Жанр: Триллер
Рассказы
...листывая свой так и не
прочитанный учебник истории. Он понимал, что если не сделает всего до
конца, у Бадди будет возможность поддеть его. Он видел себя у костра,
описывающим свои приключения. Вот он приближается к концу рассказа,
когда на дороге вдали засветились фары их старенького автомобиля - и,
как всегда, вовремя появляющиеся взрослые установили торжество порядка
и покоя, и все стало на свои места, - но тут из тени выступает темная
фигура. Костер вспыхивает чуть ярче, и Джордж узнает своего братца и
слышит язвительный голос: "А если ты и правда был так храбр,
цыпленочек, отчего ты не прикрыл ей лицо?" Нет, так дело не пойдет.
Джордж встал и прошелся по кухне, пытаясь напомнить себе, что Бабуля
мертва, и ее ничто уже не потревожит. Ей можно вылить стакан чаю на
голову, или убрать подушку, и так далее, и так далее, а она не
почувствует, потому что она ВНЕ всего этого, спокойная, холодная,
безучастная. Мертвые никогда не встанут, а все остальное - бред,
галлюцинации, странные полуночные страхи, глупые навязчивые мысли -
как о том, что полированные дверцы шкафа распахнутся в темноте, как о
том, что лунный голубоватый свет будет играть на белых костях скелета,
как... Джордж прошептал вслух: "Прекрати, неужели ты не можешь
остановиться?! Перестань быть ослом!"
Он попытался успокоиться, и наконец был готов войти к Бабуле и
набросить покрывало ей на лицо. Он сделает все как надо. А потом
выкинет ее ненужный пакетик с чаем и уберет чашку. И все будет
исполнено до конца, и никто не сможет упрекнуть его.
Джордж подошел к дверям Бабулиной комнаты. Каждый шаг стоил усилий
воли. В комнате было темно, Бабуля неопределенной черной тушей
возвышалось над белеющими простынями. Джордж лихорадочно шарил по
стене в поисках выключателя, никак не мог найти его - казалось, это
будет длиться вечность. Но наконец он нащупал выключатель; щелчок - и
комнату залил неяркий желтый свет.
Бабуля лежала все так же: рот открыт, рука сваливается с кровати.
Джордж задумался, не стоит ли положить руку в кровать вдоль туловища,
но от одной мысли, что придется коснуться трупа, капли холодного пота
выступили у него на лбу. Что угодно, только не это. К тому же, рука в
любой момент может соскользнуть обратно, и его героические усилия
пропадут даром. Не стоит напрягаться зря.
Медленно, словно преодолевая сопротивление какой-то вязкой
жидкости вместо воздуха, Джордж приблизился к Бабуле и склонился над
ней. Тело покойной было абсолютно желтое; конечно, отчасти виной тому
было освещение, но только ли оно?
Джордж приподнял край покрывала и потянул его. Он покрылся
испариной, дыхание было неровным, сердце бешено билось. Он набросил
край покрывала на лицо Бабули, но ткань соскользнула, обнажая
сморщенный лоб. Постояв немного и успокоившись, Джордж попробовал
снова. Осторожно приподнял покрывало за края, изогнувшись над
кроватью, стараясь не коснуться трупа даже сквозь ткань - на этот раз
все удалось, О'кей. Джордж почувствовал удовлетворение. Даже страх
слегка отступил. Он похоронил Бабулю! Вот для чего покойникам
прикрывают лицо: это напоминает их захоронение. Таков обычай.
Джордж смотрел на свисающую вниз, до самого пола руку - и ощутил
вдруг, что больше не боится так, как раньше. И сможет поднять эту
безжизненную кисть и положить на кровать, похоронить под покрывалом со
всем остальным телом покойной. Он решительно взял холодную руку и
поднял ее.
Бабулина рука дернулась в его ладони - и вцепилась ему в
запястье.
Джордж закричал. Он рванулся назад, крича во весь голос, заглушая
шум ветра и скрип половиц в доме, и остановился у дверей, в
относительной безопасности.
... Рука судорожно сжалась в воздухе, повернулась и, бессильно
упав вниз, вновь застыла в полной неподвижности.
"Со мной все в порядке, ничего не произошло, это просто рефлекс".
Но один взгляд на Бабулю, на мертвую руку с длинными желтыми когтями
лишил Джорджа остатков рассудительности. Паника охватила все его
существо, не оставив места доводам разума. Все тело вновь покрылось
мурашками, холодный пот стекал со лба, и он чувствовал себя на грани
сумасшествия. Все, чего он хотел в жизни - быть далеко отсюда, вне
этого дома, за пределами досягаемости Бабулиных цепких рук - да хотя
бы просто в другой комнате... И Джордж бросился бежать, не видя перед
собой ничего, бежать прочь из этого страшного места на непослушных
спотыкающихся ногах. Он не вписался в дверной проем, со всего разбега
ударился лицом в стену и упал на пол. Боль, раскалывающая голову,
казалось, на тысячу частей, была даже сильнее страха. На своей зеленой
рубашке Джордж увидел красные пятна. Кровь лила из разбитого носа. Он
вскочил на ноги и, испуганно озираясь, направился в кухню.
Сквозь приоткрытую дверь в комнату Бабули он видел свисающую
руку... но тело лежало на кровати спокойно и ровно... Ему просто
привиделся весь этот кошмар. Он вошел в комнату, чтобы прикрыть лицо
покойной, и от страха придумал все последующее... Но нет. Происшествие
было слишком реальным. Боль прояснила сознание Джорджа, и он,
сравнительно спокойно припоминая ситуацию, приходил к выводу, что она
не должна была произойти. Ведь мертвые не оживают. Вы можете делать с
трупом все, что угодно, но он-то не может в ответ вцепляться ногтями в
ваше запястье! Можно сбросить мертвеца с кровати, или скатить с
вершины холма и т д. и т.д. и т.д. - короче говоря, совершать какие-то
действия НАД покойным. А время ДЕЙСТВОВАТЬ самостоятельно для него
прошло.
"Если только речь не идет о ведьме. О злой ведьме, которая
специально выбрала время своей смерти так, чтобы дома был один
маленький мальчик, с целью... С какой целью?"
Глупости все это. Он опять начинает переживать события и дает
слишком много воли воображению. Джордж вытер нос ладонью и посмотрел
на кровавый след. В любом случае, правда все это или галлюцинации, он
не подойдет больше к Бабуле. Хватит с него. Приступ животного ужаса
прошел, но он был все еще напуган, нервы предельно напряжены, слезы
вот-вот готовы брызнуть из глаз, и больше всего на свете ему хотелось,
чтобы скорее вернулась мама и прекратила весь этот кошмар. Джордж
глубоко вздохнул. На нос пора было положить мокрую повязку. Он подошел
к крану и вдруг почувствовал, что находится на грани потери сознания.
Он постоял немного, опершись о раковину. Затем взял валяющуюся рядом
тряпку и, подставив ее под кран, включил холодную воду. Подержав ее
там минут несколько, пока не устала рука, Джордж чуть отжал тряпку и
приложил ее к разбитому носу. Он закрыл кран, когда из соседней
комнаты раздался голос Бабули:
- Подойди сюда, малыш. Иди сюда, твоя Бабуля хочет обнять тебя.
Джордж хотел закричать, но не смог издать ни звука. Зато звуки
доносились из комнаты: скрип кровати, будто что-то тяжелое
переворачивается и приподнимается на ней, - о Господи, это было похоже
на то, что Бабуля пытается... что она выбирается из кровати!
- Малыш! Иди-ка сюда! Немедленно!!!
Джордж с ужасом увидел, что его ноги подчиняются этой команде. Он
хотел остановиться, но они продолжали медленно шагать по линолеуму
кухни, не подчиняясь приказам хозяина: правая нога. левая, снова
правая, шаг за шагом приближаясь к...
"Она ВЕДЬМА, Боже мой, она ведьма, что же теперь будет? Господи,
помоги, помоги, ПОМОГИ!!!"
Джордж вошел уже в Бабулину комнату и с ужасом увидел, что она не
только хотела, но и действительно выбралась из постели и сидела в
своем старом белом кресле, которое пустовало уже 4 года - с тех пор,
как Бабуля стала слишком тяжела, чтобы двигаться, и слишком мало стала
понимать, где она находится... Но теперь она лишилась и следов
старческого маразма. Лицо ее было жирным и обвисшим, но тупое
выражение исчезло, будто его никогда и не было, будто это была лишь
маска, предназначенная для глупых мальчишек и усталых одинокие женщин.
Ночная сорочка сползла с плеча, обнажая огромное рыхлое тело.
Покрывало с постели было сброшено на пол... Бабуля медленно поднимала
тяжелые желтоватые руки:
- Я хочу обнять тебя, Джордж. Не хнычь. Не маленький уже. Подойди
к Бабуле.
Джордж пытался - и не мог противостоять силе ее притяжения. Его
тело подчинялось приказам старой ведьмы, а мозг был пленником,
бессильным, не способным ничего изменить. Лицо его искривилось от
невероятного напряжения, по лбу ручьями бежал пот, дрожали ноги... В
любом случае, он докажет Бадди, что не боялся Бабули. Он подойдет к
ней - что ж, по крайней мере тот не назовет его трусливым щенком.
Руки с длинными желтыми ногтями уже почти касались Джорджа, когда
слева от него раздался звон стекла, и сквозь разбитое окно в комнату
ворвался ветер, кружа залетевшие листья и какие-то бумаги, развевая
волосы и сорочку Бабули.
Теперь Джордж смог кричать. Он отпрянул от протянутых рук, и
Бабуля издала странный шипящий звук, сжимая и разжимая в воздухе свои
клешни, шевеля толстыми бескровными губами.
Ноги все еще не слишком слушались Джорджа, он упал на пол и,
продолжая кричать, пополз из комнаты. Бабуля медленно поднималась из
кресла - огромная, жирная туша, нависающая над обезумевшим от страха
ребенком. Мертвая -и в то же время живая, куда более живая, чем все
эти 4 года... Джордж понял вдруг, ЧТО означает это объятие, и это
открытие поразило его. Бабуля схватила его за рубашку, и Джордж ощутил
на мгновение холод мертвого тела, он отчаянно рванулся, оставив в
цепкой старой руке кусок своей рубашки - и оказался на кухне.
Он убежит в ночь. Немедленно. Сейчас. И пусть кого-нибудь другого
обнимает злая ведьма, его Бабуля. А мама, когда вернется, увидит
живого сына.
Но в дверях выросла огромная уродливая тень. Отступать было
некогда, и смертельный, леденящий кровь ужас охватил Джорджа... В это
мгновение зазвонил телефон. Джордж схватил трубку и закричал - он
просил помощи, умолял, чтобы его спасли - но ни звука не вырвалось из
сдавленного страхом горла. Бабуля стояла в дверях в своей розовой
рубашке, опираясь огромными руками о косяк, желтые волосы обрамляли
оплывшее зловещее лицо... Она усмехалась.
- Руфь? - это был голос тети Фло, едва слышный сквозь треск и
завывание. - Руфь, это ты? - тетя Фло из Миннесоты, две тысячи миль
отсюда.
- Помогите! - прокричал Джордж, и все, что вырвалось из него, был
сдавленный хриплый шепот.
Бабуля медленно двинулась к нему, протягивая руки, сжимая и
разжимая их в воздухе. Она ждала этого объятия 5 лет - и теперь не
хотела отступать.
- Руфь, ты меня слышишь? Здесь такая буря, и мне... мне стало
страшно... Связь плохая... Руфь, я не слышу!
- Бабуля, - произнес наконец Джордж. Желтая туша нависла над ним.
- Джордж? - голос тети Фло неожиданно стал прекрасно слышен, будто
она была рядом. - Джордж, это ты?
Он отступал от надвигающихся рук - и обнаружил, что сам, как
последний идиот, отрезал себе путь к отступлению, забившись в угол
между раковиной и кухонным шкафом. Ужас сковал все его существо, и он
мог только повторить в трубку снова и снова:
- Бабуля! Бабуля! Бабуля!
Холодные руки прикоснулись к его горлу, и Джордж уже едва слышал
далекий, словно доносящийся не только с расстояния в тысячи миль, но и
пролетевший сквозь года голос тети Фло:
- Скажи ей лечь, Джордж. Скажи, что она должна это сделать во имя
твое - и во имя ее отца. Ее духовного отца звали ГАСТУР. Успокойся, и
скажи ей это...
Морщинистая рука с неожиданной силой дернула шнур. Телефон
отключился. Джордж сжался в комок в своем углу, огромная зловещая тень
накрыла его...
- Ложись! Успокойся! Именем Гастура! Гастур! Ложись!
Ее руки смыкаются на шее Джорджа, холодные как лед и...
- Ты должна! - кричал мальчик. - Тетя Фло сказала - именем
Гастура! Моим именем!
... и сжимают ее в объятии, неотвратимом, как смерть...
сжимают...
Когда огни старенького авто часом позже загорелись вдалеке на
дороге, Джордж сидел за столом перед так и не прочитанным учебником
истории. Он встал, подошел к двери, отпер ее... Телефон с оборванным
шнуром безжизненно молчал. Ветер на улице, чуть утихнув, шуршал
желтыми листьями. Мама вошла, стряхнула прилипший к пальто лист:
- Ах, такая непогода. У тебя как, все нормаль... Джордж! Джордж,
ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! - кровь отхлынула от ее лица, ставшего
мертвенно-бледным, глаза расширились.
- Бабуля, - сказал мальчик. - Она умерла. И заплакал.
Мать обняла его и устало прислонилась к стене, словно из нее разом
ушли все силы.
- Джордж... что-нибудь еще? Что ЕЩЕ случилось? - Ветер разбил
веткой окно в ее комнате. Мама отпустила его, вгляделась в лицо и, не
говоря ни слова, быстрыми шагами направилась в комнату Бабули.
Она вернулась с обрывком зеленой ткани в руках - это был клочок
рубашки Джорджа. - Я вынула из ее рук, - прошептала мама.
- Я ни о чем не буду сейчас говорить, - устало ответил Джордж. -
Слишком хочется спать. Позвони тете Фло, если хочешь. Спокойной ночи,
я пойду.
Он пошел в комнату, оставив приоткрытой дверь, чтобы слышать, что
делает мама. Она так и не позвонила тете Фло ночью - потому что был
поврежден шнур. Не будет этого и следующим вечером - потому что
незадолго до ее прихода домой Джордж произнесет пару десятков странных
слов (некоторые изуродованная Латынь, другие - заклинания друидов) - и
за две тысячи миль отсюда тетя Фло скоропостижно скончается от
инфаркта.
Он разделся и лег в постель, заложив руку за голову. Медленно,
постепенно на лице его проступила зловещая жуткая усмешка. Теперь все
- ВСЕ - будет по-другому. Например, Бадди.
Бедняга, он ведь, вернувшись, опять возьмется за свое: Пытка
Краснокожих и прочие щенячьи штучки, - и Джордж, возможно, позволит
ему поразвлечься на виду у других...
Но ночью, когда они останутся одни в этой темной спальне... Джордж
беззвучно рассмеялся. Как говорит тот же Бадди, это - Классика!
Стивен Кинг
Перевод с английского Б. Любарцева
"КАДИЛЛАК" ДОЛАНА
Месть - блюдо, которой лучше есть
холодным.
Испанская пословица
Я ждал и выслеживал его семь лет. Я наблюдал, как он входит и выходит
- Долан. Как вплывает в роскошные рестораны с женщиной под руку - каждый
раз с другой, всегда в сопровождении двух телохранителей. Как его
волосы из сероватого приобретают модный серебристый оттенок, тогда как
у меня они просто выпадали, пока я совсем нс облысел. Как он регулярно
отбывает из Лас-Вегаса на Западное побережье; как возвращается оттуда.
Пару раз я наблюдал с боковой дороги, как его "седан девиль" того
же цвета, что и шевелюра, проносится по шоссе № 71 в сторону
Лос-Анджелеса. Доводилось мне видеть - хоть и не часто,- как он направляется
из своего дома в Голливуде на том же сером "кадиллаке" в
сторону Лас-Вегаса. Я школьный учитель. Учителя и опасные преступники
нс имеют возможности для подобной свободы передвижсния - это просто
экономическая данность. Он не знал, что я выслеживаю его,- я никогда
нс приближался настолько, чтобы он это заметил. Я был осторожен. Он
убил мою жену или подстроил убийство: это все равно, в конце концов.
Хотите подробности? От меня их не услышите. Если вам так уж интересно,
поднимите старые подшивки газет. Ее звали Элизабет. Она преподавала в
той же школе, где и я преподаю по сей день. Она учила первоклассников.
Они ее любили. Думаю, некоторые нс забыли се до сих пор, хотя теперь
они уже в выпускных классах. Я любил ее и люблю поныне. Она была не
красавицей, но весьма хорошенькой. Тихоня, но могла и посмеяться. Я
тоскую по ней. По ее карим глазам. Для меня никогда не существовало
других женщин. И не будет существовать. Он выкрутился - Долан. Это
все, что вам надо знать. А Элизабет оказалась не там, где положено, и
все видела. Она пошла в полицию, а полиция отослала се в ФБР, и там ее
допросили, и она сказала, что да, она даст показания. Они пообещали
защитить ее, но то ли поленились, то ли недооценили Делана. Скорее
всего, и то, и другое. Как бы там ни было, однажды вечером она села в
машину, и динамит, подсоединенный к системе зажигания, сделал меня
вдовцом. Он сделал меня вдовцом - Долан. Свидетелей не было, и его оправдали.
Он вернулся в свой мир, а я в свой. Ему - роскошные апартаменты
в Лас-Вегасе, мне - пустая комната. Ему - куча женщин в мехах и
вечерних платьях с блестками, мне - полная тишина. Ему - серый "кадиллак"
(за эти годы он их сменил четыре раза), мне - старенький
"бьюик-ривьера". Ему - седина, мне - лысина. А я следил. Я был осторожен
- о, да! Крайне осторожен. Я знал, что он такое, на что способен.
Я понимал, что он раздавит меня, как червяка, если учует, что я замышляю.
Поэтому я соблюдал осторожность. Три года назад во время летних
каникул я сопровождал его (на почтительном расстоянии) в Лос-Анджелес,
куда он часто ездил. Он давал приемы на своей роскошной вилле (я наблюдал
за сборами и разъездами, укрывшись в безопасной тени в конце
квартала, замирая, когда мимо проносились полицейские патрули), а я
ночевал в дешевом отеле, где постояльцы включали радио на полную громкость,
а напротив располагался стриптиз-бар, огни которого всю ночь
отражались в окнах. В те ночи я мечтал о карих глазах Элизабет, мне
снилось, что ничего не случилось, и я просыпался в слезах. Я уже почти
утратил надежду. Его хорошо охраняли, видите ли, даже чересчур хорошо.
Он никуда не выезжал без двух вооруженных до зубов горилл, а его
"кадиллак" был бронирован и снабжен огромными самозатягивающимися шинами
- такие обожают диктаторы в малых неспокойных странах. Только в
последний раз я понял, как это можно сделать, но лишь после очень
опасного прокола. Я последовал за ним в Лас-Вегас, стараясь держаться
позади на расстоянии не менее мили, а то и двух-трех. Когда мы пересекали
пустыню с запада на восток, его машина иногда казалась солнечным
бликом на горизонте, и я думал об Элизабет, о том, как солнце отражалось
в ее волосах. В тот раз я прилично отстал. В середине недели движения
на федеральном шоссе № 71 почти не бывает. Когда машин мало, висеть
на хвосте очень опасно - это знают даже учителя средней школы. Я
проехал оранжевый знак "ОБЪЕЗД ЧЕРЕЗ 5 МИЛЬ" и еще сбросил скорость.
На объездах в тех местах транспорт буквально ползет, и я нс хотел попадаться
на глаза водителю "кадиллака" на пустынном проселке. Следующий
знак гласил: "ОБЪЕЗД ЧЕРЕЗ 3 МИЛИ" и ниже: "ВПЕРЕДИ ВЗРЫВЫ -
ВКЛЮЧИТЬ РАДИОСВЯЗЬ". Мне вспомнился фильм, я видел его много лет назад.
В этом фильме банда вооруженных грабителей заманила бронированный
автомобиль в пустыню, использовав ложные указатели объезда. Когда
водитель попался на эту удочку и съехал на грязный проселок (а в пустыне
их тысячи - овечьих и скотопрогонных троп и старых военных дорог,
которые ведут в никуда), воры убрали знаки, обеспечив полную изоляцию,
а потом просто осаждали машину, пока охранники не вышли. Они перебили
охранников. Я вспомнил. Они перебили охранников. Я добрался до начала
объезда и свернул. Дорога оказалась ужасной, как я и предполагал:
грязь по колено, двум машинам не разъехаться, от ухабов мой старый
"бьюик" трясся и стонал. "Бьюику" требовались новые амортизаторы, но
это роскошь, на которую учителю приходится копить, даже вдовцу, не
отягощенному ни детьми, ни увлечениями, если не считать жажды мести. В
сотрясающемся и захлебывающемся в грязи "бьюике" меня осенила идея.
Вместо того, чтобы следовать за "кадиллаком" Долана, когда он в следующий
раз отправится из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес или наоборот, я
объеду его - вырвусь вперед. Я устрою ложный объезд, как в кино, завлеку
его в безмолвную, опоясанную горами глухомань к западу от Лас-Вегаса.
Там я уберу дорожные знаки, как это сделали ребята в фильме...
Возврат к действительности отрезвил меня. "Кадиллак" Делана находился
передо мной, прямо передо мной, на обочине пыльного проселка. Одна шина,
хоть и самозатягивающаяся, спустила. Нет - не просто спустила. Она
взорвалась, наполовину слетев с обода. Видимо, эта сволочь напоролась
на острый обломок скалы, словно на противотанковую ловушку. Один из
телохранителей приподнимал домкратом перед машины. Второй - здоровенное
рыло, у которого из-под короткой стрижки струился пот, стоял, заслонив
собой Долана. Даже в пустыне, заметьте, они не рисковали. Долан
расслабился - стройный, в расстегнутой рубашке и темных брюках, его
серебристая шевелюра развевалась под ветерком пустыни. Он курил сигарету
и поглядывал на своих людей, будто это происходило где-нибудь на
балу или в кабинете. Он встретился со мной взглядом и отвел глаза, явно
не узнавая, хотя однажды видел меня, семь лет тому назад (у меня
еще были волосы!), на предварительном слушании, когда я сидел рядом С
женой. Страх, охвативший меня под взглядами из "кадиллака", сменился
яростью. Я думал: вот сейчас открою окно, высунусь из машины и закричу:
"Как ты смел забыть меня? Как ты смел не заметить меня?" О да, это
будет жест сумасшедшего. Это хорошо, что он меня забыл, это прекрасно,
что он меня не заметил. Лучше быть мышкой за плинтусом, которая перегрызает
проводки. Лучше быть пауком высоко на чердаке, плетущим свою
сеть. Тот, кто возился с домкратом, помахал мне, но не один Долан оказался
забывчивым. Я равнодушно взглянул на водителя, желая, чтобы его
хватил инфаркт, или инсульт, или и то и другое сразу. Я проехал дальше
- но сердце у меня билось так, что несколько минут горы вдали двоились
и троились перед глазами. "Был бы у меня пистолет! - думал я.-
Если бы только был пистолет! Я бы покончил с его гнусной, жалкой жизнью,
если бы у меня тогда был пистолет!" Много миль спустя ко мне вернулась
способность рассуждать трезво. Если бы у меня был пистолет, я
мог бы быть уверен лишь в одном - что меня убьют. Если бы у меня был
пистолет, я мог бы вытащить его, когда меня позвал водитель с домкратом,
и выйти, и начать палить в безлюдной пустыне. Может быть, в кого-нибудь
я бы и попал. Потом меня застрелили бы и кое-как зарыли, а
Делан по-прежнему сопровождал бы красивых женщин и разъезжал между
Лас-Вегасом и Лос-Анджелесом в своем серебристом "кадиллаке", пока койоты
раскапывали бы мои останки и дрались из-за моих костей под холодной
луной. И Элизабет осталась бы неотмщенной - вовсе. Те, кто сопровождал
его, умели убивать. Я умел учить третьеклассников. Это не кино,
напомнил я себе, выезжая на трассу под оранжевым знаком "КОНЕЦ
РЕМОНТНЫХ РАБОТ. ШТАТ НЕВАДА БЛАГОДАРИТ ВАС!". И если я когда-нибудь
спутаю реальность с киношкой, если позволю себе мечтать о том, что лысеющий
близорукий учитель младших классов способен стать гангстером
Грязным Гарри, то никакой мести не бывать. Но возможна ли месть вообще?
Когда-нибудь? Моя идея сделать ложный объезд была столь же романтической
и несерьезной, как и желание выскочить из старого "бьюика" и
поливать их троих пулями - это мне-то, который из винтовки стрелял в
последний раз в шестнадцать лет, а пистолета и вовсе в руках не держал.
Тут бы потребовалась целая банда сообщников - даже из вспомнившегося
мне фильма это было очевидно при всей его романтичности. Там их
было восемь или девять человек в двух группах, которые связывались
между собой по рации. Один даже кружил над дорогой в маленьком самолетике
для подстраховки: следовало удостовериться, что бронированная машина,
приближаясь к нужному участку, окажется в относительном одиночестве.
Сюжет, конечно, придумал какой-то пузатый сценарист, сидя на
краю своего плавательного бассейна со стаканом ананасового сока в одной
руке и машинкой Эдгара Уоллеса для сочинения фабул в другой. И даже
этому парню понадобилась чуть ли не армия, чтобы воплотить свою
идею в жизнь. А я был один. Ничего не выйдет. Это просто обманчивая
мысль вроде тех, что уже посещали меня за эти годы - например, что мне
удастся как-то запустить отравляющий газ в кондиционер Делана или
взорвать его виллу в Лос-Анджелесе, а то, достав грозное смертоносное
оружие, допустим гранатомет, разнести в клочья его чертов серебристый
"кадиллак" на шоссе №71. Лучше не связываться. Но мысль не отпускала.
"Отсечь его,- продолжал шептать внутренний голос как бы от имени Элизабет.-
Отсечь его, как опытная овчарка отделяет от стада ту овечку,
на которую укажет хозяин. Заманить его в пустыню и убить. Убить их
всех". Не выйдет. Если даже не признавать ничего больше, то уж наверняка
следует согласиться с тем, что человек, проживший столько,
сколько Долан, должен обладать отточенным инстинктом выживания - отточенным
до уровня мании. Он и его люди разгадают обман с объездом за
минуту. "А в этот день они обманулись,- возразил внутренний голос за
Элизабет.- Даже и не колебались. Пошли, как ягненок на заклание". Но
я-то знал - да, каким-то образом знал! - что люди вроде Долана, скорее
даже волки, а не люди, вырабатывают в себе какое-то шестое чувство,
когда появляется угроза. Я могу украсть настоящие указатели
объезда у дорожников и расставить их в нужных местах, могу даже добавить
светящиеся оранжевые конусы и пару дымовых сигнализаторов. Я все
это сделаю, а Долан все равно учует пот с моих пальцев. Учует сквозь
пуленепробиваемые стекла. Он закроет глаза, и имя Элизабет выплывет из
змеиного клубка в его мозгу. Голос, говоривший от имени Элизабет,
умолк, и я решил, что на сегодня он сдался. И тут, когда на горизонте
...Закладка в соц.сетях
