Жанр: Триллер
Рассказы
.... Их отделяли от окончательно оцепеневших от ужаса людей
всего каких-то несколько футов...
Уорвик обернулся к Холлу и, заставив себя улыбнуться, довольно
спокойно произнес:
- Мы не можем идти дальше, Холл. Ты должен, наконец, понять это.
Услышав этот голос и увидев эту улыбку, Холл невольно поразился
недюжинной, все-таки, выдержке этого человека. Направив на него насадку
брандспойта и положив руку на край, Холл холодно произнес:
- Ты должен обязательно познакомиться поближе с этими милашками,
Уорвик. Посмотри, как они хотят этого...
Самообладание Уорвика пошатнулось и резко пошло на убыль. Он понял,
наконец, что обречен.
- Пожалуйста, Холл, не надо! - заплакав как ребенок, взмолился он. -
Пожалуйста!..
- Молчать! Вперед! - рявкнул Холл, поражаясь невесть откуда взявшейся
жестокости.
- Холл!!! - взвыл Уорвик. - Если эти твари перегрызут рукав, нам же
никогда не выбраться отсюда!!!
- Я знаю, - спокойно улыбаясь, произнес Холл. - Вперед!
- Ты сумасшедший, Холл!... Ты просто сумасшедший...
Тут по ноге Уорвика пробежала крыса и он громко вскрикнул от
напряжения и страха. Холл снова улыбнулся и огляделся, наконец, вокруг.
Крысы были теперь уже повсюду кругом. Ближайшие - уже меньше, чем в метре
от их ног. Холл сделал резкое движение ногами и насадкой - и крысы
отпрянули.
- Господи! - простонал Уорвик. - Господи!....
Даже в почти непроглядной тьме Холл видел, насколько бледным было его
лицо. Оно было совершенно белым. Ни капли крови.
Вдруг Уорвик резко повернулся и бросился бежать, но не успел сделать
и двух шагов, как Холл, открыв кран насадки, сбил его с ног мощной струей
воды. Струя была настолько сильной, что отбросила Уорвика к
противоположной стене и через какую-то долю секунды он, с нечеловеческим
криком, совершенно скрылся из глаз в темноте. Этот его протяжный вопль
перекрывал даже оглушительный ревущий и грохочущий звук вырывавшейся из
насадки самой мощной струи воды, которая только могла быть. Вопль этот был
поистине ужасным:
- ХО-О-ОЛЛ! А-А-А-А-А!!!....
В этот момент Холл увидел, как одна из огромных крыс-свиней,
выбравшись каким-то образом из своего "загона", дико извиваясь и издавая
жуткий хриплый писк, похожий, скорее, на стон, с поразительной для нее
скоростью ринулась на голос Уорвика и тоже скрылась в темноте точно в том
направлении, в котором находился Уорвик.
- ХОЛЛ! РАДИ БОГА!!!....
Слышать предсмертные крики человека было просто ужасно. Даже для
Холла. Они, казалось, осязаемо заполняли все окружающее пространство...
Наконец послышался другой, просто кошмарный звук и Холл понял, что
крыса добралась до Уорвика. Звук этот был... хрустом и треском ломающихся
под зубами этого чудовища человеческих костей - костей Уорвика... Крики
его тут же стали тише, а через несколько мгновений стихли навсегда...
Вдруг Холл увидел, что вторая безногая крыса-свинья, тоже одна из
самых крупных, остервенело перебирая передними лапами и извиваясь всем
телом, стремительно приближается к нему самому. В следующее мгновение, не
успев опомниться, он уже почувствовал ее тяжелую, дряблую и теплую тушу на
себе - крыса сбила его с ног. Почти только инстинктивно, почти не имея
времени на размышления, Холл направил ей насадку брандспойта прямо в
брюхо. Струя с силой отбросила ее в сторону, разбросав повсюду кишки и
развесив в воздухе мелкий кроваво-водяной туман. Слабеющим сознанием Холл
отметил, все же, две важных вещи. Во-первых он понял, что эти слепые
чудовища довольно сносно ориентируются в пространстве подобно летучим
мышам. Во-вторых, он с ужасом отметил, что напор струи из брандспойта стал
заметно менее мощным - крысы, по-видимому, все-таки прогрызли где-то
довольно прочную, кстати, оболочку рукава. Может быть, даже не в одном
месте...
Постоянно и напряженно озираясь по сторонам, Холл сделал несколько
осторожных шагов в том направлении, в котором исчез Уорвик.
То, что представилось его взору, было настоящим шоком даже для такого
сильного и видавшего в своей жизни всякое человека, каким был Холл. Крыса
была размером со здорового годовалого теленка. Кожа ее была почти совсем
лишена растительности и имела отвратительный грязный розово-серый цвет.
Она была совершенно слепа, а лапы ее даже передние, были крайне неразвиты.
Чудовище это было, тем не менее, самым крупным и самым сильным из всех
остальных. По-видимому, это был вожак этой страшной стаи. Когда Холл
осветил ее лучом своего фонаря, она, побеспокоенная и оторванная от
пожирания тела Уорвика, издала недовольный и совершенно омерзительный
полу-стон - полу-хрюканье, резко дернув головой в его сторону. Тело
Уорвика казалось рядом с ней телом карлика. Тем более, что от него
осталось уже чуть больше половины...
- Прощай, Уорвик. - прошептал Холл, покрываясь холодным липким потом
и наблюдая широко раскрытыми глазами, как крыса одним движением отрывает
левую руку своей жертвы.
Холл повернулся и стал быстро пробираться к выходу, расчищая себе
путь все более и более слабеющей струей воды. Некоторым из крыс удавалось,
все-таки, прорываться и набрасываться на его ноги выше высоких рабочих
ботинок из толстой кожи. Одна из них сумела даже взобраться по штанине до
самого бедра и успела выдрать из них огромный клок материи, прежде чем
Холл сильным ударом сбил ее на землю.
До выхода из подземелья оставалось где-то еще около трех четвертей
пути, который они неразумно проделали, углубляясь в этот проклятый
коридор. Пол имел небольшой уклон и Холл, напряженно всмотревшись вперед и
вверх, попытался определить, хотя бы приблизительно, это расстояние. В
этот момент в лицо ему неожиданно и сильно врезалась гигантская летучая
мышь. Дико пища, она цепко обхватила голову Холла своими длинными
перепончатыми лапами-крыльями и впилась острыми когтями в рубашку на его
спине.
Холл, ничего не видя, несколько раз с силой ударил по обмякающему
телу массивной насадкой брандспойта. Мышь, огромная как крупная кошка,
упала и Холл принялся исступленно топтать ее ногами, смутно сознавая при
этом, что он кричит как перепуганный до слез ребенок. Крысы совсем уже
осмелели и, одна за одной, взбирались вверх по его штанинам.
Напор в брандспойте уже почти совсем иссяк и, отшвырнув бесполезную
теперь насадку, Холл что было сил бросился в сторону выхода, стряхивая с
себя на ходу совершенно уже озверевших крыс. Некоторые из них успевали,
все-таки, вскарабкаться до живота, груди, спины. Холл отчаянно отдирал их
от себя вместе с кусками одежды и кусками собственного мяса. Одна из них
умудрилась даже добраться до его плеча и силой вдавить свой длинный и
узкий нос в его правое ухо.
В этот момент в голову ему с огромной силой ударилась вторая летучая
мыши, через секунду, хлестнув его крыльями по глазам, улетела, унося с
собой половину скальпа с его головы.
Холл почувствовал, что в глазах у него темнеет, а тело начинает
катастрофически быстро обмякать. В ушах появился дикий звон, как будто
вокруг него гудели десятки колоколов. Он сделал еще одно отчаянное
движение, пытаясь стряхнуть с себя облепивших его крыс и упал на колени.
Последними звуками, которые издал Холл в этой жизни, перед тем, как
умереть, были душераздирающие крики вперемежку с диким, леденящим душу
хохотом.
Пять утра, четверг.
- Кто-нибудь должен спуститься туда еще, - решительно произнес Брочу.
- Только не я! - прошептал Висконски. - Только не я!
- Не ты, не ты, толстопузый, - презрительно обозвал его Иппестон.
- Ну, не будем терять времени, - послышался голос Броугана. - Вниз
пойдут я, Иппестон, Дэнджерфилд и Недэу. Стивенсон, сходи в офис и принеси
еще четыре новых фонаря.
Иппестон посмотрел вниз, в темноту и задумчиво произнес:
- Может быть, они просто остановились перекурить... Крыс я вижу пока
всего несколько.
Через несколько минут вернулся Стивенсон с фонарями и вскоре все
четверо быстро скрылись в зловеще-черном проеме люка.
ОБЕЗЬЯНА
Когда Хэл Шелбурн увидел то, что его сын Дэнис вытащил из
заплесневевшей картонной коробки, задвинутой в самый угол чердака, его
охватило такое чувство ужаса и тревоги, что он чуть не вскрикнул. Он
поднес ладонь ко рту, как будто пытаясь запихнуть крик обратно... и
тихонько кашлянул. Ни Терри ни Дэнис ничего не заметили, но Питер
обернулся, мгновенно заинтересовавшись.
- Что это? - спросил Питер. Он еще раз посмотрел на отца, прежде чем
снова перевести взгляд на то, что нашел его старший брат. - Что это,
папочка?
- Это обезьяна, кретин, - сказал Дэнис. - Ты что, никогда раньше не
видел обезьяны?
- Не называй своего брата кретином, - сказала Терри автоматически и
принялась перебирать содержимое коробки с занавесками. Занавески оказались
покрытыми склизкой плесенью, и она выронила их с криком отвращения.
- Можно я возьму ее себе, папочка? - спросил Питер. Ему было девять
лет.
- Это по какому случаю? - заорал Дэнис. - Я ее нашел!
- Дети, тише, - сказала Терри. - У меня начинает болеть голова.
Хэл почти не слышал их. Обезьяна смотрела на него, сидя на руках у
его старшего сына, и усмехалась давно знакомой ему усмешкой. Той самой
усмешкой, которая неотступно преследовала его в ночных кошмарах, когда он
был ребенком. Преследовала его до тех пор, пока он не...
Снаружи поднялся порыв холодного ветра, и на мгновение бесплотные
губы извлекли из старой проржавевшей водосточной трубы долгий, протяжный
звук. Питер сделал шаг к отцу, напряженно переводя взгляд на утыканную
гвоздями чердачную крышу.
- Что это было, папочка? - спросил он после того, как звук перешел в
слабое гортанное гудение.
- Просто ветер, - сказал Хэл, все еще не отрывая взгляда от обезьяны.
Тарелки, которые она держала в руках, не были круглыми и напоминали медные
полумесяцы. Они застыли в абсолютной неподвижности на расстоянии около
фута одна от другой. - Ветер может издавать звуки, но он не может пропеть
мелодию, - добавил он автоматически. Затем он понял, что это были слова
дяди Уилла, и мурашки пробежали у него по коже.
Звук повторился. С Кристального озера налетел мощный, гудящий порыв
ветра и заходил по трубе. Полдюжины крохотных сквозняков дохнули холодным
октябрьским воздухом в лицо Хэла - Боже, этот чердак так похож на задний
чулан дома в Хартфорде, что, возможно, все они перенеслись на тридцать лет
в прошлое.
Я не буду больше думать об этом.
Но в этот момент, конечно, это было единственным, о чем он мог
думать.
В заднем чулане, где я нашел эту чертову, обезьяну в точно такой же
коробке.
Наклоняя голову из-за резкого наклона крыши чердака, Терри отошла в
сторону, чтобы исследовать содержимое деревянной коробки с безделушками.
- Мне она не нравится, - сказал Питер, нащупывая руку Хэла. - Дэнис
может взять ее себе, если хочет. Мы можем идти, папочка?
- Боишься привидений, дерьмо цыплячье? - осведомился Дэнис.
- Дэнис, прекрати, - сказала Терри с отсутствующим видом. Она
подобрала тонкую фарфоровую чашку с китайским узором. - Это очень мило.
Это...
Хэл увидел, что Дэнис нашел в спине обезьяны заводной ключ. Черные
крылья ужаса распростерлись над ним.
- Не делай этого!
Он выкрикнул это более резко, чем собирался, и выхватил обезьяну из
рук Дэниса еще до того, как понял, что делает. Дэнис оглянулся на него с
удивленным видом. Терри тоже обернулась, и Питер поднял глаза. На
мгновение все они замолчали, и ветер снова засвистел очень низким,
неприятным подзывающим свистом.
- То есть, я хотел сказать, что она, наверное, сломана, - сказал Хэл.
Она всегда была сломана... за исключением тех случаев, когда ей не
хотелось этого.
- Но это не причина меня грабить, - сказал Дэнис.
- Дэнис, заткнись.
Дэнис моргнул и на секунду приобрел почти встревоженный вид. Хэл
давно уже не говорил с ним так резко. С тех пор, как потерял работу в
"Нэшнл Аэродайн" в Калифорнии два года назад и они переехали в Техас.
Дэнис решил не задумываться об этом... пока. Он снова повернулся к
картонной коробке и начал рыться в ней, но там остался один только хлам.
Сломанные игрушки с торчащими пружинами и вылезающей набивкой.
Звук ветра становился все громче, он уже гудел, а не свистел. Чердак
начал слегка потрескивать со звуком, напоминающим чьи-то шаги.
- Ну пожалуйста, папочка, - попросил Питер так тихо, что слова были
слышны лишь его отцу.
- Ну да, - сказал он. - Терри, пошли.
- Но я еще не кончила разбирать это...
- Я сказал, пошли.
На этот раз пришел ей черед удивиться.
Они сняли две смежных комнаты в мотеле. В тот вечер дети уснули в
своей комнате в десять часов. Терри спала отдельно от них. Она приняла две
таблетки валиума на обратной дороге из их дома в Каско, чтобы успокоить
нервы и предотвратить подступающую мигрень. В последнее время она часто
принимала валиум. Это началось примерно в то же время, когда компания
"Нэшнл Аэродайн" уволила Хэла. В последние два года он работал на "Тексас
Инструментс". Он получал на четыре тысячи долларов в год меньше, но это
была работа. Он сказал Терри, что им страшно повезло. Она согласилась. Он
сказал, что множество программистов остаются вообще без работы. она
согласилась. Он сказал, что дом в Арнетте так же хорош, как и дом во
Фресно. Она согласилась, но ему показалось, что ее согласие на все это
было лживым.
И кроме того он терял связь с Дэнисом. Он чувствовал, как ребенок со
все большей, преждевременно набранной скоростью удаляется от него. Прощай,
Дэнис, до свидания, незнакомец, было так славно ехать с тобой одном
поезде. Терри сказала, что ей кажется, будто мальчик курит сигареты с
марихуаной. Ей несколько раз удалось уловить запах. Ты должен поговорить с
ним, Хэл. И он согласился, но пока не сделал этого.
Мальчики спали. Терри спала. Хэл зашел в ванную комнату, сел на
закрытую крышку унитаза и посмотрел на обезьяну.
Он ненавидел ощущение прикосновения к этому мягкому, пушистому,
коричневому меху, местами уже вытершемуся. Он ненавидел эту усмешку - эта
обезьяна скалится как черномазый, сказал однажды дядя Уилл, но усмешка ее
не была похожа на усмешку негра, в ней вообще не было ничего
человеческого. Ее усмешка состояла из одних зубов, и если завести ее, губы
начинали двигаться, зубы, казалась, становились больше, как вампира, губы
искрились, а тарелки начинали греметь, глупая обезьяна, глупая заводная
обезьяна, глупая, глупая...
Он уронил ее. Его пальцы дрожали, и он уронил ее.
Ключ звякнул о плитку, когда она ударилась об пол. Звук показался
очень громким в окружающей тишине. Она смотрела на него своими темными
янтарными глазами, глазами куклы, полными идиотской радости, а ее медные
тарелки были занесены так, как будто она собиралась начать выстукивать
марш для какого-нибудь адского оркестра. Сзади стоял штамп "Сделано в
Гонконге".
- Ты не могла оказаться здесь, - прошептал он. - Я выбросил тебя в
колодец, когда мне было девять лет.
Обезьяна усмехнулась ему.
Мотель задрожал от порыва черного, ночного ветра.
Брат Хэла Билл и его жена Колетт встретили их на следующий день в
доме дяди Уилла и тети Иды.
- Тебе никогда не приходило в голову, что смерть в семье - не самый
лучший повод для возобновления семейных связей? - спросил его Билл с
легкой тенью усмешки. Его назвали в честь дяди Уилла. Уилл н Билл,
чемпионы родео, - часто говорил дядя Уилл, ероша волосы Билла. Это была
одна из его поговорок... вроде той, что ветер может свистеть, но он не
может напеть мелодию. Дядя Уилл умер шесть лет назад, и тетя Ида жила
здесь одна, до тех пор пока удар не хватил ее как раз на предыдущей
неделе. Очень неожиданно, - сказал Билл, позвонив им, чтобы сообщить
печальную новость. Как будто он мог предвидеть ее смерть, как будто это
вообще возможно. Она умерла в одиночестве.
- Ну да, - сказал Хэл. - Эта мысль приходила мне в голову.
Они вместе посмотрели на дом, на дом, в котором они выросли. Их отец,
моряк торгового судна, словно исчез с лица земли, когда они были еще
детьми. Билл утверждал, что смутно помнит его, но у Хэла не осталось от
него никаких воспоминаний. Их мать умерла, когда Биллу было десять лет, а
Хэлу восемь. Тетя Ида привезла их сюда из Хартфорда на автобусе. Они
выросли здесь и были отправлены в колледж. Они скучали по этому дому. Билл
остался в Мэйне и вел преуспевающую юридическую практику в Портленде.
Хэл заметил, что Питер направился к зарослям ежевики, которая росла в
сумасшедшем беспорядке у восточного крыла дома.
- Не ходи туда, Питер, - крикнул он.
Питер вопросительно обернулся. Хэл остро почувствовал любовь к своему
сыну... и неожиданно снова подумал об обезьяне.
- Почему, папочка?
- Где-то там должен быть старый колодец, - сказал Билл. - Но черт
меня побери, если я помню, где он. Твой отец прав, Питер, - лучше подальше
держаться от этого места. А то потом хлопот не оберешься с колючками. Так,
Хэл?
- Так, - сказал Хэл автоматически. Питер отошел, не оглядываясь, и
стал спускаться вниз к галечному пляжу, где Дэнис запускал по воде плоские
камешки. Хэл почувствовал, что тревога у него в груди понемногу стихает.
Хотя Билл и забыл то место, где был старый колодец, в тот же день Хэл
безошибочно вышел к нему, продираясь через заросли ежевики, шипы которой
впивались в его старый фланелевый жакет и хило тянулись к его глазам. Он
наконец дошел и стоял, тяжело дыша и глядя на подгнившие, покоробленные
доски, прикрывавшие колодец. После секундной нерешительности он наклонился
(коленные суставы хрустнули) и отодвинул две доски.
Со дна этой влажной пасти на него смотрело лицо. Широко раскрытые
глаза, искаженный рот. У него вырвался стон. Он не был громким, разве что
в его сердце. Но там он был просто оглушительным.
Это было его собственное лицо, отражавшееся в темной воде.
Не морда обезьяны. На мгновение ему показалось, что это была именно
она.
Его трясло. Трясло с ног до головы.
Я выбросил ее в колодец. Я выбросил ее в колодец. Прошу тебя,
Господи, не дай мне сойти с ума. Я выбросил ее в колодец.
Колодец высох в то лето, когда умер Джонни Мак-Кэйб, в тот год, когда
Билл и Хэл переехали к дяде Уиллу и тете Иде. Дядя Уилл взял в банке ссуду
на устройство артезианской скважины, и заросли ежевики разрослись вокруг
старого колодца.
Но вода вернулась. Как и обезьяна.
На этот раз уже не было сил бороться с памятью. Хэл безнадежно
присел, позволяя воспоминаниям нахлынуть, пытаясь отдаться их потоку,
оседлать их, как серфингист оседлывает гигантскую волну, которая
изничтожит его, если он не удержится на доске, пытаясь пережить их заново,
чтобы еще раз оставить их в прошлом.
В то лето он пробрался с обезьяной к этому месту во второй половине
дня. Ягоды ежевики уже поспели, их запах был густым и приторным. Никто не
приходил сюда собирать их, хотя тетя Ида иногда и останавливалась у опушки
зарослей и собирала горсточку ягод в свой передник. Здесь ягоды уже
перезрели, некоторые из них гнили, выделяя густую белую жидкость, похожую
на гной. Внизу под ногами, в густой траве пели сверчки, издавая свой
бесконечный, безумный крик: Рииииии...
Шипы впивались в его тело, капли крови набухли у него на щеках и на
голых руках. Он и не пытался уклоняться от веток. Он был ослеплен ужасом,
ослеплен до такой степени, что чуть не наступил на гнилые доски,
прикрывавшие колодец, и, возможно, чуть не провалился в тридцатифутовую
глубину колодца, на грязное дно. Он замахал руками, пытаясь сохранить
равновесие, и еще несколько шипов впились ему в предплечья. Именно
воспоминание об этом моменте заставило его так резко позвать Питера назад.
Это было в тот день, когда умер Джонни Мак-Кэйб, его лучший друг.
Джонни лез по ступенькам приставной лестницы в свой шалаш, устроенный на
дереве на заднем дворе. Оба они провели там много часов тем летом, играя в
пиратов, разглядывая воображаемые галеоны, плывущие по озеру, и готовясь
идти на абордаж. Джонни лез в свой шалаш, как он делал это уже тысячу раз,
когда ступенька, расположенная как раз под люком в полу шалаша, треснула у
него под рукой, и Джонни пролетел тридцать футов до земли и сломал свою
шею и это она была виновата, обезьяна, чертова ненавистная обезьяна. Когда
зазвонил телефон, когда рот тети Иды широко раскрылся от ужаса после того,
как ее подруга Милли позвонила ей с улицы, чтобы рассказать печальные
новости, тетя Ида сказала:
- Выйдем во двор, Хэл, я должна сообщить тебе что-то очень
грустное...
И он подумал с вызывающим тошноту ужасом: "Обезьяна! Что она
натворила на этот раз?"
В тот день, когда он выбросил обезьяну в колодец, на дне не было
видно никакого отражения, только каменные булыжники и вонь влажной грязи.
Он посмотрел на обезьяну, лежащую на жесткой траве, с занесенными для
удара тарелками, с вывернутыми наружу губами, с оскаленными зубами, с
вытертым мехом, с грязными пятнами тут и там, с тусклыми глазами.
- Я ненавижу тебя, - прошипел он ей. Он сжал рукой ее отвратительное
тельце, чувствуя, как шевелится пушистый мех. Она усмехнулась ему, когда
он поднес ее к лицу.
- Ну, давай, - осмелился он, начиная плакать впервые за этот день. Он
потряс ее. Занесенные для удара тарелки слегка задрожали. Обезьяна портила
все хорошее. Буквально все. - Ну, давай, ударь ими! Ударь!
Обезьяна только усмехнулась.
- Давай, ударь ими! - его голос истерически задрожал. - Давай, ударь
ими! Я заклинаю тебя! Я дважды заклинаю тебя!
Эти желто-коричневые глаза. Эти огромные радостные зубы.
И тогда он выбросил ее в колодец, обезумев от горя и ужаса. Он видел
как она перевернулась в полете, обезьяний акробат, выполняющий сложный
трюк, и солнце сверкнуло в последний раз в ее тарелках. Она ударилась о
дно с глухим стуком, и, возможно, именно этот удар запустил ее механизм.
Неожиданно тарелки все-таки начали стучать. Их равномерный, обдуманный,
металлический звук достигал его ушей, отдаваясь и замирая в каменной
глотке мертвого колодца: дзынь-дзынь-дзынь-дзынь...
Хэл зажал ладонями рот. На мгновение ему показалось, что он видит ее
внизу, хотя, возможно, это было лишь воображение. Лежа там, в грязи,
уставившись в крохотный кружок его детского лица, склонившегося над краем
колодца (как будто ставя на это лицо вечную отметину), с раздвигающимися и
сжимающимися губами вокруг оскаленных в усмешке зубов, стуча тарелками,
забавная заводная обезьяна.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, кто умер? Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, это
Джонни Мак-Кэйб, падающий с широко раскрытыми глазами, исполняющий свой
собственный акробатический прыжок, летящий в летнем воздухе со все еще
зажатой в руке отломившейся ступенькой, чтобы наконец удариться об землю с
резким хрустом, и кровь хлещет из носа, изо рта, из широко раскрытых глаз.
Это Джонни, Хэл? Или, может быть, это ты?
Застонав, Хэл закрыл отверстие досками, занозив себе руки, но не
обратив на это внимание, даже не почувствовав боли. Он все еще мог
слышать, даже сквозь доски, приглушенный и от этого еще более
отвратительный звон тарелок, раздающийся в кромешной темноте. Звуки
доходили до него как во сне.
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, кто умер на этот раз?
Он пробирался обратно через колючие заросли. Шипы прочерчивали на его
лице новые кровоточащие царапины, репейник цеплялся за отвороты его
джинсов, и один раз, когда он выпрямился, он вновь услышал резкие звуки и
ему показалось, что она преследует его. Дядя Уилл нашел его позже сидящим
на старой шине в гараже и плачущим. Он подумал, что Хэл плачет о своем
погибшем друге. Так оно и было, но другой причиной его плача был
испытанный им ужас.
Он выбросил обезьяну в колодец во второй половине дня. В тот вечер,
когда сумерки подползли, завернувшись в мерцающую мантию стелющегося по
земле тумана, машина, едущая слишком быстро для такой плохой видимости,
задавила бесхвостую кошку тети Иды и унеслась прочь. Повсюду были
разбросаны полураздавленные внутренности, Билла вырвало, но Хэл только
отвернул лицо, свое бледное, спокойное лицо, слыша, как словно где-то
вдалеке рыдает тетя Ида. Это событие, последовавшее за известиями о
маленьком Мак-Кэйбе, вызвало у нее почти истерический припадок рыданий, и
дяде Уиллу потребовалось около двух часов, чтобы окончательно успокоить
ее. Сердце Хэла было исполнено холодной, ликующей радости. Это не был его
черед. Это был черед бесхвостой кошки тети Иды, но ни его, ни его брата
Билла или дяди Уилла (двух чемпионов родео). А сейчас обезьяна исчезла,
она была на дне колодца, и одна грязная бесхвостая кошка с клещами в ушах
была не слишком дорогой ценой за это. Если обезьяна захочет стучать в свои
чертовы тарелки теперь - пожалуйста. Она может услаждать их звуками
гусениц и жуков, всех тех темных созданий, которые устроили себе дом в
глотке каменного колодца. Она сгниет там. Ее отвратительные шестеренки,
колесики и пружины превратятся в ржавчину. Она умрет там. В грязи, в
темноте. И пауки соткут ей саван.
Но... она вернулась.
Медленно Хэл снова закрыл колодец, так же, как он это сделал тогда, и
в ушах у себя услышал призрачное эхо обезьяньих тарелок:
Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, кто умер, Хэл? Терри? Дэнис? Или Питер, Хэл? Он
твой любимчик, не так ли? Так это он?
...Закладка в соц.сетях
