо из
стены дождем полетели дерево и штукатурка.
...Ракетная установка!
Он выстрелил по ней, промахнулся, повернулся, добежал до ванной в
конце коридора и заперся там. Посмотрев в зеркало, увидел обезумевшего в
сражении индейца с дикими перепуганными глазами. Лицо индейца было в
потеках красной краски, которая текла из крошечных, как перчинки, дырочек.

Со щеки свисает лоскут кожи, как будто борозду пропахали.
Я проигрываю сражение!
Дрожащей рукой он провел по волосам. От входной двери, телефона и
второго аппарата в кухне они его отрезали. У них есть эта чертова ракетная
установка - прямое попадание, и ему башку оторвет.
Про установку даже на коробке написано не было!
Он глубоко вздохнул и неожиданно хрипло выдохнул - из двери вылетел
кусок обгоревшего дерева величиной с кулак. Маленькие языки пламени лизали
рваные края дыры. Он увидел яркую вспышку - они пустили еще одну ракету. В
ванную полетели обломки, горящие щепки упали на коврик. Реншо затоптал их
- через дыру влетели два вертолета. С яростным жужжанием они посылали ему
в грудь пулеметные очереди.
С протяжным гневным стоном он сбил один из них рукой - на ладони
вырос частокол порезов. Отчаяние подсказало выход - на второй Реншо
накинул тяжелое махровое полотенце и, когда тот упал на пол, растоптал
его. реншо тяжело и хрипло дышал, кровь заливала ему один глаз, он вытер
ее рукой.
Вот так, черт подери, вот так! Теперь они призадумаются!
Похоже, они действительно призадумались. Минут пятнадцать все было
спокойно. Реншо присел на край ванны и принялся лихорадочно размышлять:
должен же быть выход из этого тупика? Обязательно. Обойти бы их с фланга.
Он резко повернулся, посмотрел на маленькое окошко над ванной. Есть
выход из этой ловушки, конечно, есть.
Его взгляд упал на баллончик сжиженного газа для зажигалки, стоявший
в аптечке. Реншо протянул за ним руку - сзади послышалось шуршание -
быстро развернулся, вскинул "магнум"... Но под дверь всего лишь просунули
клочок бумаги. А ведь щель настолько узкая, мрачно подумал Реншо, что даже
ОНИ не пролезут.
Крошечными буковками на клочке бумаги было написано одно слово:
Сдавайся
Реншо угрюмо улыбнулся, положил баллон с жидкостью в нагрудный
карман, взял с аптечки огрызок карандаша, написал на клочке ответ: "ЧЕРТА
С ДВА" и подсунул бумажку под дверь.
Ему мгновенно ответили ослепляющим ракетным огнем - Реншо отскочил от
двери. Ракеты по дуге влетали через дыру в двери и взрывались, попадали в
стену, облицованную бело-голубой плиткой, превращая ее в миниатюрный
лунный пейзаж. Реншо прикрыл рукой глаза - шрапнелью полетела штукатурка,
прожигая ему рубашку на спине.
Когда обстрел закончился, Реншо залез на ванну и открыл окошко. На
него смотрели холодные звезды. За маленьким окошком узкий карниз, но
сейчас не было времени об этом думать.
Он высунулся в окошко, и холодный воздух резко, как рукой, ударил его
по израненному лицу и шее. Реншо посмотрел вниз: сорок этажей. С такой
высоты улица казалась не шире полотна детской железной дороги. Яркие
мигающие огни города сверкали внизу сумасшедшим блеском, как рассыпанные
драгоценные камни.
С обманчивой ловкостью гимнаста Реншо бросил свое тело вверх и встал
коленями на нижнюю часть рамы. Если сейчас хоть один из этих
слепней-вертолетиков влетит в ванную через дыру и хоть раз выстрелит ему в
задницу, он с криком полетит вниз.
Ничего подобного не произошло.
Он извернулся, просунул в окошко ногу... Мгновение позже Реншо стоял
на карнизе. Стараясь не думать об ужасающей пропасти под ногами, о том,
что будет, если хоть один вертолет вылетит вслед за ним, Реншо двигался к
углу здания.
Осталось четыре метра... Три... Ну вот дошел. Он остановился,
прижавшись грудью к грубой поверхности стены, раскинув по ней руки, ощущая
баллон в нагрудном кармане и придающий уверенность вес "магнума" за
поясом.
Теперь надо обогнуть этот проклятый угол.
Он осторожно поставил за угол одну ногу и перенес на нее вес тела.
Теперь острый как бритва угол здания врезался ему в грудь и живот. Боже
мой, пришла ему в голову безумная мысль, я и не знал, что они так высоко
залетают.
Его левая нога соскользнула с карниза.
В течение жуткой бесконечной секунды он покачивался над бездной,
отчаянно размахивая правой рукой, чтобы удержать равновесие, а в следующее
мгновение обхватил здание с двух сторон, обнял, как любимую женщину,
прижавшись лицом к его острому углу, судорожно дыша.
Мало-помалу он перетащил за угол и левую ногу.
До террасы оставалось метров девять.
Еле дыша, он добрался до нее. Дважды ему приходилось останавливаться
- резкие порывы ветра грозили сбросить его с карниза.
Наконец он схватился руками за железные перила, украшенные
орнаментом.

Реншо бесшумно залез на террасу, через стеклянную дверь заглянул в
гостиную. Он подобрался к ним сзади, как и хотел.
Четыре пехотинца и вертолет охраняли сундучок. Наверное, остальные с
ракетной установкой расположились перед дверью в ванную.
Так. Резко, как полицейские в кино- и телефильмах, ворваться в
гостиную, уничтожить тех, что у сундучка, выскочить из квартиры и быстро
на такси в аэропорт. Оттуда в Майами, там найти поставщика идей - мамочку
Морриса. Реншо подумал, что, возможно, сожжет ей физиономию из огнемета.
Это было бы идеально справедливым решением.
Он снял рубашку, оторвал длинный лоскут от рукава, бросил остальное и
откусил пластмассовый носик от баллона с жидкостью для зажигалки. Один
конец лоскута засунул в баллон, вытащил и засунул туда другой, оставив
снаружи сантиметров двенадцать смоченной жидкостью ткани.
Реншо достал зажигалку, глубоко вздохнул, чирикнул колесиком, поджег
лоскут, с треском отодвинул стеклянную дверь и бросился внутрь.
Роняя капли жидкого пламени на ковер, Реншо бежал через гостиную.
Вертолет сразу же пошел на него, как камикадзе. Реншо сбил его рукой, не
обратив внимания на резкую боль, распространившуюся по руке, - вращающиеся
лопасти разрубили ее.
Крошечные пехотинцы бросились в сундучок.
Все остальное произошло мгновенно.
Реншо швырнул газовый баллон, превратившийся в огненный шар,
мгновенно повернулся и бросился к входной двери.
Он так и не успел понять, что произошло.
Раздался грохот, как будто стальной сейф скинули с большой высоты.
Только этот грохот отозвался по всему зданию, и оно задрожало, как
камертон.
Дверь его роскошной квартиры сорвало с петель, и она вдребезги
разбилась о дальнюю стену.
Держась за руки, мужчина и женщина шли внизу по улице. Они посмотрели
наверх и как раз увидели огромную белую вспышку, словно сразу зажглась
сотня прожекторов.
- Кто-то сжег пробки, - предположил мужчина. - Наверное...
- Что это? - спросила его спутница.
Какая-то тряпка медленно и лениво падала рядом с ними. Мужчина
протянул руку, поймал ее:
- Господи, мужская рубашка, вся в крови и в маленьких дырочках.
- Мне это не нравится, - занервничала женщина. - Поймай такси, Раф.
Если что-нибудь случилось, придется разговаривать с полицией, а я не
должна быть сейчас с тобой.
- Разумеется.
Он огляделся, увидел такси, свистнул. Тормозные огни машины
загорелись - мужчина и его спутница побежали к такси.
Они не видели, как у них за спиной, рядом с обрывками рубашки Джона
Реншо, приземлился листочек бумаги, на котором угловатым с обратным
наклоном почерком было написано:
ЭЙ, ДЕТИШКИ! ТОЛЬКО В ЭТОМ ВЬЕТНАМСКОМ СУНДУЧКЕ!
(Выпуск скоро прекращается)
1 ракетная установка
20 ракет "Твистер" класса "земля-воздух"
1 термоядерный заряд, уменьшенный до масштаба набора.
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НИКОМУ НЕ ПОДАВАЛ РУКИ
За окном был морозный вечер, часы пробили восемь, и вскоре мы все
перебрались в библиотеку, прихватив с собой бокалы, которые Стивенс не
забывал вовремя наполнять. Довольно долго тишину нарушали только треск
огня в камине, отдаленное постукивание бильярдных шаров да вой ветра. Но в
доме номер 249В было тепло.
Помнится, справа от меня в тот вечер сидел Дэвид Адли, а слева Эмлин
Маккэррон - однажды он нас напугал рассказом о женщине, разродившейся в
немыслимых обстоятельствах. Против меня сидел Йохансон с "Уолл-стрит
мэгэзин" на коленях.
Вошел Стивенс и вручил Джорджу Грегсону ненадписанный пакет. Стивенс
- идеальный дворецкий, невзирая на заметный бруклинский акцент (или
благодаря ему), и главное его достоинство состоит в том, что он всегда
безошибочно угадывает, кому передать послание, если адресат не указан.
Джордж взял пакет и какое-то время неподвижно сидел в своем высоком
кресле с подголовником, глядя на огонь в камине, где при желании можно
было бы зажарить здорового бычка. Я видел, как в его глазах что-то
промелькнуло, когда взгляд его упал на афоризм, выбитый на каменном
цоколе: СЕКРЕТ В РАССКАЗЕ, А НЕ В РАССКАЗЧИКЕ.
Он разорвал пакет своими старческими дрожащими пальцами и швырнул
содержимое в огонь. Вспыхнула яркая радуга, которая вызвала у
присутствующих легкое оживление. Я обернулся к Стивенсу, стоявшему в тени
у двери. Руки сложены за спиной, лицо бесстрастно.

Внезапно молчание нарушил скрипучий, немного ворчливый голос Джорджа,
и мы все вздрогнули. Во всяком случае за себя ручаюсь.
- Однажды я был свидетелем того, как в этой темноте убили человека, -
сказал Джордж Грегсон, - хотя никакой суд не вынес бы убийце
обвинительного приговора. Кончилось, однако, тем, что он сам себя осудил и
сам привел приговор в исполнение.
Установилась пауза, пока он разжигал трубку. Его морщинистое лицо
окутал голубоватый дым; спичку он загасил замедленным движением ревматика.
Он бросил спичку на горячий пепел, оставшийся после сожженного пакета, и
проследил за тем, как она обуглилась. Под кустистыми седоватыми бровями
прятались цепкие синие глаза, выражавшие сейчас задумчивость. Крупный нос
крючком, узкие жесткие губы, втянутая в плечи голова.
- Не дразните нас, Джордж, - проворчал Питер Эндрюс. - Рассказывайте.
- Расскажу. Наберитесь терпения.
Мы ждали, пока он вполне не удовлетворился тем, как раскурена трубка.
Уложив в глубокую чашечку из корня верескового дерева аккуратный слой
угольков, Джордж сложил на коленях подрагивающие руки и начал:
- Так вот. Мне восемьдесят пять лет, а то, что я собираюсь вам
рассказать, случилось, когда мне было двадцать или около того. Если быть
точным, в 1919-м. Я как раз вернулся с Большой Войны. Пятью месяцами ранее
умерла моя невеста от инфлюэнцы. Ей едва исполнилось девятнадцать. Боюсь,
что спиртному и картам я тогда уделял чрезмерное внимание. Видите ли, она
ждала меня два года, и не проходило недели, чтобы я не получил от нее
письма. Да, я загулял и потерял чувство меры; может быть, вы скорее меня
поймете, узнав, что я тогда не имел никакой опоры ни в семье, ни в вере -
из окопов, знаете, догматы христианства выглядят в несколько комическом
свете. Зато не покривив душой, могу сказать, что настоящие друзья, которые
были со мной в дни испытаний, не оставляли меня одного. Их у меня было
пятьдесят три (многие ли похвастаются таким числом?): пятьдесят две карты
в колоде да бутылка виски "Катти Сарк". Между прочим, поселился я в этих
самых апартаментах на Бреннан-стрит. Правда, стоили они тогда несравнимо
дешевле и лекарств на полке было куда меньше. А вот времени я здесь
проводил, пожалуй, столько же - в доме номер 249в и тогда легко было
составить компанию для покера.
Тут его перебил Дэвид Адли, и, хотя на губах его играла улыбка,
вопрос прозвучал со всей серьезностью:
- А что Стивенс? Он уже служил у вас, Джордж?
Грегсон повернулся к дворецкому:
- Стивенс, вы служили мне тогда, или это был ваш отец?
Ответ сопровождался отдаленным подобием улыбки:
- Я полагаю, шестьдесят пять лет назад этим человеком мог быть мой
дед, сэр.
- Во всяком случае место вы получили по наследству, - философски
изрек Адли.
- Как вам будет угодно, - вежливо откликнулся Стивенс.
- Я вот сейчас вспоминаю его, - снова заговорил Джордж, - и, знаете,
Стивенс, вы поразительно похожи на вашего... вы сказали деда?
- Именно так, сэр.
- Если бы вас поставить рядом, я бы, пожалуй, затруднился сказать,
кто есть кто... впрочем, этого уже не проверишь, не так ли?
- Да, сэр.
- Ну так вот, я сидел в ломберной - вон за той дверью - и раскладывал
пасьянс, когда увидел Генри Брауэра... в первый и последний раз. Нас уже
было четверо, готовых сесть за покер; мы ждали пятого. И тут Джейсон
Дэвидсон сообщает мне, что Джордж Оксли, наш пятый партнер, сломал ногу и
лежит в гипсе, подвешенный к дурацкому блоку. Увы, подумал я, видимо, игра
сегодня не состоится. Впереди долгий вечер, и нечем отвлечься от печальных
мыслей, остается только раскладывать пасьянс и глушить себя слоновьими
дозами виски. Как вдруг из дальнего угла раздался спокойный приветливый
голос:
- Джентльмены, речь, кажется, идет о покере. Я с удовольствием
составлю вам компанию, если вы, конечно, не возражаете.
До этого момента гость сидел, зарывшись в газету "Уорлд", поэтому я
впервые мог разглядеть его. Я увидел молодого человека со старым лицом...
вы понимаете, о чем я? После смерти Розали на моем лице появились точно
такие же отметины, только их было гораздо меньше. Молодому человеку, судя
по его шевелюре, было не больше двадцати восьми, но опыт успел наложить
отпечаток на его лицо, в глазах же, очень темных, залегла даже не печаль,
а какая-то затравленность. У него была приятная наружность - короткие
подстриженные усики, темно-русые волосы. Верхняя пуговица воротничка
элегантного коричневого костюма была расстегнута.
- Меня зовут Генри Брауэр, - отрекомендовался он.
Дэвидсон тотчас бросился к нему с протянутой рукой, от радости он,
кажется, готов был силой схватить покоившуюся на коленях ладонь молодого
человека. И тут произошло странное: Брауэр выронил газету и резко поднял
вверх обе руки, так что они оказались вне досягаемости. На его лице был
написан ужас.

Дэвидсон остановился в замешательстве, скорее смущенный, чем
рассерженный. Ему самому было двадцать два. Господи, какие же мы были...
телята.
- Прошу прощения, - со всей серьезностью сказал Брауэр, - но я
никогда не пожимаю руки!
Дэвидсон захлопал ресницами:
- Никогда? Как странно. Но отчего же?
Вы уже поняли, что он был настоящий теленок. Брауэр попытался
объяснить ему как можно доходчивее, с открытой (хотя и страдальческой)
улыбкой:
- Я только что из Бомбея. Удивительное место... толпы, грязь...
эпидемии, болезни. На городских стенах охорашиваются стервятники. Я|
пробыл там два года в торговой миссии, и наша западная традиция
обмениваться рукопожатием стала вызывать у меня священный ужас. Я отдаю
себе отчет в том, что поступаю глупо и невежливо, но ничего не могу с
собой поделать. И если вы не будете столь великодушны, что расстанетесь со
мной без обиды в сердце...
- С одним условием, - улыбнулся Дэвидсон.
- Каким же?
- Вы сядете за игровой стол и пригубите виски моего друга Джорджа, а
я пока схожу за Бейкером, Френчем и Джеком Уайлденом.
Брауэр учтиво кивнул и отложил в сторону газету. Дэвидсон круто
развернулся и бросился за остальными партнерами. Мы с Брауэром пересели за
стол, покрытый зеленым сукном, я предложил ему выпить, он вежливо
отказался и сам заказал бутылку. В этом я усмотрел новое свидетельство его
странной фобии и промолчал. Я знавал людей, чей страх перед микробами и
заразными болезнями был сродни брауэровскому, если не сильнее. Вероятно,
вам тоже известны подобные случаи.
Мы покивали в знак согласия, а Джордж продолжал:
- Как здесь хорошо, - задумчиво произнес Брауэр. - С тех пор, как я
оставил службу в Индии, я избегал общества. Негоже человеку быть одному. Я
полагаю, даже для самых независимых самоизоляция есть худшая из пыток!
Он сказал это с каким-то особым нажимом; я молча согласился. Что
такое настоящее одиночество, я хорошо почувствовал в окопах, ночью. Еще
острее - после смерти Розали. Я начинал проникаться симпатией к Брауэру,
несмотря на столь откровенную эксцентричность.
- Бомбей, наверно, удивительный город, - заметил я.
- Удивительный... и отвратительный. С нашей точки зрения, многое в
тамошней жизни просто не укладывается в голове. Например, их реакция на
автомобили: дети шарахаются от них в сторону, а затем бегут за ними
несколько кварталов. Самолет в глазах местных жителей - сверхъестественное
чудовище. То, что мы воспринимаем с абсолютным спокойствием или с оттенком
самодовольства, для них чудо; но, скажу вам честно, с таким же ужасом я
впервые смотрел на уличного бродягу, проглотившего пачку стальных иголок и
вытаскивавшего их одну за другой из открытых язв на кончиках пальцев. А
для них это в порядке вещей.
- Как знать, - продолжил он с некоторой торжественностью, - возможно,
этим двум культурам суждено было не смешиваться, но существовать
обособленно, каждой со своими чудесами. Проглоти вы или я пакет с
иголками, и нам не избежать медленной и мучительной смерти. А что касается
автомобилей... - он умолк с отрешенным выражением лица.
Я собирался что-то сказать, но тут появился Стивенс-старший с
бутылкой шотландского виски для Брауэра, а за ним Дэвидсон и остальные.
Прежде чем рекомендовать своих приятелей, Дэвидсон обратился к
Брауэру:
- Генри, я их предупредил о вашей маленькой причуде, так что можете
ни о чем не беспокоиться. Позвольте вам представить: Даррел Бейкер... этот
суровый мужчина с бородой - Эндрю Френч... и, наконец, Джек Уайлден.
Джорджа Грегсона вы уже знаете.
Брауэр с учтивой улыбкой поклонился каждому, что как бы заменяло
рукопожатие. Тут же были распечатаны три колоды карт, деньги обменены на
фишки, и игра началась.
Мы играли шесть часов кряду. Я сорвал около двухсот долларов; Бейкер
игрок довольно слабый, оставил долларов восемьсот и глазом не моргнул (его
отец владел тремя самыми крупными обувными фабриками в Новой Англии);
Френч с Уайлденом поделили, примерно поровну, остальные шесть сотен.
Дэвидсон оказался в небольшом плюсе, а Брауэр в таком же минусе, но для
последнего остаться почти что при своих было равносильно подвигу: ему весь
вечер фатально не шла карта. Он одинаково свободно чувствовал себя как в
традиционной игре с пятью картами на руках, так и в новомодном варианте с
семью картами, и, по-моему, он несколько раз сорвал банк на чистом блефе,
на который сам я скорее всего не отважился бы.
Я обратил внимание: пил он изрядно, к последней сдаче почти усидел в
одиночку бутылку виски, но язык у него не заплетался, играл он безошибочно
и при этом был постоянно начеку, если чьи-то пальцы вдруг оказывались в
опасной от него близости. В случае выигрыша он не забирал банк, пока все
до последней фишки не были разменены на наличность или если кто-то по
рассеянности не делал вовремя ставку. Один раз Дэвидсон поставил свой
стакан рядом с его локтем, и Брауэр, отпрянув, едва не расплескал
собственный. Бейкер удивленно поднял брови, но Дэвидсон разрядил
обстановку.

Перед этим Джек Уайлден заявил, что ему предстоит неблизкая дорога в
Олбани и что хорошо бы ограничиться последним кругом. Круг заканчивался на
Френче, который объявил, что сдает по семь.
Я помню эту самую последнюю сдачу так же отчетливо, как свое имя; а
спроси вы меня, с кем я вчера обедал и что подавали, я ведь, пожалуй, не
отвечу. Вот они, парадоксы возраста. Впрочем, будь вы тогда на моем месте,
вы бы тоже не забыли.
Мне сдали две червы в закрытую и одну в открытую. Про Уайлдена и
Френча ничего не скажу, у Дэвидсона же был туз червей, а у Брауэра десятка
пик. Дэвидсон прошел двумя долларами - пять был потолок, - и все получили
еще по одной открытой карте. Я прикупил к трем червям четвертую, Брауэр -
валета пик к десятке. Дэвидсону досталась тройка, и, хотя, это вряд ли
поправило его дела, он добавил еще три доллара. "Последняя игра, - весело
сказал он. - Не скупитесь, мальчики! Завтра мне предстоит угощать одну
даму!"
Нагадай мне кто-нибудь, что эта фраза будет преследовать меня всю мою
жизнь, я бы не поверил.
Френч в третий раз сдал по одной в открытую. Мне для цвета ничего не
пришло, а вот Бейкер, главный неудачник, составил пару - кажется, королей.
Брауэр получил двойку бубен, которая была ему как-то ни к чему. Бейкер со
своей парой поставил пять долларов, максимум, Дэвид не задумываясь
поставил еще пять. Остальные поддержали, и Френч в последний раз сдал в
открытую. Я прикупил короля червей и оказался с цветом. Бейкер взял к
своей паре третьего короля. Дэвидсон увидел второго туза, и глаза у него
заблестели. Брауэру досталась трефовая дама, и почему он сразу не вышел из
игры, я, убей меня Бог, понять не мог: казалось, в очередной раз за этот
вечер он оказался ни с чем.
Ставки резко возросли. Бейкер дал пять, Дэвидсон пять добавил, Брауэр
доставил десять. Со словами: "Ну, с моей парой мне здесь делать нечего", -
Джек Уайлден сбросил карты. Я поставил десять и еще пять. Бейкер доставил
и накинул столько же.
Я не стану утомлять вас скучными подробностями. Замечу лишь, что
каждый мог трижды пройтись по максимуму, и все мы - Бейкер, Дэвидсон и я -
воспользовались этим правом. Брауэр - тот всякий раз просто доставлял,
выждав паузу, когда все уберут руки от денег. А денег уже собралось немало
- двести с чем-то. И тогда Френч раздал по последней, в закрытую.
Воцарилось молчание, пока все смотрели свои карты, хотя мне-то
смотреть было не на что, у меня уже была комбинация и, судя по общему
раскладу, сильная. Бейкер поставил пять, Дэвидсон увеличил, и мы все
поглядели на Брауэра. Тот давно снял галстук и расстегнул вторую пуговицу,
к щекам прихлынула кровь от выпитого виски, но он оставался все таким же
невозмутимым. "Десять... и еще пять", - сказал он.
Я даже сморгнул от удивления: я не сомневался, что он скинет. Ну а с
моими картами я, конечно, должен был играть на выигрыш, поэтому я
приплюсовал еще пять долларов. Мы торговались без ограничений, и банк рос
как на дрожжах. Я остановился первым, довольный уже тем, что, по-видимому,
накажу кого-то с фулем. За мной последовал Бейкер, уже кидавший
подозрительные взгляды на Дэвидсона с его парой тузов, то на Брауэра с его
загадочным пшиком. Как уже говорилось, Бейкер был слабый игрок, но его
хватало на то, чтобы учуять в воздухе опасность.
Дэвидсон и Брауэр поднимали ставки еще раз по десять, если не больше.
Мы с Бейкером вынужденно отвечали - слишком много было поставлено. Фишки у
всех кончились, и поверх груды пластмассовых кругляшек росла гора бумажных
денег.
- Ну ладно, - сказал Дэвидсон после того, как Брауэр в очередной раз
поднял банк, - пожалуй, я раскроюсь. Если это блеф, Генри, то он вам
вполне удался. Но я должен вас проверить, да и Джеку предстоит дальняя
дорога. - С этими словами он бросил пять долларов и повторил: -
Раскроемся.
Не знаю, как другие, а я почувствовал облегчение, не имевшее, кстати,
никакого отношения к выложенной сумме. Игра пошла на выживание, и если мы
с Бейкером могли себе позволить проиграть, то для Дэвидсона это был вопрос
жизни. Он не вылезал из долгов, имея источником дохода скромное
наследство, оставленное ему тетушкой. Ну а Брауэр - был ли ему такой
проигрыш по средствам? Не забывайте, джентльмены, на кону стояло свыше
тысячи долларов.
Джордж умолк. Его трубка погасла.
- А дальше? - весь подался вперед Адли. - Не дразните нас, Джордж.
Видите, мы ерзаем от нетерпения. Огорошьте нас, Джордж. Видите, мы ерзаем
от нетерпения. Огорошьте нас неожиданным финалом или успокойте.
- Немного выдержки, мой друг, - невозмутимо отвечал Джордж. Он
чиркнул спичкой о подошву туфли и принялся раскуривать трубку. Мы
напряженно ждали, храня молчание. За окном подвывал ветер.

Но вот все уладилось, трубка задымила, и Джордж продолжал:
- Как вам известно, правила покера гласят: тот, кто предлагает
открыться, первым показывает карты. Но Бейкер не мог больше выносить
напряжения, он перевернул одну из своих карт, лежавших лицом вниз, и все
увидели королевское каре.
- У меня меньше, - сказал я. - Цвет.
- Тогда банк мой, - обратился к Бейкеру Дэвидсон и перевернул две
карты. У него оказалось каре на тузах. - Отлично сыграно, господа.
И он начал сгребать гору денег.
- Подождите! - остановил его Брауэр. Он не взял Дэвидсона за руку,
как мог бы поступить любой из нас, но и одного этого слова было
достаточно. Дэвидсон замер с отвисшей челюстью - у него словно
атрофировались лицевые мускулы. А Брауэр перевернул все три карты, и
обнаружился... флеш-рояль, от восьмерки до дамы. - Я думаю, это будет
старше вашего каре.
Дэвидсон покраснел, потом побледнел.
- Да, - неуверенно выдавил он из себя, словно такая
последовательность комбинаций была ему в новинку. - Да, старше.
Я дорого бы дал, чтобы узнать, чем был вызван последовавший затем
жест Дэвидсона. Он ведь отлично знал, что Брауэр терпеть не мог, когда к
нему прикасаются; тому было множество свидетельств за этот вечер. Может,
Дэвидсон запамятовал, уж очень ему хотелось показать Брауэру (и всем нам),
что даже такой проигрыш ему по карману и он способен перенести удар столь
сокрушительной силы как истинный джентльмен. Я уже говорил вам, что он был
этакий теленок, так что жест был вполне в его характере. Но не забудем:
если теленка раздразнить, он может и боднуть. Не убьет, конечно, и кишки
не выпустит, но одним-двумя швами можно поплатиться. Такой поступок тоже
был бы в характере Дэвидсона.
Да, я дорого бы дал, чтобы узнать причину... но в конце концов
главное - результат.
Когда Дэвидсон убрал руки от банка, Брауэр потянулся за деньгами. На
лице Дэвидсона вдруг изобразилось живейшее расположение, он схватил руку
Брауэра и крепко сжал ее со словами: "Великолепно сыграно, Генри, просто
великолепно. Я первый раз вижу..."
Раздался пронзительный, какой-то женский визг, прозвучавший особенно
жутко в тишине ломберной комнаты; Брауэр выдернул кисть и отшатнулся. Стол
едва не опрокинулся, фишки и вся наличность полетела в разные стороны.
Мы все окаменели. Брауэр, пошатываясь, сделал несколько шагов, держа
перед собой вытянутую руку, точно леди Макбет в мужском варианте. Он был
белый как саван, в глазах непередаваемый ужас. Мне стало страшно; ни до,
ни после не испытывал я такого страха, даже когда получил телеграмму о
смерти Розали.
Он начал стонать. Звук шел словно из гулкий бездны, леденящий звук,
почти нечеловеческий. Помнится, я подумал: "Да ведь он сумасшедший!" И тут
же понес какую-то околесицу: "Ключ, я оставил ключ зажигания включенным...
Господи, я не хотел!" И он кинулся к лестнице, что вела в главный холл.
Я первым пришел в себя. Встал рывком из кресла и бросился за ним
следом, а Бейкер, Уайлден и Дэвидсон так и не пошевелились; они напоминали
высеченные из камня статуи инков, охраняющие сокровища племени.
Парадная дверь еще раскачивалась на петлях, я выбежал на улицу и
сразу увидел Брауэра, стоявшего на обочине и тщетно пытавшегося поймать
такси. Завидев меня, он горестно охнул, и я уже не знал, жалеть ли мне его
или изумляться.
- Подождите! - крикнул я. - Примите мои извинения за Дэвидсона, хотя,
уверен, он сделал это не нарочно. Но если в результате вы вынуждены
покинуть нас, что ж, не смею вас задерживать. Но сначала вы должны забрать
свой выигрыш, деньги немалые.
- Мне не следовало сюда приходить, - простонал он. - Ноги сами
понесли меня к людям, и вот... вот чем...
Я безотчетно потянулся к нему - естественное движение человека,
желающего помочь несчастному, - Брауэр же отпрянул и возопил:
- Не прикасайтесь ко мне! Мало вам одного? Боже, лучше бы я умер!
Вдруг его лихорадочный взгляд остановился на бродячем псе с
ввалившимися боками и шелудивой драной шерстью. Свесив язык, пес трусил на
трех лапах по другой стороне безлюдной в этот ранний час улицы - наверное,
высматривал мусорный бак, чтобы перевернуть его и порыться в отбросах.
- Вот и я так же, - в задумчивости сказал Брауэр как бы самому себе.
- Всеми избегаемый, обреченный на одиночество, осмеливающийся выйти на
улицу лишь после того, как все запрутся в своих домах. Пария!
- Послушайте, - сказал я более жестким тоном, не желая выслушивать
мелодраматические излияния. - Я догадываюсь, что вы пережили сильное
потрясение и это расстроило ваши нервы, но, поверьте, на войне мне
довелось видеть великое множество...
- Так вы мне не верите? По-вашему, я потерял голову?
- Старина, я не знаю, вы потеряли голову или она вас, но я точно
знаю, что если мы с вами еще немного подышим этой сыростью, мы определенно
потеряем голос. Так что соблаговолите войти внутрь, хотя бы в холл, а я
попрошу Стивенса...

Я осекся под взглядом безумца; в этом взгляде не осталось ни
проблеска здравого смысла. Мне сразу вспомнились повредившиеся рассудком
солдаты, которых после выматывающих боев увозили на подводах с передовой:
кожа да кости, страшные невидящие глаза, язык мелет что-то несусветное.
- Не желаете ли взглянуть, как один изгой откликается на зов другого?
- спросил он, игнорируя мои слова. - Смотрите же, чему я научился в
чужедальних портах!
Он возвысил голос и выкрикнул как повелитель:
- Эй ты, кабысдох!
Пес задрал голову и посмотрел на него настороженными бегающими
глазками (один светился яростным блеском, другой закрыло бельмо), а потом
неохотно изменил направление и, прихрамывая, затрусил к тому месту, где
стоял Брауэр.
Пес сделал это против своей воли, вне всякого сомнения. Он скулил,
рычал, поджимал хвост, напоминавший скорее грязную веревку, а ноги сами
несли его к противоположному тротуару. Он растянулся у ног Брауэра, весь
дрожа и подвывая. Его впалые бока ходили ходуном, а здоровый глаз,
казалось, готов был выпрыгнуть из орбиты.
У Брауэра вырвался дикий хохот, от которого я и по сей день иногда
вздрагиваю во сне.
- Ну что? Убедились? - сказал он, садясь на корточки. - Он узнал во
мне своего... и понял, чем это ему грозит.
Брауэр протянул руку - пес обнажил клыки и угрожающе зарычал.
- Не надо! - воскликнул я. - Он вас цапнет!
Брауэр и бровью не повел. В свете уличного фонаря его лицо,
искаженное гримасой, было синевато-серым, зрачки чернели, как две
прожженные в пергаменте дыры.
- Вот еще, - пропел он. Глупости какие. Мы с ним просто обменяемся
сейчас рукопожатием... как недавно с вашим другом.
Он проворно схватил собачью лапу и встряхнул. Пес отчаянно взвыл, но
даже не подумал укусить человека.
Брауэр резко поднялся. Взгляд его прояснился, и только необычная
бледность отличала его в эту минуту от того джентльмена, что любезно
согласился быть нашим партнером за карточным столом.
- Я должен идти, - спокойно сказал он. - Пожалуйста, передайте вашим
друзьям мои извинения за столь нелепое поведение. Может быть, мне еще
представится случай... искупить свою вину.
- Это нам следовало бы принести свои извинения. - сказал я. - И не
забудьте о деньгах, которые вы выиграли. Тысяча долларов на дороге не
валяются.
- Ах да! Деньги! - его губы скривила горькая улыбка.
- Вам нет необходимости возвращаться в холл. Если вы обещаете мне
подождать здесь, я принесу деньги. Обещаете?
- Да. Если вам угодно. - Он задумчиво поглядел на пса, скулящего у
него в ногах. - Что, дворняга, никак напрашиваешься в гости, хочешь разок
в жизни поесть прилично? - И снова эта горькая улыбка.
Я оставил его, пока он не передумал, и поспешил в дом. Кто-то -
скорее всего Джек Уайлден, самый рассудительный, - успел обменять фишки на
"зелененькие" и сложить купюры аккуратной стопкой с центре игрового стола.
Никто не проронил ни звука, пока я собирал деньги. Бейкер и Уайлден
курили; Дэвидсон сидел как в воду опущенный, терзаясь муками раскаяния.
Перед уходом я положил ему руку на плечо, и он проводил меня благодарным
взглядом.
Когда я снова вышел на улицу, там не было ни души. Брауэр исчез. Я
стоял, зажав в каждой руке по пачке денег, и бесцельно вертел головой по
сторонам. Я выкликнул его имя а случай, если он укрылся в тени где-нибудь
поблизости, - ответа не последовало. Взгляд мой упал вниз. Бродячий пес
лежал на прежнем месте, но я сразу понял, что ему уже никогда не рыться в
отбросах. Передо мной был труп. Клещи и блохи организованно покидали
околевающее тело. Я попятился, испытывая чувство брезгливости... и
безотчетного страха. Что-то мне подсказывало: Генри Брауэр не исчез из
моей жизни. Так оно и вышло, хотя мне не суждено было его увидеть.
От полыхавшего в камине огня остались язычки пламени, из углов
комнаты потянуло холодком, однако никто не пошевелился, пока Джордж снова
раскуривал трубку. Он вздохнул, скрестил ноги на другой манер, так что
суставы затрещали, и продолжил свой рассказ:
- Надо ли говорить, что все участники ночной игры были единодушны:
следует найти Брауэра и отдать ему выигрыш. Кто-то, возможно, назовет нас
ненормальными, но, не будем забывать, наша молодость пришлась на более
достойные времена. Дэвидсон совсем скис. Я попытался отвести его в
сторонку и как-то взбодрить - пустое, он лишь мотнул головой и побрел
домой. Я не стал его удерживать. Отоспится, решил я, и все предстанет уже
не в таком мрачном свете, тогда можно будет вдвоем отправиться на розыски
Брауэра. Вдвоем, потому что Уайлден уезжал из города, а Бейкеру предстояли
"общественные визиты".

Надо помочь Дэвидсону вернуть чувство собственного достоинства - с
этими словами я отправился к нему на квартиру утром следующего дня. Он еще
спал. Можно было, конечно, разбудить, но в этом возрасте сон целителен, и
я решил пока разъяснить кое-какие факты.
- Прежде всего я поговорил с вашим, Стивенс... - Джордж вопросительно
вскинул брови, глядя на своего дворецкого.
- Дедом, сэр, - подсказал тот.
- Благодарю.
- Всегда к вашим услугам, сэр.
- Я поговорил с дедом Стивенса. Кстати, на этом самом месте. И
выяснил, что некто Раймонд Гриэр, человек, с которым я был немного знаком,
вел какие-то дела Брауэра. Гриэр служил в городской торговой палате, и я
без промедления отправился в его офис, размещавшийся в Флатирон Билдинг.
Он был у себя, и мы сразу нашли общий язык.
Когда я рассказал ему о событиях прошлой ночи, на его лице
изобразилась сложная гамма чувств: жалость, озабоченность, испуг.
- Генри, бедняга! - воскликнул он. - Я ждал, что этим кончится, вот
только не думал, что так скоро.
- Вы о чем? - спросил я.
- О его нервном срыве, - пояснил Гриэр. - Это случилось в год его
пребывания в Бомбее, и, вероятно, никто, кроме Генри, не знает всех
подробностей. Я вам расскажу, что мне известно.
То, что я услышал от Гриэра, заставило меня отнестись к Генри Брауэру
с большим пониманием и симпатией. Этот молодой человек, оказалось, пережил
настоящую трагедию. Как и полагается в классической трагедии, несчастье
здесь явилось результатом фатальной ошибки - а именно: забывчивости.
В распоряжении у Брауэра, представителя торговой миссии в Бомбее,
находился автомобиль, по тогдашним временам - экзотика. По словам Гриэра,
Генри радовался как ребенок, разъезжая по узким улочкам и видя, как
шарахаются выводки цыплят, а мужчины и женщины падают на колени, прося
защиты у своих языческих богов. Он ездил по городу, собирая толпы
оборванных детей: они следовали за ним по пятам, но всегда робели, стоило
предложить им прокатиться на этом чуде техники. То был "форд-седан",
модель А, один из первых автомобилей, который можно было привести в
движение без заводной ручки, простым нажатием кнопки стартера. Прошу это
запомнить.
Однажды Брауэр поехал в другой конец города обсудить с местным
набобом возможный контракт на партию джутового каната. Как обычно, мощный
рев двигателя и автомобильные выхлопы, не уступавшие в громкости пушечной
пальбе, привлекли всеобщее внимание и прежде всего ребятишек.
Брауэра ждал обед с джутовым магнатом; такие обеды проводились весьма
церемонно, с соблюдением всех формальностей. И вот, вскоре после того, как
подали второе блюдо, - а сидели они на открытой террасе, над многолюдной
улицей, - снизу послышалось знакомое чихание и рев мотора, сопровождаемые
визгом и улюлюканьем.
Один отважный мальчишка, сын какого-то гуру, залез в кабину,
пребывая, вероятно, в убеждении, что без сидящего за рулем белого человека
дракон, который прячется в этой груде железа, не сможет выскочить наружу.
И надо же было такому случиться, что Брауэр, настроенный на предстоящие
переговоры, не выключил зажигание, а искра возьми да и проскочи.
Нетрудно себе представить, как мальчишка осмелел на глазах у своих
сверстников, как он трогал, вертел руль и издавал губами звуки в
подражание клаксону. Всякий раз, когда он поддразнивал притаившегося
дракона, зрители, надо думать, приходили в священный экстаз.
Вероятно, чтобы не сползти вниз, одной ногой мальчик уперся в педаль
сцепления, и тут он ненароком нажал на кнопку стартера. Двигатель был
разогрет и заработал мгновенно. Перепугавшись насмерть, мальчишка должен
был отдернуть ногу и приготовиться выпрыгнуть из кабины. Была бы машина
старая или в неважном состоянии, мотор, скорее всего, заглох бы. Но Брауэр
содержал автомобиль в образцовом порядке, и тот рванулся вперед, скачками,
с воем и урчанием. Брауэр выскочил из-за стола и кинулся на улицу.
Мальчика погубила роковая случайность. Он так отчаянно пытался
выбраться, что, вероятно, зацепил локтем дроссельный клапан... или надавил
на него в безумной надежде, что таким способом белый человек лишает
дракона его могущества. А вышло все наоборот, увы. Автомобиль, развив
убийственную скорость, помчался под уклон по оживленной, весело галдящей
улице, перескакивая через тюки и узлы, давя плетеные корзинки с домашними
животными на продажу, разбивая в щепы тележки с цветами. На перекрестке он
перелетел через бордюр, врезался в стену дома и, взорвавшись, запылал как
гигантский факел.
Джордж переместил трубку в другой угол рта.
- Вот, собственно, все, что мог поведать мне Гриэр, со слов
Брауэра... все, с точки зрения здравого смысла. Остальное - его горячечный
бред на тему фантастических последствий столкновения двух столь несхожих
культур. Перед тем как Брауэр был отозван из Бомбея, к нему явился отец
погибшего мальчика, чтобы швырнуть в убийцу зарезанного цыпленка. И
сопроводить это проклятьем. Дойдя до этого места, Гриэр улыбнулся, давая
мне понять, что мы-то с ним люди без предрассудков, и, закурив, добавил:
- В подобных случаях непременно жди проклятий. Эти несчастные
язычники не могут без театральных жестов. Они зарабатывают себе этим на
хлеб.

- И в чем же заключалось проклятье?
- Разве вы еще не догадались? - удивился Гриэр. - Индус этот сказал
ему: "Тот, кто применил колдовство против ребенка, станет отверженным,
парией". И еще он сказал: "Все живое, к чему ни прикоснешься, ждет скорая
смерть". Отныне и вовеки, аминь.
Гриэр хмыкнул.
- И что же Брауэр? Поверил в проклятье?
- Похоже, что так. Не забывайте, для Брауэра это был страшный шок. И,
судя по тому, что я сейчас от вас услышал, эта его мания прогрессирует.
- Я спросил домашний адрес Брауэра, - продолжал Джордж. - Гриэр
порылся в бумагах и наконец нашел нужную.
- Не гарантирую, что вы его там найдете, - сказал он. - Брауэру, сами
понимаете, никто не спешит давать место, так что с деньгами у него,
по-моему, негусто.
- Что-то меня резануло в этих словах, - признался нам Джордж, - но я
промолчал. Было в Гриэре что-то самодовольное, высокомерное, и казалось
незаслуженным, что именно он располагает пусть даже такой скудной
информацией о Генри Брауэре. Я поднялся, и вдруг у меня непроизвольно
вырвалось:
- Вчера ночью я был свидетелем того, как Брауэр пожал лапу шелудивой
дворняге. Через пятнадцать минут собака сдохла.
- Правда? Как интересно. - Гриэр удивленно вскинул брови, словно
сказанное не имело никакого отношения к теме разговора.
- Я направился к выходу, - продолжал Джордж, - но раньше открылась
дверь, и на пороге возникла секретарша Гриэра.
- Извините, вы, кажется, мистер Грегсон?
- Да.
- Только что позвонил мистер Бейкер. Он просил вам передать, чтобы вы
незамедлительно прибыли по адресу: 19-я стрит, дом N 23.
- Я вздрогнул, - признался нам Джордж, - я ведь совсем недавно,
утром, заходил туда, но Дэвидсон еще спал. Я направился к дверям, а Гриэр
преспокойно погрузился в "Уолл-стрит джорнэл", попыхивая трубочкой. Больше
я его не видел и, знаете, как-то не жалею об этом. Я ушел со смутным
ощущением чего-то страшного - чего-то такого, что никогда не примет
очертания реального страха, связанного с конкретным предметом, - слишком
это все чудовищно, слишком невероятно, чтобы подходить с обычными мерками.
Тут я прервал его повествование:
- Помилуйте, Джордж, уж не хотите ли вы сказать нам, что ваш друг
Дэвидсон был мертв?
- Именно так, - последовал ответ. - Я прибыл туда почти одновременно
со следователем, который констатировал смерть от коронарного тромба. Через
шестнадцать дней Дэвидсону должно было исполниться двадцать три года.
Почти неделю я убеждал себя: это всего-навсего роковое совпадение, о
котором лучше забыть. Меня мучила бессонница, и даже мой добрый друг
"Катти Сарк", врач, был бессилен мне помочь. Я говорил себе: надо
разделить выигрыш между тремя участниками и забыть о том, что Генри Брауэр
однажды ворвался в нашу жизнь. Не получалось. Я выписал чек на
соответствующую сумму и отправился по адресу, который дал мне Гриэр, - в
Гарлем.
Брауэр там уже не жил. Мне дали другой адрес, на Ист-сайде; не такой,
может быть, шикарный квартал, но вполне респектабельный. Выяснилось,
однако, что оттуда он тоже съехал, примерно за месяц до нашего покерного
свидания, и перебрался в Ист-Вилледж, район трущоб.
Домовладелец, костлявый мужчина, у ног которого предупреждающе
зарычал огромный черный дог, сообщил мне, что Брауэр с ним рассчитался
третьего апреля, на следующий день после нашей игры. Я спросил новый
адрес; домовладелец запрокинул голову и выдал руладу, точно горло
прополоскал:
- Когда отсюда уезжают, бос, адрес один: Преисподняя, до
востребования. Правда, иногда по дороге останавливаются в Бауэри.
В те дни Бауэри, превратившийся с годами в загородную зону, являл
собой нечто такое, что и вообразить-то сегодня трудно: обитель бездомных,
последнее прибежище потерявших человеческий облик несчастных, мечтающих о
бутылке дешевого вина или о понюшке белого порошка, чтобы забыться. Я
отправился в Бауэри. Там были десятки ночлежек, несколько домов призрения,
куда пустили бы на ночь любого забулдыгу, и множество тесных улочек,
пригодных для того, чтобы расстелить прямо на мостовой старый тюфяк с
клопами. Я увидел людей-призраков, иссушенных алкоголем и наркотиками.
Подлинные имена были здесь не в ходу. Какое имя может быть у того, кто
скатился на самое дно... печень изъедена древесным спиртом, нос распух от
кокаина, пальцы обморожены, от зубов остались черные пеньки. Я описывал
Генри Брауэра каждому встречному, но безрезультатно. Хозяева пивных
пожимали плечами. Многие проходили мимо, даже не подняв головы.
Я не нашел его ни в первый день, ни во второй, ни в третий. На исходе
второй недели один человек признался, что видел на днях в "Номерах
Деварии" мужчину с похожей внешностью.

До "Номеров" оказалось всего два квартала. За конторкой сидел древний
старик с шелушащимся голым черепом и слезящимися глазами. К засиженному
мухами окну была прилеплена реклама: "Одна ночь - 10 центов". Я начал
описывать Брауэра, старик молча кивал. Когда я закончил, он сказал:
- Знаю его, молодой человек. Знаю, как же. Вот только память у меня
слабовата... не пожалейте доллар - глядишь, и вспомню.
Я положил долларовую бумажку, и она чудесным образом исчезла. Вот вам
и артрит!
- Он был у нас, молодой человек, а потом переехал.
- Куда, вы знаете?
- Так сразу и не вспомнишь. Вы уж не пожалейте еще один доллар.
Вторая бумажка исчезла столь же чудесным образом. Старик вдруг
развеселился, и из его груди вырвался... нет, не смех, а этакий
туберкулезный кашель.
- Ну что ж, - сказал я, - вы посмеялись в свое удовольствие, и вам за
это еще приплатили. А теперь я хочу знать, куда переехал этот человек.
Старик опять весело закашлялся.
- Известно куда, за оградку Поттеровского участка, а местечко он там
получил в бессрочное пользование, с чертом на пару! Что же вы не смеетесь,
молодой человек? Вчера утречком, я так думаю, он окочурился, потому как
днем, когда я его нашел, он был еще тепленький. Сидел - точно аршин
проглотил. Я зачем к нему поднялся? Или десять центов гони или... отдыхай.
Вот теперь он и отдыхает за казенный счет - в ящике глубиной в шесть
футов. - Собственная шутка вызвала у него очередной приступ старческого
веселья.
- Ничего странного вы не заметили? - спросил я, сам себе не
осмеливаясь признаться в том, как много вкладываю в свой вопрос. - Чего-то
не совсем обычного?
- Что-то такое было. Так сразу и не...
Я положил на конторку доллар, чтобы освежить его память; хотя бумажка
и на этот раз исчезла с завидной скоростью, ожидаемого смеха-кашля не
последовало.
- Еще как заметил, - оживился старик. - Труповозку-то кто всегда
вызывает? так что я в покойниках знаю толк. Где я их только, прости
Господи, не находил! И на дверном крюке, и в постели, и на пожарной
лестнице в мороз, синих как Атлантика, с бутылкой между колен. А один -
лет тридцать назад - захлебнулся у нас в ванной. ну а этот... этот сидел
под винтовой лестницей в своем коричневом костюме - волосы прилизаны,
грудь колесом, - как какая-нибудь важная персона из тех кварталов. И левой
рукой держал правую за кисть. Да, всяких я повидал, но такого не видел:
чтобы человек помер, сам себе руку пожимая!
Я отправился пешком в доки, и всю дорогу, как заезженная пластинка,
меня преследовала эта его последняя фраза. Чтобы человек помер, сам себе
руку пожимая!
Я прошел до конца мола, туда, где о ржавые сваи билась грязная серая
вода. Там я достал из кармана чек на тысячу долларов и изорвал на мелкие
клочки, которые выбросил в воду.
Джордж Грегсон изменил позу и откашлялся. В камине дотлевали угольки,
просторная ломберная комната все больше выстывала. Столы и стулья казались
ненастоящими, призрачными, словно увиденные во сне, где размыта граница
между прошлым и настоящим. Слабые язычки пламени отбрасывали тусклый
оранжевый свет на буквы, выбитые на каминном цоколе. СЕКРЕТ В РАССКАЗЕ, А
НЕ В РАССКАЗЧИКЕ.
- Я встретил этого человека один раз, - снова заговорил Джордж, - а
он и сейчас стоит перед глазами. Кстати, тот случай помог мне забыть о
моей скорби: тот, кто может беспрепятственно находиться среди людей, уже
неодинок... Стивенс, вы не принесете мне пальто? Поковыляю-ка я домой, мне
давно пора лежать в постели.
Когда Стивенс принес пальто, внимание Джорджа привлекла родинка на
лице дворецкого - у левого уголка рта. Он улыбнулся:
- До чего же вы все-таки похожи. У вашего деда в этом месте была
точно такая же родинка.
Стивенс молча улыбнулся в ответ. Джордж вышел из комнаты, а вскоре и
мы разошлись.
Я - ДВЕРНОЙ ПРОЕМ
Ричард и я сидели на веранде моего небольшого домика на берегу моря и
молчаливо наблюдали за прибоем. Дым от наших сигар был густым и душистым,
что в некоторой степени спасало нас от роящихся кругом комаров, не
подпуская их ближе определенного расстояния. Вода была прохладного
голубовато-зеленоватого цвета, а небо - бездонным и сочно-синим. Очень
красивое сочетание.
- Так значит, "дверной проем"... - задумчиво повторил Ричард. -
Откуда у тебя такая уверенность в том, что мальчика убил именно ты? Может,
тебе это, все-таки, просто приснилось?

- Да не приснилось мне это! Но и убил его не я - я же говорил тебе
уже! Убили его они! Я был только дверным проемом...
Ричард вздохнул.
- Ты похоронил его?
- Да.
- Помнишь, где?
- Конечно, - мрачно ответил я, доставая из нагрудного кармана
сигарету. Кисти рук, из-за наложенных на них повязок, были очень
неуклюжими и, к тому же, отвратительно зудели. - Если хочешь посмотреть на
это место, то лучше поехать туда на твоем багги. На этом, - я кивнул на
кресло-каталку, - ты не дотолкаешь меня туда по песку.
Для езды по глубокому зыбкому песку у Ричарда была специально
приспособленная для этого машина выпуска, кажется, 1959 года и совершенно
непонятного происхождения - Ричард своими усовершенствованиями и
нововведениями изменил ее внешний вид до неузнаваемости: он поснимал с нее
крылья, крышу и чуть-ли не все, что только можно было снять, а вместо
обычных колес приспособил огромные дутые шины - специально предназначенные
для езды по любому песку. На этом чуде техники он разъезжал вдоль
береговой черты и собирал принесенные прибоем доски, ветви и прочий
деревянный хлам, из которого делал потом очень красивые и совершенно
фантастические скульптуры. Скульптуры эти он продавал потом по дешевке, за
чисто-символическую плату, зимним туристам. Вообще, Ричард был моим другом
и появился здесь, в Ки-Кэрэлайн, лет пять назад, выйдя в отставку и
переехав сюда из Мэрилэнда.
Задумчиво глядя на прибой, он выпустил густой клуб сигарного дыма.
- Мне не все понятно. Расскажи-ка мне еще раз обо всем с самого
начала.
Я вздохнул и попытался прикурить свою сигарету. Ричард взял коробок
из моих неуклюжих рук и зажег спичку сам. Прикурив, я сделал две глубоких
затяжки и попытался сосредоточиться. Зуд в пальцах стал уже совсем
невыносимым.
- Ну хорошо, - начал я. - Прошлым вечером, часов в семь, я сидел,
точно так же, как сейчас, здесь на веранде, любовался прибоем и курил...
- Не с этого места, раньше, - мягко перебил меня Ричард.
- Раньше?
- Расскажи мне о полете.
- Ричард, я же рассказывал тебе о нем уже много-много раз! - устало
затряс я головой.
Напряженно вслушиваясь в каждое мое слово, Ричард морщил лоб и был
похож на какую-нибудь из своих необычных скульптур.
- Да, рассказывал. Но, может быть, ты не все вспомнил тогда, что-то
упустил. А сейчас, может быть, вспомнишь - попытайся. Мне кажется, сейчас
у тебя может что-нибудь получиться.
- Ты так думаешь?
- Ну а почему бы нет? А потом, когда ты закончишь, мы можем поехать
поискать могилу.
- Могилу... - машинально повторил я. В моем воображении возникло
огромное, пустотелое и ужасно-черное кольцо. Ничто не могло сравниться с
ним в черноте... Такой непередаваемо-ужасной тьмы не видел я даже тогда,
когда мы с Кори, пять лет назад, плыли по бесконечному космическому океану
далеко-далеко от нашей планеты. Это была тьма... Настоящая тьма, тьма,
тьма...
Пальцы под бинтами - мои новые глаза - слепо таращились в эту тьму и
зудели, зудели, зудели...
Кори и я были выведены на орбиту Земли на ракете-носителе Сатурн 16.
Ракета была настолько огромной, что все журналисты и
теле-радио-комментаторы называли ее не иначе, как Эмпайр Стейт Билдинг.
Она действительно была просто фантастически-огромна. Старый носитель,
Сатурн 1Б, выглядел бы по сравнению с ней просто игрушкой. Огромная
пусковая площадка, выстроенная специально для Сатурна 16 на мысе Кеннеди,
имела фундамент, уходящий на шестьдесят с лишним метров в землю!
Мы сделали несколько витков вокруг Земли, чтобы еще раз проверить все
бортовые системы, сошли с земной орбиты и легли на рассчитанный курс - на
Венеру. В сенате не утихали бурные споры по поводу дальнейших программ
исследования космического пространства, люди из НАСА молились о том, чтобы
наш полет не прошел даром, чтобы мы нашли хоть что-нибудь, а мы тем
временем уплывали в открытый космос.
"Не важно, что! - любил повторять Дон Ловинджер, руководитель
программы "Зеус", по которой мы тогда работали. - Ваш корабль просто
напичкан различными новейшими техническими приспособлениями наблюдения и
поиска, включая пять телевизионных камер повышенной мощности и разрешающей
способности, а также принципиально новый телескоп с уникальной системой
линз и радио-электронных фильтров. Найдите с их помощью золото и платину!
Еще лучше будет, если вы найдете каких-нибудь разумных существ, этаких
маленьких синеньких человечков. Найдите хоть что-нибудь! Хоть дух Хауди
Дуди для начала..." Такой вот был веселый человек.

Эти напутствия были, однако, излишни - мы с Кори и сами были готовы и
очень сильно хотели сделать все, что от нас зависело и что мы могли
сделать. Тем более, что за последние несколько лет в программах
космических исследований практически не было достигнуто сколько-нибудь
существенных, кардинальных результатов. Начиная с Бормана, Андерса и
Ловелла, которые высадились на поверхность луны в 68-м и нашли там только
холодный, безжизненный и грязный песок. Перечень этот можно продолжить
упоминанием об экспедиции на Марс Макхэна и Джекса одиннадцать лет спустя
- там они тоже нашли только бескрайние пустыни холодного безжизненного
песка и единственными организмами на них были лишь очень редкие и
немногочисленные лишайники, не представляющие практически никакого
интереса. Стоимость же исследований более глубокого космического
пространства была, да и остается очень-очень высокой. Были и полеты,
заканчивавшиеся просто трагически. На борту второго и последнего корабля
Аполлон, например, с астронавтами Педерсеном и Лендерером, маршрут
которого пролегал уже через несколько планет солнечной системы, при
загадочных обстоятельствах вышли вдруг из строя все системы
жизнедеятельности и управления полетом и корабль никогда уже больше не
вернулся на Землю. А орбитальная обсерватория Джона Дэвиса была задета
метеоритом... Одним словом, космические программы продвигались очень
медленно и не очень успешно. Возможно, наш выход на орбиту Венеры был
одной из последних попыток человечества изменить это положение вещей, по
крайней мере в ближайшем обозримом будущем.
В полете мы находились уже шестнадцать суток и занимались почти
только тем, что практически постоянно лопали какие-нибудь консервы, спали,
играли в разнообразные игры, которые были специально предусмотрены на
борту для того, чтобы мы не скучали, читали или шатались взад-вперед по
кораблю (если так можно выразиться применительно к условиям невесомости) и
глазели все время от времени в иллюминаторы, любуясь Млечным Путем.
На третий день полета у нас вышел из строя кондиционер воздуха, а
вслед за ним отказал и дублирующий кондиционер. Неполадку эту нельзя
считать крупной, но, все же, комфорта это не прибавляло. Тем более, что
запас воздуха на борту был, все-таки, ограничен определенными пределами и
пополнить его можно было только в плотных слоях атмосферы. Мы наблюдали,
как Венера, по мере нашего приближения к ней, постепенно превращалась из
звезды в очень красивую светящуюся планету, перекидывались шуточками во
время сеансов связи с центром управления полетом в Хансвилле, слушали
записи с музыкой Вагнера и Битлз, ставили кое-какие эксперименты по
космической навигации, предусмотренные программой полета, делали
необходимые контрольные измерения и так далее - обычные будничные занятия
и заботы. Пару раз мы вносили корректировки в направление полета. Оба раза
- лишь очень незначительные. Один раз, на девятый день полета, Кори вышел
в открытое космическое пространство. Целью этого выхода было убрать сильно
выступающую за обводы корпуса корабля высокочастотную передающую антенну
ДЕСА - впредь до специального распоряжения с Земли о ее обратном выпуске и
вводе в эксплуатацию. То есть, как я уже говорил, обычные будни. До тех
пор, пока...
Тут я ненадолго замолчал.
- Антенна ДЕСА, - напомнил мне Ричард. - Ты говорил об антенне ДЕСА.
Что же было дальше?
- Да, так вот, антенна ДЕСА - специальная антенна для передачи
высокочастотных сигналов в открытое космическое пространство. Сигналы эти
имели очень большой радиус действия и были предназначены для возможных
внеземных разумных цивилизаций. Эксперимент не удался...
Я нервно постучал пальцами о подлокотники кресла - стало еще хуже.
Зуд становился все нестерпимее.
- Принцип действия этой антенны, - продолжил я, - был таким же, как и
принцип действия радиотелескопа в Западной Вирджинии - того, ты знаешь,
наверное, что предназначен для приема отдаленных и очень слабых
радиосигналов от возможных внеземных цивилизаций. Только вместо приема
антенна эта, тоже очень мощная работала на передачу. Ее действие, однако,
было направлено прежде всего на самые отдаленные планеты солнечной системы
- Юпитер, Сатурн и Уран.
- В открытый космос выходил только Корн?
- Да. И если бы он внес после этого на борт какую-нибудь инфекцию,
радиацию или что-нибудь еще в этом роде - это немедленно было бы выявлено
с помощью телеметрии...
- Ну и...
- Это не имеет совершенно никакого значения! - раздраженно оборвал я
свой рассказ. - Сейчас для меня важно только то, что происходит здесь,
сейчас! Прошлой ночью они убили мальчика, Ричард! Это просто ужасно!

Ужасно!.. Увидеть собственными глазами, как его голова... взорвалась!.. В
одно мгновение разлетелась на кусочки как электрическая лампа... Как будто
кто-то проник ему туда внутрь и одним движением разметал его мозг на
десятки метров вокруг!...
- Ну, давай, успокаивайся и поскорее заканчивай свой рассказ. - снова
подбодрил меня Ричард.
- Заканчивай!.. - горько усмехнулся я. - Что же можно добавить к
этому еще?!...
Мы подошли к планете и вышли на ее орбиту. Расчетный радиус орбиты
был семьдесят шесть миль. По программе полета нам предстояло побывать еще
на трех предварительно рассчитанных орбитах, причем радиус уже следующей,
второй орбиты, был на порядок больше первой. Мы побывали на всех четырех и
имели возможность рассмотреть планету со всех необходимых точек и
ракурсов. Было сделано более шестисот снимков и отснято невероятное
количество кинопленки.
Очень большая часть планеты была постоянно затянута метановыми,
аммиачными и пылевыми облаками. Планета вообще была очень похожа на Гранд
Каньон в очень сильную ветреную погоду. Судя по показаниям приборов,
которые снял Кори, скорость ветра в некоторых местах достигала шестисот
миль в час у поверхности, а некоторые наши телеметрические зонды, которые
мы посылали вниз, подчас просто не выдерживали столь необычных атмосферных
условий. В конце концов нам не удалось обнаружить никаких признаков жизни
- ни животной, ни растительной. Спектроскопы зарегистрировали лишь наличие
некоторых минералов, могущих иметь промышленное применение. Такова была
Венера. Ничего. Совершенно ничего - но это, странным образом, почему-то и
пугало меня больше всего. От этого я находился в очень странном,
постоянном и очень сильном напряжении. Там, в глубоком космосе, я
почему-то чувствовал себя как загнанный и обложенный со всех сторон зверь.
Очень необычное, ни на что не похожее и крайне неприятное чувств о... Я
понимаю, что то, что я говорю, звучит, может быть, очень ненаучно и,
возможно, даже истерично, но я пребывал в этом состоянии крайнего
напряжения и почти животного страха до тех пор, пока мы не сошли с орбиты
Венеры и не направились, наконец, к Земле. Думаю, что если бы это
произошло немного позже, я бы сошел с ума и перерезал бы себе глотку или
выкинул бы еще что-нибудь похуже... Венера произвела на меня просто
страшное впечатление. Сравнивать ее с луной не имеет совершенно никакого
смысла. Луна - совсем другое дело. Она, если можно так выразиться,
безлюдна и стерильна. На Венере же мы увидели мир, совершенно не похожий
ни на что, виденное человеком прежде. Хорошо еще, я думаю, что видели мы
не все благодаря тому, что большая часть ее поверхности постоянно была
скрыта облаками и туманами. Но то, что видеть нам, все-таки, удавалось,
вызывало у меня очень сильную ассоциацию с человеческим черепом,
вычищенным и отполированным. Почему - не знаю.
По пути на Землю мы узнали о том, что Сенат вынес постановление о
сокращении финансирования космических программ вдвое. Кори
прокомментировал эту новость чем-то вроде того, что "похоже, Арти, нам с
тобой снова придется заняться метеорологическими спутниками". Но я был
почти рад этому. По крайней мере, думал я тогда, я, скорее всего, уже
никогда больше не буду послан на эту страшную планету. Несмотря на спавшее
немного напряжение, меня, тем не менее, одолевало какое-то очень нехорошее
и очень сильное предчувствие. Как выяснилось позже, оно не обмануло меня.
На двенадцатый день нашего возвращения на Землю Кори умер. Да и сам я
был в состоянии, недалеком о смерти, но, все же, отчаянно боролся за
жизнь. Вообще, все наши несчастья начались именно по пути домой. Они были
похожи на грязный снежный ком, растущий прямо на глазах. А ведь мы пробыли
в космосе в общей сложности больше месяца, побывали там, где до нас не
было ни единой живой души и уже возвращались домой... И все это
заканчивалось так бесславно только потому, что один парень в центре
управления полетом слишком торопился устроить себе перерыв, чтобы попить
кофе, и допустил из-за этого пару незначительных, казалось бы ошибок в
расчетах по корректировке движения нашего корабля, что едва не привело к
нашей мгновенной гибели от чудовищной перегрузки и закончилось тяжелыми
увечьями для нас обоих, от которых Кори вскоре скончался, а я остался
инвалидом на всю жизнь. Злая ирония судьбы, скажете вы? Пожалуй. Но
настоящая причина здесь, я думаю, намного глубже...
Возвращение было очень трудным. Корабль был сильно выведен из строя.
По словам пилота одного из вертолетов сопровождения, встречавших нас после
входа в плотные слои атмосферы, он выглядел как гигантский,
фантасмагорически-уродливый и страшно изувеченный грудной младенец, мертво
висящий под парашютом как на пуповине. Сразу же после приземления я
потерял сознание. Оно просто отключилось. Встречающей нас команде не
пришлось расстилать специально приготовленной для нашего прибытия красной
ковровой дорожки, предназначенной для придания событию пущей
торжественности.

Очнулся я только через несколько дней в реанимации в Портленде.
Открыв глаза, я долго не мог понять, где я нахожусь и почему нигде не
видно встречающих нас улыбающихся лиц и красной ковровой дорожки, по
которой мы должны были пройти, выйдя из спускаемого аппарата. Говорят, у
меня очень долго и очень сильно шла кровь - ртом, носом и ушами, которую
едва удалось остановить...
- Возвращали меня к жизни постепенно, около двух лет в
специализированной клинике НАСА в Бетесде. Я получил медаль НАСА "За
выдающиеся заслуги" и "За исключительное мужество", получил кучу денег и
инвалидное кресло-каталку. Через год, как ты знаешь, я переехал сюда и
очень люблю теперь наблюдать со стороны за тем, как стартуют ракеты с
находящейся здесь неподалеку стартовой площадки.
- Я знаю, - сказал Ричард.
Несколько минут мы сидели в полной тишине. Вдруг он неожиданно
произнес:
- Покажи мне свои руки.
- Нет, - тут же ответил я, резко и даже грубо. - Я их никому не
показываю. Никому и никогда. Ты же знаешь, я уже говорил тебе.
- Прошло уже пять лет, Артур. Почему ты не хочешь показать мне их
сейчас? Ответь мне, хотя бы, почему?
- Я не знаю. Я не знаю! Все это очень непросто и мне самому трудно во
всем этом разобраться. Могу я в конце концов, быть просто не готовым к
этому? Могу я быть просто не в состоянии объяснить, что к чему?! В конце
концов я просто имею право спокойно сидеть на собственной веранде
собственного дома - уж это я знаю точно!
Ричард хорошо понимал, что я просто нервничаю. Поэтому он отнесся к
этой моей вспышке спокойно и не обиделся, а лишь вздохнул и задумчиво
посмотрел на море. Солнце уже клонилось к закату и вода была покрыта
красновато-оранжевой рябью.
- Я пытаюсь понять тебя, Артур. И мне очень не хочется думать, что ты
сходишь с ума...
- Если бы я сходил с ума, то руки я тебе показал бы, - сказал я и мне
было очень трудно произнести эти слова. - Но только если бы я
действительно сходил с ума.
Ричард поднялся и взял свою трость. Выглядел он в этот момент
каким-то очень старым и больным.
- Я пойду схожу за багги. - тихо произнес он. - И поедем поищем
могилу мальчика.
- Спасибо тебе, Ричард.
Идти нужно было недалеко. Дом Ричарда находился совсем недалеко от
моего, прямо за Большой Дюной - длинным песчаным холмом, протянувшимся
вдоль почти всего мыса Ки Кэрэлайн. Его дом даже видно немного с моей
веранды, а сейчас я видел и крышу машины, за которой он ушел несколько
минут назад. За эти несколько минут небо над заливом как-то очень быстро
стало свинцово-серым и до моих ушей отчетливо донесся рокот грома.
Я не знал имени мальчика, но его лицо всплывало в моей памяти снова и
снова. Я видел его худенькую фигурку, шагающую в ярких лучах солнца вдоль
берега моря. Под мышкой - крупная сетка для просеивания песка. Кожа -
почти черная от каждодневного многочасового пребывания под солнцем. Из
одежды - только шорты из грубой парусиновой ткани. На дальнем конце Ки
Кэрэлайн находится большой общественный пляж и там этот молодой
изобретательный человек набирал за день долларов, может быть, по пять,
просеивая через сетку песок и выискивая в нем десяти или
двадцатипятицентовые монетки, вывалившиеся из карманов отдыхающих. Каждый
раз, в своем воображении, я пытаюсь подойти к нему и каждый раз он
испуганно шарахается в сторону и пытается затеряться в шумной толпе
беспечных пляжников, приезжающих сюда на Кадиллаках и разгульно-бестолково
сорящих деньгами. Думаю, что он жил в этой небольшой деревушке, что
находится в полумиле отсюда, рядом с почтой.
В тот вечер, когда я увидел его, я, как всегда, неподвижно сидел на
своей веранде и смотрел на залив. В тот день я никого уже не ждал к себе и
снял уже повязки с кистей раньше, чем обычно. Зуд в пальцах был тогда
особенно нестерпимым, но он всегда исчезал сразу же после того, как я
снимал бинты и освобождал таким образом глаза на концах моих пальцев.
Ощущение это несравнимо ни с какими другими - я чувствовал себя неким
каналом, через который кто-то наблюдал окружающий меня мир и выплескивал
на него свою ненависть. Но главная беда была в том, что я сам как бы
втягивался в этот канал зла и черной ненависти.
Представьте себе, хотя бы на несколько секунд, что ваше сознание
отделено какими-то силами от вашего тела и помещено в тело мухи. И вот вы
(не ваше тело, не ваши глаза, а именно вы, непосредственно ваше сознание)
смотрите со стороны на ваше собственное лицо, в ваши глаза глазами этой
мухи... А глаза мухи состоят, как известно, из тысяч крохотных глазок. Так
вот, представьте себе, что вы смотрите на себя со стороны тысячами глаз.

Если представили, то, может быть, поймете тогда, почему кисти моих рук
постоянно перевязаны плотными бинтами. Даже когда вокруг, кроме меня, нет
никого, кто мог бы их увидеть...
А начался этот кошмар в Майами не так уж много времени назад. Я,
естественно, был в то время уже на пенсии, но приблизительно раз в год я,
тем не менее, был обязан по долгу старой службы встречаться там с одним
человеком по имени Крессуэлл. Этот Крессуэлл был научным сотрудником
Департамента ВМС США. В его обязанности, в свою очередь, входило раз в год
встречаться со мной и задавать мне в непринужденной беседе всякие дурацкие
вопросы под видом того, что я в то время считался крупным специалистом по
вопросам самых разнообразных космических программ, особенно по вопросам
исследования дальнего космоса, а также под видом, того что правительство
США (в частности - министерство обороны) проявляют заботу о своих
ветеранах и не оставляют их без внимания. Пенсия моя, надо отдать им
должное, действительно вполне достаточна для безбедного существования. Я,
правда, так и не понял до конца, что же, все-таки, нужно было этому
Крессуэллу, что он искал, что вынюхивал и высматривал. Может быть,
какое-нибудь таинственное свечение в моих глазах, которое я, возможно,
привез из своей последней экспедиции на Венеру. Или какой-нибудь не менее
таинственный знак на лбу или еще где-нибудь аналогичного, разумеется,
происхождения. Бог его знает, что он выискивал. Я так и не понял. Скорее
всего, он был просто агентом ФБР или ЦРУ. Или и того и другого сразу. Не
знаю, одним словом.
Мы с Крессуэллом сидели тогда на террасе его номера в отеле и
обсуждали возможное будущее американских космических программ. Было
приблизительно начало четвертого пополудни. Вдруг в моих пальцах появился
очень странный зуд, похожий на покалывание слабого тока. Такого со мной не
случалось никогда раньше. Зуд появился не постепенно, а сразу, в одно
мгновение. Это было настолько неожиданно и необычно для меня, что я сразу
сказал об этом Крессуэллу.
- Не волнуйтесь, - успокаивающе улыбнулся он. - Судя по симптомам, на
вас скорее всего попала пыльца какого-нибудь плющевого растения, которых,
должно быть, полно на вашем чудном полуостровке и ваш организм,
по-видимому, просто отреагировал на это такой вот аллергией. Не
переживайте - это совершенно безобидно и скоро пройдет.
- Но в Ки Кэрэлайн не растет почти ничего, кроме карликовых пальм.
Никаких плющей я там, по крайней мере, никогда не видел.
Я внимательно посмотрел на свои руки. Обычные руки, совершенно ничего
особенного. Но зуд... зуд был просто невыносимым и очень испугал меня...
После того, как наша милая беседа была, наконец, закончена, я
подписал обычную в таких случаях бумагу, в которой говорилось о том, что
"Я обязуюсь не разглашать никакую информацию, полученную или переданную
мной во время данного разговора, которая могла бы повредить
государственной безопасности Соединенных Штатов...", ну и так далее.
Покончив с этой формальностью, я попрощался с Крессуэллом и отправился
домой в Ки Кэрэлайн. У меня был только старенький Форд с ручным
управлением для инвалидов. Я очень любил эту машину - она позволяла мне
чувствовать себя полноценным человеком.
Дорога до Ки Кэрэлайн была неблизкой и когда я, наконец, подъезжал к
нему, уже начинало смеркаться. Зуд в пальцах был теперь настолько сильным,
что я едва не сходил с ума от него. Если вы когда-нибудь бывали под ножом
у хирурга, то вам наверняка известно, как зудят заживающие перевязанные
раны или швы, до которых нельзя дотрагиваться. Так вот, мой зуд был во
много раз сильнее! Казалось, будто в кончиках моих пальцев шевелятся и
пытаются выбраться наружу какие-то неведомые крохотные существа...
Я остановил машину. Солнце уже почти скрылось за горизонтом и для
того, чтобы получше разглядеть свои пальцы, я включил внутреннее освещение
салона. На каждом из десяти пальцев рук были яркие покраснения, очень
похожие на те, которые появляются, когда начинаешь играть на гитаре и с
непривычки болезненно натираешь себе пальцы о струны. Они были даже точно
на тех же, передних местах пальцев - на самых их кончиках. Но самым
удивительным было то, что покраснения эти были идеальной круглой формы.
Менее яркие, более расплывчатые и даже бесформенные покраснения, похожие
на воспаления, были и на всех фалангах пальцев, но зуда от них, почему-то,
не было никакого. У меня есть одна привычка - когда я сильно волнуюсь или
очень задумываюсь о чем-нибудь, я машинально дотрагиваюсь пальцами правой
руки до губ. То же самое проделал я и в тот раз, но тут же, с болью и
отвращением резко отдернул руку от лица. Во мне волной поднялся немой ужас
- прикосновение пальцев к губам было неожиданно обжигающе-горячим и
напоминало мягкое прикосновение вздувшейся тонкой кожицы гниющего
яблока... Но самое главное... я явственно почувствовал, как под этой
кожицей моих собственных пальцев что-то шевелится!..