Жанр: Триллер
Рассказы
...урак решил проехаться на нем по озеру в начале декабря,
когда лед был еще не совсем крепким. Повезло ему, что хоть сам выбрался.
Им никогда не достать старый студебеккер и даже не увидеть его до тех пор,
пока не затрубит труба Страшного Суда. Самое глубокое место здесь. Здесь и
самые большие рыбины, Хэл. Незачем плыть дальше. Давай-ка посмотрим на
твоего червяка. Наматывай-ка леску.
Пока дядя Уилл насаживал нового червяка из старой жестянки, в которой
хранилась наживка, Хэл зачарованно смотрел в воду, пытаясь разглядеть
старый студебеккер Амоса Каллигана. превратившийся в ржавчину, с
водорослями, выплывающими из открытого окна со стороны водителя, из
которого Амос выпрыгнул в самый последний момент, с водорослями,
увивающими гирляндами рулевое колесо подобно сгнившим кружевам, с
водорослями, свободно свисающими с зеркала заднего обзора и
раскачивающимися туда и сюда как какие-то странные четки. Но он мог видеть
лишь синее, переходящее в черное, и силуэт насаженного дядей Уиллом
ночного червя с крючком во внутренностях, подвешенного в центре мира, в
центре своей собственной, пронизанной солнечными лучами версии реальности.
Хэл задержал дыхание, представив головокружительное видение своего тела,
подвешенного над необъятной бездной, и закрыл ненадолго глаза, дожидаясь,
когда головокружение пройдет. Ему казалось, что он вспомнил, что именно в
тот день он впервые выпил полную банку пива.
...глубочайшую часть Кристального озера... футов сто глубины.
Он прервался на мгновение, глубоко и часто дыша, и посмотрел на
Питера. все еще наблюдавшего за ним с беспокойством.
- Тебе нужна помощь, папочка?
- Через минутку.
Он восстановил дыхание и стал толкать лодку к воде по узкой полосе
песка, оставляя глубокую борозду. Краска отслоилась, но лодка стояла под
крышей и выглядела вполне крепкой.
Когда они выходили на рыбалку с дядей Уиллом, дядя Уилл толкал лодку
к воде, и когда нос был уже на плаву, он вскарабкивался внутрь, хватал
весло, чтобы отталкиваться. И кричал:
- Толкай меня, Хэл... здесь-то ты и заработаешь себе грыжу!
- Передай мне рюкзак, Питер, и подтолкни меня, - сказал Хэл. И,
слегка улыбнувшись, добавил: - Здесь-то ты и заработаешь себе грыжу.
Питер не отвечал на улыбку.
- Я поплыву с тобой, папочка?
- Не сейчас. В другой раз я возьму тебя с собой на рыбалку, но... не
сейчас.
Питер заколебался. Ветер взъерошил его темные волосы, несколько
желтых листов, сухих и съежившихся, описали круги у него за плечами и
приземлились на воду у самого берега, заколыхавшись, как крохотные
лодочки.
- Ты должен обернуть их, - сказал он тихо.
- Что? - Но он понимал, что понимает, что Питер имеет в виду.
- Обернуть тарелки ватой. Приклеить ее лентой. Так чтобы она не
могла... производить этот шум.
Хэл вдруг вспомнил, как Дэзи шла ему навстречу - не шла, а тащилась -
и как совершенно неожиданно ее глаза взорвались потоком крови, промочившим
шерсть на шее и забарабанившим по полу сарая, и как она припала на
передние лапы... и в тихом, дождливом весеннем воздухе он услышал звук,
совсем не приглушенный, а странно отчетливый, доносящийся с чердака дома в
пятидесяти футах от него: Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь!
Он начал истерически кричать, уронив собранные для костра деревяшки.
Он побежал на кухню за дядей Уиллом, который ел яичницу с тостом и не
успел еще даже надеть свои подтяжки.
Она была уже старой собакой, Хэл, - сказал дядя Уилл, и лицо его
выглядело постаревшим и несчастным. Ей было двенадцать лет, а это много
для собаки. Ты не должен расстраиваться, старой Дэзи это бы не
понравилось.
Старая собака, - эхом отозвался ветеринар, но и он выглядел
обеспокоенным, потому что собаки не умирают от взрывоопасных мозговых
кровотечений, даже если им и двенадцать лет. ("Словно кто-то засунул ей в
голову пиротехнический заряд", - услышал Хэл слова ветеринара, обращенный
к дяде Уиллу, копавшему яму позади сарая недалеко от того места, где он
похоронил мать Дэзи в 1950 году. "Я никогда не видел ничего подобного,
Уилл").
Через некоторое время, едва ли не сходя с ума от ужаса, но не в силах
удержаться, он вполз на чердак.
Привет, Хэл, как поживаешь? Обезьяна усмехалась в темном углу. Ее
тарелки были занесены для удара на расстоянии примерно фута одна от
другой. Диванная подушка, которую Хэл поставил между ними, валялась в
другом конце чердака. Что-то, какая-то неведомая сила, отбросило ее так
сильно, что ткань порвалась и набивка вывалилась наружу. Не беспокойся о
Дэзи, - прошептала обезьяна у него в голове, уставившись карими глазами в
голубые глаза Хэла Шелбурна. Не беспокойся о Дэзи, она была старой
собакой, Хэл, даже ветеринар подтвердил это, и кстати, ты видел, как кровь
хлынула у нее из глаз, Хэл? Заведи меня, Хэл. Заведи меня, давай поиграем,
кто там умер, Хэл? Это случайно не ты?
А когда сознание вернулось к нему, он обнаружил, что он словно под
гипнозом ползет к обезьяне. Одну руку он вытянул, чтобы схватить ключ.
Тогда он бросился назад и чуть не упал вниз с чердачной лестницы и,
наверное, упал бы, если бы ход на чердак не был бы таким узким. Тихий
скулящий звук вырвался у него из горла.
Он сидел на лодке и смотрел на Питера.
- Завертывать тарелки бесполезно, - сказал он. - Я уже попробовал
однажды.
Питер нервно посмотрел на рюкзак.
- И что случилось, папочка?
- Ничего такого, о чем мне хотелось бы сейчас рассказывать, - сказал
Хэл, - и ничего такого, чтобы тебе хотелось бы услышать. Подойди и
подтолкни меня.
Питер уперся в лодку, и корма заскрежетала по песку. Хэл оттолкнулся
веслом, и неожиданно чувство тяжести исчезло, и лодка стала двигаться
легко, вновь обретя себя после долгих лет в темном лодочном сарае,
покачиваясь на волнах. Хэл опустил в воду другое весло и защелкнул запор.
- Осторожно, папочка, - сказал Питер.
- На это уйдет не много времени, - пообещал Хэл, но, взглянув на
рюкзак, он засомневался в своих словах.
Он начал грести, сильно подаваясь корпусом вперед. Старая, знакомая
боль в пояснице и между лопатками дала о себе знать. Берег отдалялся.
Фигурка Питера уменьшилась, и он волшебным образом превращался в
восьмилетнего, шестилетнего, четырехлетнего ребенка, стоящего на берегу.
Он заслонял глаза от солнца совсем крохотной, младенческой рукой.
Хэл мельком взглянул на берег, но не стал рассматривать его
внимательно. Прошло почти пятнадцать лет, и если бы он стал всматриваться,
он скорее заметил бы различия, а не сходства и был бы сбит с толку. Солнце
жгло ему шею, и он стал покрываться потом. Он посмотрел на рюкзак, и на
мгновение выбился из ритма греби. Ему показалось... ему показалось, что
рюкзак шевелится. Он начал грести быстрее.
Подул ветер, высушил пот и охладил шею. Лодка приподнялась, и ее нос,
опустившись, выбросил в обе стороны два фонтана брызг. Не стал ли ветер
сильнее, в течение последней минуты или около того? И не кричит ли там
Питер? Да. Но Хэл ничего не мог расслышать за шумом ветра. Это не имеет
значения. Избавиться от обезьяны еще на тридцать лет - или, может быть...
(прошу тебя, Господи, навсегда)
навсегда - вот что имело значение.
Лодка поднялась и опустилась. Он посмотрел налево и увидел небольшие
барашки. Он посмотрел в сторону берега и увидел Охотничий мыс и
разрушенную развалину, которая, должно быть, во времена их с Биллом
детства была лодочным сараем Бердона. Значит, почти уже здесь. Почти над
тем местом, где знаменитый студебеккер Амоса Каллигана провалился под лед
одним давно миновавшим декабрьским днем. Почти над самой глубокой частью
озера.
Питер что-то кричал, кричал и куда-то указывал. Хэл ничего не мог
разобрать. Лодку мотало из стороны в сторону, и по обе стороны от ее
обшарпанного носа возникали облачка мелких капель. Небольшая сияющая
радуга была разорвана облаками. По озеру проносились тени от облаков,
волны стали сильнее, барашки выросли. Его пот высох, и теперь кожу его
покрыли мурашки. Брызги промочили его пиджак. Он сосредоточенно греб,
глядя попеременно то на линию берега, то на рюкзак. Лодка снова поднялась
и на этот раз так высоко, что левое весло сделало гребок в воздухе.
Питер указывал на небо, и его крик был слышен лишь как тоненький,
яркий ручеек звука.
Хэл глянул через плечо.
Волны бесновались. Темно-синее, почти черное озеро было прошито
белыми швами барашков. По воде, по направлению лодки неслась тень, и
что-то в ее очертаниях показалось ему знакомым, так жутко знакомым, что он
взглянул на небо и крик забился у него в окоченевшем горле.
Солнце было скрыто за облаком, разрезавшим его на две горбатых
половинки, на два золотых полумесяца, занесенных для удара. Через просветы
в облаке лился солнечный свет в виде двух ослепительных лучей.
Когда тень от облака накрыла лодку, обезьяньи тарелки, едва
приглушенные рюкзаком, начали звенеть. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, это ты,
Хэл, наконец-то это ты, ты сейчас прямо над самой глубокой частью озера и
настал твой черед, твой черед, твой черед...
Все части берегового пейзажа соединились в знакомый образ. Гниющие
останки студебеккера Амоса Каллигана лежали где-то внизу, в этом месте
водились большие рыбины, это было то самое место.
Быстрым движением Хэл защелкнул весла запорами, наклонился вперед, не
обращая внимания на ужасную качку, и схватил рюкзак. Тарелки выстукивали
свою дикую, языческую музыку. Бока рюкзака словно подчинялись ритму
дьявольского дыхания.
- Здесь, эй, ты! - закричал Хэл. - Прямо здесь!
Он выбросил рюкзак за борт.
Рюкзак быстро пошел ко дну. Мгновение Хэл мог видеть, как он
опускается вниз, и в течение бесконечной секунды он все еще слышал звон
тарелок. И в течение этой секунды ему показалось, что черные воды
просветлели, и он увидел дно ужасной бездны. Там был студебеккер Амоса
Каллигана, и за его осклизлым рулем сидела мать Хэла - оскалившийся
скелет, из пустой глазницы которого выглядывал озерный окунь. Дядя Уилл и
тетя Ида небрежно развалились рядом с ней, и седые волосы тети Иды
медленно поднимались, по мере того, как рюкзак опускался вниз,
переворачиваясь и время от времени испуская несколько серебристых пузырей:
дзынь-дзынь-дзынь-дзынь...
Хэл выдернул весла из запоров и снова опустил их в воду, содрав до
кожи костяшки пальцев ( о, Боже мой, багажник студебеккера Амоса Каллигана
был битком набит мертвыми детьми! Чарли Сильвермен... Джонни Мак-Кэйб...),
и начал разворачивать лодку.
Под ногами у него раздался сухой звук, похожий на пистолетный
выстрел, и неожиданно струя воды забила между досками. Лодка была старой,
разумеется, она слегка усохла, образовалась небольшая течь. Но ее не было,
когда он греб от берега. Он был готов поклясться в этом.
Берег и озеро поменялись местами. Он был теперь обращен спиной к
Питеру. Над головой ужасное обезьяноподобное облако понемногу теряло
очертания. Хэл начал грести. Двадцати секунд ему было достаточно, чтобы
понять, что на карту поставлена его жизнь. Он был средним пловцом, но даже
для великого пловца купание в такой взбесившейся воде оказалось бы
серьезным испытанием.
Еще две доски неожиданно разошлись с тем же самым пистолетным звуком.
Вода полилась в лодку, заливая его ботинки. Он услышал почти незаметные
металлические щелчки и понял, что это звук ломающихся ржавых гвоздей. Один
из запоров с треском отлетел и упал в воду - интересно, когда за ним
последуют уключины?
Ветер теперь дул ему в спину, словно пытаясь замедлить ход лодки али
даже вынести ее на середину озера. Он был охвачен ужасом, но сквозь ужас
пробивалось чувство радостного возбуждения. На этот раз обезьяна исчезла
навсегда. Каким-то образом он знал это наверняка. Что бы ни случилось с
ним, обезьяна уже никогда не вернется, чтобы отбросить тень на жизнь
Дэниса или Питера. Обезьяна скрылась, н теперь она, возможно, лежала на
крыше или капоте студебеккера Амоса Каллигана на дне Кристального озера.
Исчезла навсегда.
Он греб, наклоняясь вперед и откидываясь назад. Вновь раздался
хрустящий треск, и ржавая жестянка из-под наживки поплыла по воде,
поднявшейся до уровня трех дюймов. Раздался еще более громкий треск, и
расколовшееся на две части носовое сиденье поплыло рядом с жестянкой.
Доска оторвалась от левого борта, еще одна, как раз на уровне ватерлинии,
отвалилась от правого. Хэл греб. Вдыхаемый и выдыхаемый воздух, горячий и
сухой, свистел у него в горле. Его гортань распухла от медного привкуса
истощения. Его влажные волосы развевались.
Теперь трещина зазмеилась прямо по дну лодки, скользнула у него между
ног и побежала к корме. Вода хлынула внутрь и вскоре поднялась до
щиколоток, а затем и подобралась к икрам. Он греб, но движение лодки стало
вязким. Он не осмеливался взглянуть назад, чтобы посмотреть, сколько ему
еще остается до берега. Еще одна доска отскочила. Трещина по центру лодки
стала ветвистой, как дерево. Вода затопляла лодку.
Хэл еще быстрее заработал веслами, задыхаясь от нехватки воздуха. Он
сделал один гребок, второй... На третьем гребке с треском отлетели
уключины. Он выронил одно весло и вцепился во второе. Потом он поднялся на
ноги и замолотил ими по воде. Лодка зашаталась и почти перевернулась. Он
упал и сильно ударился о сиденье.
Через несколько мгновений отошло еще несколько досок, сиденье
треснуло, и он очутился в заполняющей лодку воде и был ошарашен тем,
насколько она холодна. Он попытался встать на колени, безнадежно повторяя
про себя: Питер не должен видеть этого, он не должен видеть, как его отец
тонет у него прямо на глазах, ты должен плыть, барахтайся по-собачьи, но
делай, делай что-нибудь...
Раздался еще один оглушительный треск - почти взрыв - и он оказался в
воде и поплыл к берегу так, как ему никогда в жизни еще не доводилось
плыть... и берег оказался удивительно близко. Через минуту он уже стоял по
грудь в воде, не далее пяти ярдов от берега.
Питер бросился к нему с вытянутыми руками, крича, плача и смеясь. Хэл
двинулся к нему и потерял равновесие. Питер, по грудь в воде, тоже
пошатнулся.
Он схватились друг за друга.
Дыхание Хэла прерывалось, и тем не менее он поднял мальчика на руки и
понес его к берегу. Там они оба растянулись на песке, часто и глубоко
дыша.
- Папочка? Ее больше нет? Этой проклятой обезьяны?
- Да, я думаю, ее больше нет. И теперь уже навсегда. Лодка
раскололась. Она прямо... распалась под тобой.
Хэл посмотрел на медленно дрейфующие доски футах в сорока от берега.
Они ничем не напоминали крепко сделанную лодку, которую он вытащил из
сарая.
- Теперь все в порядке, - сказал Хэл, приподнимаясь на локтях. Он
закрыл глаза и позволил солнцу высушить лицо.
- Ты видел облако? - прошептал Питер.
- Да. Но теперь я его не вижу. А ты?
Они посмотрели на небо. Повсюду виднелись крохотные белые облачка, но
большого черного облака нигде не было видно. Оно исчезло.
Хэл помог Питеру подняться.
- Там в доме должны быть полотенца. Пошли. - Но он задержался и
взглянул на сына. - С ума сошел, зачем ты бросился в воду?
Питер серьезно посмотрел на отца.
- Ты был очень храбрым, папочка.
- Ты думаешь? - Мысль о собственной храбрости никогда не приходила
ему в голову. Только страх. Страх был слишком сильным, чтобы разглядеть за
ним что-то еще. Если это что-то еще там вообще существовало. - Пошли,
Питер.
- Что мы скажем мамочке?
- Не знаю, дружище. Мы что-нибудь придумаем.
Он задержался еще на мгновение, глядя на плавающие по воде доски.
Озеро успокоилось, на поверхности была лишь мелкая сверкающая рябь.
Внезапно Хэл подумал об отдыхающих, которых он даже и не знает. Возможно,
мужчина со своим сыном, ловящие большую рыбину. Попалась, папочка! -
вскрикивает мальчик. Давай-ка вытащим ее и посмотрим, - говорит отец, и
вот, из глубины, со свисающими с тарелок водорослями, усмехаясь своей
жуткой, подзадоривающей усмешкой... обезьяна.
Он поежился - но в конце концов все это только могло бы случиться.
- Пошли, - еще раз сказал он Питеру, и они отправились по дорожке
через пылающие октябрьские рощи по направлению к дому.
ИЗ ГАЗЕТЫ "БРИДЖТОН НЬЮС"
24 октября 1980 года
ЗАГАДКА МАССОВОЙ ГИБЕЛИ РЫБЫ
Бетси Мориарти
СОТНИ мертвых рыб, плавающих кверху брюхом, были найдены на
Кристальном озере неподалеку от города Каско в самом конце прошлой недели.
По-видимому, огромное большинство этих рыб погибли в окрестностях
Охотничьего мыса, хотя существующие в озере течения и не позволяют с
точностью определить место гибели рыбы. Среди дохлых рыб были все, обычно
встречающиеся в этой местности сорта - щука, карп, коричневая и радужная
форель. Был даже найден один пресноводный лосось. Официальные лица заявили
о том, что происшедшее остается для них загадкой...
ОСТАВШИЙСЯ В ЖИВЫХ
Рано или поздно в процессе обучения у каждого студента-медика
возникает вопрос. Какой силы травматический шок может вынести пациент?
Разные преподаватели отвечают на этот вопрос по-разному, но, как правило,
ответ всегда сводится к новому вопросу: Насколько сильно пациент стремится
выжить?
26 января.
Два дня прошло с тех пор, как шторм вынес меня на берег. Этим утром я
обошел весь остров. Впрочем, остров - это сильно сказано. Он имеет сто
девяносто шагов в ширину в самом широком месте и двести шестьдесят семь
шагов в длину, от одного конца до другого.
Насколько я мог заметить, здесь нет ничего пригодного для еды.
Меня зовут Ричард Пайн. Это мой дневник. Если меня найдут (когда?), я
достаточно легко смогу его уничтожить. У меня нет недостатка в спичках. В
спичках и в героине. И того и другого навалом. Ни ради того, ни ради
другого не стоило сюда попадать, ха-ха. Итак, я буду писать. Так или
иначе, это поможет скоротать время.
Если уж я собрался рассказать всю правду - а почему бы и нет? Уж
времени-то у меня хватит! - то я должен начать с того, что я, Ричард
Пинцетти, родился в нью-йоркской Маленькой Италии. Мой отец приехал из
Старого Света. Я хотел стать хирургом. Мой отец смеялся, называл меня
сумасшедшим и говорил, чтобы я принес ему еще один стаканчик вина. Он умер
от рака, когда ему было сорок шесть. Я был рад этому.
В школе я играл в футбол. И, черт возьми, я был лучшим футболистом из
всех, кто когда-либо в ней учился. Защитник. Последние два года я играл за
сборную города. Я ненавидел футбол. Но если ты из итальяшек и хочешь
ходить в колледж, спорт - это единственный твой шанс. И я играл и получал
свое спортивное образование.
В колледже, пока мои сверстники получали академическое образование, я
играл в футбол. Будущий медик. Отец умер за шесть недель до моего
окончания. Это было здорово. Неужели вы думаете, что мне хотелось выйти на
сцену для получения диплома и увидеть внизу эту жирную свинью? Как
по-вашему, нужен рыбе зонтик? Я вступил в студенческую организацию. Она
была не из лучших, раз уж туда попал человек с фамилией Пинцетти, но
все-таки это было что-то.
Почему я это пишу? Все это почти забавно. Нет, я беру свои слова
обратно. Это действительно забавно. Великий доктор Пайн, сидящий на скале
в пижамных штанах и футболке, сидящий на острове длиной в один плевок и
пишущий историю своей жизни. Я голоден! Но это неважно. Я буду писать эту
чертову историю, раз мне так хочется. Во всяком случае, это поможет мне не
думать о еде.
Я сменил фамилию на Пайн еще до того, как я пошел в медицинский
колледж. Мать сказала, что я разбиваю ее сердце. О каком сердце шла речь?
На следующий день после того, как старик отправился в могилу, она уже
вертелась вокруг еврея-бакалейщика, живущего в конце квартала. Для
человека, так дорожащего своей фамилией, она чертовски поторопилась
сменить ее на Штейнбруннер.
Хирургия была единственной моей мечтой. Еще со школы. Даже тогда я
надевал перчатки перед каждой игрой и всегда отмачивал руки после. Если
хочешь быть хирургом, надо заботиться о своих руках. Некоторые парни
дразнили меня за это, называли меня цыплячьим дерьмом. Я никогда не дрался
с ними. Игра в футбол и так уже была достаточным риском. Но были и другие
способы. Больше всех мне досаждал Хоу Плоцки, здоровенный, тупой, прыщавый
верзила. У меня было немного денег. Я знал кое-кого, кое с кем поддерживал
отношения. Это необходимо, когда болтаешься по улицам. Любая задница
знает, как умереть. Вопрос в том, как выжить, если вы понимаете, что я
имею ввиду. Ну я и заплатил самому здоровому парню во всей школе, Рикки
Брацци, десять долларов за то, что он заткнул пасть Хоу Плоцки. Я заплачу
тебе по доллару за каждый его зуб, который ты мне принесешь, - сказал я
ему. Рикки принес мне три зуба, завернутых в бумажную салфетку. Он
повредил себе костяшки двух пальцев, пока трудился на Хоу, так что вы
видите, как это могло быть опасно для моих рук.
В медицинском колледже, пока другие сосунки ходили в лохмотьях и
пытались зубрить в промежутках между обслуживанием столиков в кафе,
продажей галстуков и натиранием полов, я жил вполне прилично. Футбольный,
баскетбольный тотализатор, азартные игры. Я поддерживал хорошие отношения
со старыми друзьями. Так что в колледже мне было неплохо.
Но по-настоящему мне повезло, только когда я начал проходить
практику. Я работал в одном из самых больших госпиталей Нью-Йорка. Сначала
это были только рецептурные бланки. Я продавал стопочку из ста бланков
одному из своих друзей, а он подделывал подписи сорока или пятидесяти
врачей по образцам почерка, которые продавал ему тоже я. Парень продавал
бланки на улице по десять-двадцать долларов за штуку. Всегда находилась
масса кретинов, готовых купить их.
Вскоре я обнаружил, как плохо контролируется склад медикаментов.
Никто никогда не знал, сколько лекарств поступает на склад и сколько
уходит с него. Были люди, которые гребли наркотики обеими руками. Но не я.
Я всегда был осторожен. Я никогда не попадал впросак, до тех пор пока не
расслабился и пока удача не изменила мне. Но я еще встану на ноги. Мне
всегда это удавалось.
Пока больше не могу писать. Рука устала, и карандаш затупился. Не
знаю, почему я беспокоюсь. Наверняка кто-нибудь вскоре подберет меня.
27 января.
Лодку отнесло течением прошлой ночью, она затонула в десяти футах от
северной оконечности острова. Где взять трос? Так или иначе дно напоминает
швейцарский сыр после того, как лодка налетела на риф. Я уже забрал с нее
все, что того стоило. Четыре галлона воды. Набор для шитья. Аптечку.
Блокнот, в котором я пишу и который был предназначен для роли судового
журнала. Смех да и только. Где вы слышали о спасательной шлюпке, на
которой не было бы ни грамма ЕДЫ? Последняя запись была сделана 8 августа
1970 года. Да, еще два ножа, один тупой, другой очень острый, и гибрид
ложки с вилкой. Я воспользуюсь ими, когда буду ужинать этим вечером.
Жареная скала. Ха-ха. Ну что ж, по крайней мере я смог заточить карандаш.
Когда я выберусь с этой запачканной птичьим дерьмом скалы, я первым
делом как следует разберусь с транспортной компанией, подам на них в суд.
Только ради этого стоит жить. А я собираюсь жить. Я собираюсь выбраться
отсюда. Так что не заблуждайтесь на этот счет. Я собираюсь выбраться.
(позже)
Когда я составлял свой инвентарный список, я забыл упомянуть о двух
килограммах чистейшего героина, около трехсот пятидесяти тысяч долларов по
нью-йоркским уличным ценам. Здесь он не стоит ни черта. Ну разве это не
забавно? Ха-ха!
28 января.
Ну что ж, я поел, если только можно назвать это едой. На одну из скал
в центре острова уселась чайка. Скалы там столпились в беспорядке, так что
получилось нечто вроде горного хребта, сплошь покрытого птичьим дерьмом. Я
нашел кусок камня, который удобно лег мне в руку, и подобрался к ней
настолько близко, насколько осмелился. Она торчала там на скале и смотрела
на меня своими блестящими черными глазами. Странно, что урчание моего
живота не спугнуло ее.
Я бросил камень так сильно, как только мог, и попал ей в бок. Она
громко вскрикнула и попыталась улететь, но я перебил ей правое крыло. Я
понесся за ней, а она запрыгала от меня. Я видел, как кровь струйкой
стекала по белым перьям. Чертова птица задала мне жару. Когда я оказался
на другой стороне центральной скалы, моя нога застряла между двумя
камнями, и я чуть не сломал себе лодыжку.
Наконец она начала понемногу сдавать, и я настиг ее на восточной
стороне острова. Она пыталась добраться до воды и уплыть. Я схватил ее за
хвост, а она повернула голову и долбанула меня клювом. Тогда я схватил ее
одной рукой за ногу, а второй взялся за ее несчастную шею и свернул ее.
Звук ломающейся шеи доставил мне глубокое удовлетворение. Кушать подано,
сударь. Ха! Ха!
Я отнес ее в свой "лагерь". Но еще до того, как ощипать и выпотрошить
ее, я смазал йодом рваную рану от ее клюва. На птицах чертова уйма
микробов, только инфекции мне сейчас и не хватало.
С чайкой все прошло отлично. Я, к сожалению, не мог приготовить ее.
Ни одной веточки, ни одной волнами прибитой доски на всем острове, да и
лодка затонула. Так что пришлось есть ее сырой. Ж
...Закладка в соц.сетях
