Жанр: Триллер
Детектив
... с конверта,
найденного на месте убийства Икеи, с семью сургучными печатями по кругу на
оборотной стороне, и с вложенной внутрь страницей из Апокалипсиса. Эйнсли
внимательно изучил их.
- Страница вырвана из пятой главы, - констатировал он почти сразу. -
Здесь подчеркнуты три стиха.
Он прочитал их вслух:
"И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и
отвне, запечатанную семью печатями.
И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин
раскрыть сию книгу и снять печати ее?
... И один из старцев сказал мне: не плачь, вот, лев от колена Иудина,
корень Давидов, победил и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее".
- Да, это почерк Дойла. - Эйнсли живо помнил свой разговор с отцом
Кевином О'Брайеном, который рассказал о том, насколько глубокое впечатление
произвели на двенадцатилетнего Элроя Дойла идеи Господнего проклятия, мести,
наказания за грехи.
- Зачем ему понадобилось оставлять эту страничку рядом с трупами? -
спросила Руби.
- Это знал только он сам. Я могу лишь предположить, что он возомнил себя
именно этим львом от колена Иудина, что и подтолкнуло его к совершению
серийных убийств. - Эйнсли сокрушенно тряхнул головой, продолжая держать
перед собой копии с конверта и страницы. - Если бы у нас раньше было вот
это! Если бы мы знали об убийстве Икеи... Дойла можно было бы остановить
гораздо раньше.
Они помолчали, потом Руби нарушила молчание вопросом:
- Вы только что упомянули о серийных убийствах. А как будет теперь с
делом Эрнстов?
- Похоже, в категорию серийных убийств оно не попадает, - мысленно Эйнсли
словно еще раз услышал полные отчаяния слова Дойла: "Я грохнул других, мне
хватит и этого. Я не хочу тащить с собой в могилу чужой грех". Он подытожил:
- Теперь нет сомнений, что Дойл говорил мне правду, а значит, по убийству
Эрнстов будет назначено новое расследование.
- Да, да, дело Эрнстов вновь открыто прямо с этой минуты, - кивнул Лео
Ньюболд. - Выходит, ты был прав с самого начала, Малколм.
- Не это важно, - покачал головой Эйнсли. - Скажите лучше, с какой
стороны нам к этому делу подступиться.
Они были вдвоем за плотно закрытыми дверями кабинета Ньюболда.
- Прежде всего, полная и абсолютная конфиденциальность, - Ньюболд подумал
немного и добавил:
- А это значит, что даже в нашем отделе.., словом, прикажи Руби не
распространяться об этом.
- Уже приказал. - Эйнсли с наигранным удивлением посмотрел на начальника
и спросил:
- А к чему, вообще говоря, вы клоните?
Лейтенант раздраженно отмахнулся.
- Сам толком не знаю. Но только, если убийство Эрнстов кто-то хотел
изобразить как дело рук серийного убийцы, то преступник подозрительно много
знал о том, как убивал Дойл. Знал детали, о которых не сообщалось ни в
газетах, ни по телевидению.
- Вы предполагаете, что кто-то мог получить доступ к нашей внутренней
информации? - осторожно спросил Эйнсли.
- Я, черт возьми, сам не знаю, что я предполагаю! Мне просто делается не
по себе при мысли, что в полиции или даже непосредственно в нашем отделе
кому-то может быть известно об убийстве Эрнстов больше, чем нам с тобой, -
Ньюболд порывисто поднялся, прошелся по кабинету и вернулся в свое кресло. -
И не пытайся меня убедить, что тебе в голову не лезут те же мысли!
- Да, я тоже думал об этом, - признал Эйнсли и помедлив продолжил:
- Мне кажется, я должен начать с нового просмотра всех этих дел. Нужно
четко разделить те факты, которые мы обнародовали, и те, что были скрыты от
публики. После этого появится материал для сравнения с делом Эрнстов.
- Неплохая идея, - кивнул Ньюболд, - но только нельзя заниматься этим в
отделе. Папки с делами, разложенные на твоем столе, привлекут излишнее
внимание. Забери их домой и поработай пару дней там. Я тебя подменю.
Теперь Эйнсли испытал неподдельное удивление. Он и сам собирался
действовать осторожно, но чтобы не доверять своим ближайшим коллегам!
Впрочем, Ньюболд был, конечно, прав. К тому же, в отделе ежедневно бывало
много посторонних, среди которых могли оказаться и чрезмерно любопытные.
А потому тем же вечером, закончив работу, он незаметно перенес к себе в
машину пять толстенных папок, по одной на каждое из двойных убийств:
Фростов, Ларсенов, Хенненфельдов, Урбино и Эрнстов. Нужно было настраиваться
на скрупулезное, въедливое чтение.
- Не понимаю, почему ты разложил все эти кипы бумаг на нашем обеденном
столе, но как же хорошо, что ты будешь дома! - сказала ему Карен на
следующее утро. - Могу я тебе чем-нибудь помочь?
Эйнсли бросил на нее благодарный взгляд.
- Наберешь некоторые мои записи на своем компьютере? - попросил он.
Обрадовался и вернувшийся из школы Джейсон. Он чуть сдвинул в сторону
папки с делами об убийствах и пристроился рядом с отцом делать домашнее
задание. Так они и работали в напряженной тишине, прерываемой изредка
вопросами Джейсона:
- Пап, а ты знаешь, что если умножать на десять, надо только дописать к
цифре нолик? Правда, клево?.. Пап, а сколько километров от нас до Луны?
И, наконец:
- Можно я все время буду делать уроки вместе с тобой, а, пап?
Работа над привезенными домой документами заняла у Эйнсли два полных дня.
Он сверял данные, делал выписки и в результате составил что-то вроде сводной
таблицы по всем серийным преступлениям, которая позволила сделать несколько
важных выводов.
Особое внимание он обратил на те детали обстановки на местах совершения
преступлений, которые полиция утаила от прессы, в надежде что когда-нибудь о
них проговорится подозреваемый и будет легко изобличен. К числу таких фактов
относились прежде всего те необычные предметы, которые в каждом случае
обнаруживались рядом с трупами. Широкой публике не могло быть известно
также, что во всех делах фигурировало громко игравшее радио. Не
разглашалось, что тела связанных жертв находили сидящими лицом друг к другу.
О том, что похищались деньги, пресса упоминала, но в нее не просочилось ни
слова о драгоценностях, которые оставались нетронутыми.
Официально все эти сведения журналистам не сообщались, но в том-то и
дело, что у многих репортеров были неофициальные источники информации в
управлении полиции. Из чего вытекали два вопроса. Первый: вся ли информация
о четырех серийных убийствах, которые предшествовали убийству Эрнстов,
попала в средства массовой информации? Можно с полной уверенностью
заключить, что нет, размышлял Эйнсли. И вопрос номер два: имела ли место,
как предположил Лео Ньюболд, намеренная или нечаянная утечка информации из
стен полицейского управления? Теперь Эйнсли был склонен дать на него
положительный ответ.
Далее следовало разобраться, существовали ли различия между убийством
Эрнстов и другими преступлениями Дойла. Как легко смог установить Эйнсли,
различий было несколько.
Прежде всего обращало на себя внимание радио. На месте убийства Фростов в
номере отеля "Ройел Колониел" радиоприемник был настроен на станцию "Металл,
105", специализировавшуюся на тяжелом роке. Убийство Хэла и Мейбл Ларсен в
Клиэруотере хронологически шло следующим, и поскольку о радиоприемнике в
материалах дела не упоминалось, Эйнсли решил позвонить детективу Нельсону
Эбреу, который вел расследование.
- Нет, - сказал Эбреу, - насколько мне известно, никакого радио там не
было, но я постараюсь выяснить точно и перезвоню.
Перезвонил он спустя час.
- Я только что переговорил с патрульным, который попал на место убийства
Ларсенов первым. Теперь он припомнил, что да, играл там радиоприемник.
Какой-то бешеный рок. Этот идиот выключил радио, чтобы не мешало, и даже не
доложил об этом. Он молодой парень, новичок, но я все равно устрою ему
хорошую взбучку. Что-нибудь важное?
- Сам пока не знаю, - ответил Эйнсли, - но за проверку спасибо.
Эбреу не сдержал любопытства и поинтересовался, чем вызван звонок Эйнсли.
- Родственники Ларсенов постоянно нам звонят, - объяснил он. - Им хочется
уверенности, что именно Дойл был убийцей их близких. По этому поводу есть
новости?
- Сию минуту нет, но я доложу своему командиру, что вам следует сообщить,
если что-нибудь прояснится.
- Понимаю, - хихикнул Эбреу. - Вы что-то знаете, но не можете мне
сказать.
- Мы же с вами коллеги, вы сами понимаете, - сказал Эйнсли.
Информацию о предсмертном признании, сделанном Дойлом в Рэйфорде, держали
пока в секрете, и Эйнсли хотел бы надеяться, что так будет, по крайней мере,
еще некоторое время.
Следом за убийством Ларсенов произошла не менее кровавая расправа с
Ирвингом и Рэйчел Хенненфельд. По этому делу имелось свидетельство детектива
Бенито Монтеса. Посетив коллег в Майами, он сообщил, что на месте
преступления в Форт-Лодердейле из радиоприемника неслись такие громкие звуки
рока, что он сам себя не слышал.
Затем убийство Ласаро и Луизы Урбино в Майами. Здесь сосед выключил
радио, чтобы позвонить в полицию, но не сбил настройку. Это была все та же
"Металл, 105".
Радио играло громко и на месте убийства Густава и Эленор Эрнст. Их
мажордом Тео Паласио приемник выключил, но запомнил, что настроен он был на
волну 93,1 FM, на WTMI - "любимую станцию миссис Эрнст", поскольку
передавала она классику и мелодии из кинофильмов. Тяжелый рок - никогда!
Стоило ли придавать значение несовпадению музыкальных жанров? Эйнсли
склонялся к мысли, что да. Особенно в сочетании с другим несовпадением в
деле Эрнстов. Дохлый кролик на месте преступления не мог быть
апокалипсическим символом; в этом Эйнсли был уверен с самого начала.
А не выходит ли так, спрашивал он сам себя, что убийца Эрнстов каким-то
образом узнал про четырех дохлых кошек в деле Фростов и ошибочно заключил,
что подойдет любая другая мертвая зверушка? Ответ снова напрашивался
утвердительный.
И еще одна знаменательная деталь: "апокалипсическая версия" Эйнсли стала
известна узкой группе сыщиков на следующий день после убийства Эрнстов, а до
того времени странный набор предметов-символов оставался для всех
таинственной бессмыслицей.
Вызывал вопросы и еще один хронологический фактор.
Между каждым из двойных убийств: Фростов, Ларсенов, Хенненфельдов и
Урбино всегда проходило не меньше двух месяцев (в среднем два месяца и
десять дней). А вот убийства Урбино и Эрнстов разделяли всего три дня.
Похоже, размышлял Эйнсли, что механизм убийства Эрнстов был кем-то
запущен с таким расчетом, чтобы оно произошло через подходящий промежуток
времени, но тут вмешалось преступление, жертвами которого стали супруги
Урбино. И хотя новость об их страшной смерти распространилась стремительно,
вполне возможно, что было уже невозможно предотвратить убийство Эрнстов.
Неожиданная и мимолетная идея осенила Эйнсли, но он мгновенно отверг ее.
Сразу по завершении двухдневной работы с делами Эйнсли нанес визит в
хранилище вещественных доказательств управления полиции Майами. Это столь
необходимое подразделение располагалось в полуподвале главного здания.
Командовал им капитан Уэйд Якоун - плотно сложенный, седеющий ветеран с
почти тридцатилетним стажем, который широченной улыбкой приветствовал
появление Малколма Эйнсли.
- Ты-то мне и нужен, Малколм! Как жизнь?
- Спасибо, сэр, неплохо.
- Оставь субординацию, - отмахнулся Якоун. - Я как раз собирался послать
тебе служебную записку по поводу этого твоего серийного убийцы. Приговор
приведен в исполнение, дело закрыто, а тут у нас сложена гора всякой
всячины, от которой хорошо бы избавиться. Нам катастрофически не хватает
места.
- Забудь свою писанину, Уэйд, - усмехнулся Эйнсли. - Расследование одного
из убийств возобновлено.
Писаниной в управлении называли служебные записки Якоуна, которые он с
упорной регулярностью рассылал детективам, направившим на хранение
вещественные доказательства; иногда до суда, но нередко лишь с минимальной
надеждой уличить виновного когда-нибудь в будущем. Обычно содержание такой
записки от Якоуна сводилось примерно к следующему: "Эй, приятель! Мы уже
долго держим твое барахло, а хранилище не резиновое. Пора решать, нужно ли
оно тебе еще, а если нет, давай избавимся от него и освободим драгоценное
пространство на наших стеллажах". И все равно в большинстве случаев от
вещдоков удавалось избавиться только по специальному распоряжению суда.
То, что на жаргоне Якоуна называлось "барахлом", состояло из самых
разнообразных материальных улик. В их число входили, например, наркотики -
кокаин и марихуана в пронумерованных пакетах, - которых в хранилище лежало
на несколько миллионов долларов. Здесь складировались сотни стволов
огнестрельного оружия - пистолеты, винтовки, автоматы и боеприпасы к ним.
"Хватит, чтобы поднять небольшое вооруженное восстание", - не раз хвастался
Якоун; в обширных холодильниках дожидались своего часа образцы человеческой
крови и тканей, взятые по делам об убийствах или изнасилованиях. Но более
всего было здесь самых прозаических вещей. Краденые телевизоры, магнитофоны,
микроволновые печи и высокие штабеля обычных с виду, хотя и опечатанных,
картонных коробок, в которые складывалась всякая мелочевка, изъятая с мест
преступлений, включая и убийства.
Понятно, что в хранилище всегда было тесно. "Мы завалены от пола до
потолка", - постоянно жаловался Якоун, но как-то ухитрялся втискивать в свой
склад все новые вещи и коробки.
- И что же произошло? - спросил он Эйнсли.
- Выяснилось, что одно из серийных убийств нуждается в доследовании,
поэтому вещдоки придется пока оставить. Однако ты сказал "гора". Неужели
действительно так много?
- Было всего ничего, пока не случилось убийства комиссара Эрнста и его
жены, - ответил Якоун. - Вот тогда нам и правда навезли целую груду. Мне
объяснили, что это из-за особой важности дела.
- Позволишь взглянуть?
- Конечно.
Хозяин провел Эйнсли через несколько помещений, где работали двадцать
человек - пятеро офицеров полиции плюс вольнонаемные. Оставалось только
удивляться, в каком исключительном порядке ухитрялись они содержать этот
склад. Любую единицу хранения, независимо от давности (а улика
двадцатилетней давности не была здесь редкостью), с помощью компьютера можно
было разыскать в считанные минуты по номеру дела, именам или дате принятия
на хранение.
Якоун продемонстрировал, как это делается, без колебаний указав на дюжину
объемистых коробок, каждая из которых была запечатана широкой клейкой лентой
с надписью: ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА - Вот эти нам доставили сразу же
после убийства Эрнстов, - сказал капитан. - Как я понял, ваши ребята
основательно порылись в их доме и собрали много всего, больше - бумаг, чтобы
изучить их позже, по-моему, ими так никто и не занимался.
Эйнсли не пришлось гадать, почему так случилось. Сразу после убийства
Эрнстов его спецподразделение целиком сосредоточилось на слежке за
подозреваемыми. Вещи и документы из дома убитых оставили на потом. Когда же
Дойл был арестован и признан виновным, дело Эрнстов закрыли, и до этих
коробок ни у кого руки не дошли.
- Извини, что не могу пока избавить тебя от них, - сказал Эйнсли Якоуну.
- Мы будем брать по несколько коробок, изучать содержимое и возвращать.
- Твое право, Малколм, - пожал плечами капитан.
- Спасибо, - кивнул Эйнсли. - Это может оказаться крайне важным.
Глава 13
- Твоя задача, - объяснял он затем Руби, - просмотреть, что лежит в
каждой из этих коробок. Нет ли там чего для нас полезного.
- Что-нибудь конкретное?
- Нам нужна ниточка, которая привела бы нас к убийце Эрнстов.
- Но ничего конкретного?
Эйнсли покачал головой. Его охватило не вполне понятное ему самому
недоброе предчувствие; тревожная неизвестность ожидала их. Так кто же убил
Густава и Эленор Эрнст? И почему? Каковы бы ни были ответы на эти вопросы,
простыми они не окажутся, это он мог предсказать заранее. "...В страну тьмы
и сени смертной" - вспомнилась строчка из Библейской книги Иова. Инстинкт
подсказывал, что именно в эту страну вступил он теперь, лучше бы это дело
вел кто-нибудь другой, подумал он впервые.
- Что-то не так? - спросила наблюдавшая за ним Руби.
- Не знаю... - ответил он с вымученной улыбкой. - Давай не будем ничего
загадывать, а просто посмотрим, что в тех коробках.
Они сидели вдвоем в маленькой комнатушке в глубине того же здания
полицейского управления, где располагался отдел по расследованию убийств.
Эйнсли организовал это временное рабочее помещение, чтобы вести
возобновленное расследование в обстановке строгой конфиденциальности, как
приказал ему Лео Ньюболд. Размерами комната была сравнима с платяным шкафом,
в который втиснули стол, два стула и телефон, но с этим приходилось
мириться.
- Мы пойдем в хранилище, - сказал он ей, - и я подпишу разрешение, чтобы
ты могла забрать коробки Эрнстов, как только будешь готова приступить. Едва
ли они займут у тебя больше двух дней.
Как выяснилось, в этом он здорово ошибался.
Под конец второй недели Эйнсли в раздраженном нетерпении зашел проведать
Руби в ее временном убежище уже в третий раз. Как и в предыдущие два визита,
он застал ее окруженной ворохом бумаг, которые она разложила даже на полу.
Когда они виделись в последний раз. Руби сказала:
- Впечатление такое, что Эрнсты просто не могли заставить себя выбросить
хотя бы клочок бумаги. Они сохраняли абсолютно все: письма, счета,
записочки, вырезки из газет, чеки, приглашения - всего не перечислишь, и
почти все здесь.
На этот раз перед ней лежала раскрытая общая тетрадь с чуть пожелтевшими
страницами и обтрепанными углами. Руби читала и делала пометки в блокноте.
- По-прежнему ничего? - спросил Эйнсли, указывая на очередную открытую
коробку.
- Нет, - ответила Руби, - кажется, я обнаружила кое-что любопытное.
- А ну-ка, рассказывай!
- Это о миссис Эрнст. Как я поняла, именно она отличалась особой страстью
ко всяким бумажкам. Тут много ее собственных записей. Читать трудно. Почерк
бисерный, неразборчивый. Я просматривала все подряд, ничего примечательного.
Но два дня назад мне попались ее дневники. Она вела их в таких вот тетрадях
много лет подряд.
- Сколько всего тетрадей?
- Двадцать или тридцать, может, даже больше. - Руби кивнула в сторону
коробки. - Вот эта была полна ими под завязку. Вероятно, дневники окажутся и
в других.
- О чем же она писала?
- Здесь есть проблема. У нее не только трудный почерк. Она еще и
пользовалась кодом. Я бы назвала его личной системой стенографии. Цель ясна.
Она не хотела, чтобы дневники читали другие, особенно муж. Должно быть, все
эти годы она прятала от него свои записи. Однако чуть-чуть терпения, и можно
научиться разбирать ее шифр.
Она ткнула пальцем в лежавшую перед ней тетрадь.
- Например, она заменяла имена цифрами. Сначала по контексту я
догадалась, что тридцать один - это она сама, а четыре - ее муж. Легко
догадаться, что для обозначения ей служили порядковые номера букв алфавита.
"Э" - тридцать первая буква, "Г" - четвертая. Простейший код. А вообще, она
сокращала слова, большей частью выбрасывая гласные. Я уже начала читать, но
дело двигается чертовски медленно.
Эйнсли понимал, что настала пора принять какое-то решение. Стоит ли
дальше загружать Руби этой неблагодарной работой, которая продлится еще
неизвестно сколько и скорее всего не принесет никаких результатов? Других
дел невпроворот. Подумав, он спросил:
- Но хоть что-то ты уже сумела раскопать? Что-нибудь важное?
Руби помедлила и сказала:
- Ладно, хотела сначала собрать побольше материала, но... - в ее голосе
появилась жесткость. - Как вам понравится, скажем вот это. Из тех дневников,
которые я успела прочитать, следует, что наш покойный досточтимый городской
комиссар Густав Эрнст смертным боем бил свою жену. Он избивал ее практически
с первых дней супружеской жизни. По меньшей мере однажды она попала из-за
этого в больницу. Она никому не рассказывала, потому что боялась его и
стыдилась. Она была уверена, что ей все равно никто не поверит, как внушал
ей мерзавец-муженек. Все, что ей оставалось, это изливать боль и унижение
своим полудетским шифром в этих жалких тетрадках. Это все изложено здесь!
Лицо Руби вдруг вспыхнуло.
- Дьявол! Меня тошнит от этого дерьма! - Она порывисто схватила тетрадь
со стола и швырнула в стену.
Эйнсли дал ей передышку, нарочито медленно подняв тетрадку с пола.
- По всей вероятности, она была права, - сказал он затем. - Ей
действительно не поверили бы. Особенно в те годы, когда говорить о домашнем
насилии вообще было не принято. Люди просто не хотели ничего об этом знать.
А ты сама веришь, что она писала правду?
- Уверена на все сто. - К Руби уже вернулось душевное равновесие. - Она
описывала подробности, каких не выдумаешь. Все слишком достоверно. Да
почитайте сами.
- Обязательно почитаю, но позже. - Эйнсли знал, что на мнение Руби можно
полагаться.
Она снова бросила взгляд на тетрадь и сказала задумчиво:
- Мне кажется, миссис Эрнст знала, даже рассчитывала, что ее дневники
однажды кто-то сумеет прочитать.
- Она писала что-нибудь про... - Эйнсли осекся; вопрос показался ему
излишним. Если ответ был положительным, то Руби упомянула бы об этом.
- Вы хотели спросить о Синтии, так ведь? Он молча кивнул.
- Меня это тоже интересует, но пока о ней не было ни слова. Записи,
которые я прочитала, сделаны в начале супружества. Синтия еще не родилась.
Но я уверена, что далее она будет фигурировать и, как легко догадаться, под
номером девятнадцать.
Их взгляды встретились.
- Продолжай, - сказал Эйнсли потом, - сколько бы времени это ни заняло.
Звони мне, как только обнаружишь еще что-нибудь примечательное.
Он старался стряхнуть с себя гнетущие предчувствия, но это ему никак не
удавалось...
...Прошли еще почти две недели, когда он в следующий раз услышал голос
Руби Боуи.
- Не могли бы вы прийти ко мне? - попросила она по телефону. - Мне нужно
вам кое-что показать.
- То, что мне удалось найти, многое меняет, - сказала Руби, - но только я
не поняла еще, как именно.
Они снова были в крошечной комнатке без окон, совершенно заваленной
бумагами. Руби сидела за своим узким рабочим столом.
- Рассказывай, не томи, - потребовал Эйнсли, которому пришлось ждать
слишком долго.
- Синтия, появилась-таки в числе персонажей. Уже через неделю после ее
рождения миссис Эрнст застала мужа за странной игрой с младенцем.
Сексуальной игрой. Посмотрите, что она записала в дневнике. Она подала
тетрадь Эйнсли, и вот что он увидел:
"Сгдн вдл, как 4 щпат 19. Это сксльн дмгтств. Снчл он рзврнл плнку и длг
пллся на глнькг рбнк. Он не знл, чт я ее ежу, нклнлс и свршл нвбрзм..."
- Нет, лучше прочитай мне сама, - сказал он, пробежав глазами начало
записи. - Я улавливаю общую идею, но у тебя получится быстрее.
Руби прочитала вслух:
"Сегодня видела, как Густав щупает Синтию. Это сексуальные
домогательства. Сначала он развернул пеленку и долго пялился на голенького
ребенка. Он не знал, что я все вижу, наклонился и совершил невообразимое.
Мне cma- ло противно и страшно за Синтию. Каким-то будет ее детство при
отце-извращенце? Говорила с ним потом. Сказала, мне все равно, что он творит
со мной, но чтобы не смел больше так прикасаться к Синтии. Пригрозила, что
если еще увижу, позвоню защитникам прав детей и он сядет. Похоже, ему
нисколько не стыдно, но он пообещал не делать этого больше. Не знаю, можно
ли ему верить. Он такой развратник. Как мне защитить Синтию? И этого тоже не
знаю".
Не дожидаясь какой-либо реакции от Эйнсли, Руби затем сказала:
- Записи на эту тему встречаются постоянно в дневниках миссис Эрнст в
течение двух лет. Ее угроза так пустой и осталась, она ничего не
предприняла. А полтора года спустя она писала вот о чем.
Она взяла со стола другую тетрадь и указала ему абзац.
Он жестом попросил прочитать его вслух. Она прочитала:
"Сколько я ни предупреждала Густава, это все равно продолжается. Иногда
он делает Синтии так больно, что она вскрикивает в голос. Стоит же мне
завести с ним разговор об этом, он говорит: "Ничего страшного. Просто
небольшое проявление отцовской любви". Я ему говорю:
"Нет, это страшно. Это ненормально. Ей это не нравится. Она ненавидит
тебя. Она тебя боится". Теперь Синтия всякий раз плачет, стоит Густаву
подойти к ней. А если он протягивает к ней руку, она вскрикивает, вся
сжимается и прячет лицо в ладонях. Я продолжаю грозиться, что пожалуюсь в
полицию или нашему семейному доктору В. Густав лишь смеется, знает, что я
никогда не решусь на это - такого позора я не вынесу. Как мне потом смотреть
людям в глаза? Нет, я не смогу и заговорить с кем-то на эту тему. Даже ради
спасения Синтии. Придется жить с этим тяжким бременем. И Синтию ждет та же
участь".
- Вы шокированы? - спросила Руби, закончив чтение.
- Отработаешь девять лет в отделе убийств, тебя уже ничто не шокирует. Но
я с тревогой жду продолжения. Это ведь еще не все?
- Далеко не все. Она очень много писала на эту тему, нам никакого времени
не хватит. Поэтому я перейду сразу к другому сюжету, - она заглянула в свои
записи. - Теперь о жестокости. Густав стал бить Синтию с трехлетнего
возраста. Как написано в дневнике:
"он раздавал ей пощечины и затрещины по малейшему поводу и
...Закладка в соц.сетях
