Жанр: Триллер
Доллангенджеры 4. Сквозь тернии
...ть только садист. Помнишь, была статья о событиях в
зоопарке? Кто-то из этих людей увидел случайно Кловера... - Она замолчала: и ей, и мне было
известно, что на нашей дороге крайне редко встречаются незнакомцы.
- Крис, - с выражением страха в лице продолжала она, - сегодня Барт рассказал мне
что-то дикое. О каком-то маленьком мальчике, которого запирали в шкафах и на чердаке.
Потом уже он поведал мне, что имя этого мальчика - Малькольм. Откуда он может знать о
нем? Кто мог назвать ему это имя? Крис, не думаешь ли ты, что Барт близок к разгадке нашей
тайны?
Я вздрогнул. Значит, есть что-то, чего я о них еще не знаю?
Значит, и в самом деле существует какая-то ужасная тайна.
Я чувствовал ее приближение: видимо, Барт чувствовал тоже.
ЗМЕЯ
Солнце играло в прятки с туманом. Я сидел в саду один. И смотрел на глубокие рубцы на
своем колене. Папа предупреждал, чтобы я не соскребал коросты - иначе рубцы останутся
навсегда; но какое мне дело: навсегда - не навсегда? Я начал осторожно приподнимать
кончики корост. Мне было интересно, что под ними? Не увидел ничего, кроме розового мяса,
которое снова готово было кровоточить.
Солнце, наконец, победило и полилось горячими лучами мне на голову. Поджаривает
мозги. Не хочу, чтобы мои мозги поджарились. Я отодвинулся в тень.
Голова начала болеть так, будто вот-вот расколется. Я закусил нижнюю губу, чтобы
выдавить кровь. Мне не очень больно, но днем она распухнет так, что мама забеспокоится. А
это хорошо. Наконец-то, забеспокоится обо мне.
До того, как проклятая Синди появилась у нас, я был маминым любимчиком: только на
меня она целый день и обращала внимание. Скоро мама с Джори вернутся из балетной школы.
Теперь они оба только и думают, что о балете и о Синди. А я уже знаю, что самая важная вещь
в жизни - это деньги. Если будешь иметь много денег, никогда не придется думать о том, где
их взять. Этому меня научили Джон Эмос и дневник Малькольма.
- Барт, - послышался голос Эммы, которая тихо пробралась ко мне. - Мне так жаль,
что отменили обещанное тебе путешествие в Диснейленд. Чтобы тебе было повеселее, я
приготовила тебе праздничный пирог. Только для тебя одного.
Она держала в руках совсем маленький пирог с одной свечой в центре шоколадной
глазури. Будто мне исполнился только один год! Я ударил по пирогу, и он упал на землю. Она
закричала и отпрянула. Мне показалось, что она сейчас заплачет.
- Не очень-то красиво и неблагодарно, - проговорила она. - Барт, почему ты так
отвратительно ведешь себя? Мы все стараемся сделать для тебя что-то приятное.
Я высунул в ответ язык. Она вздохнула и ушла.
Потом вышла снова с противной Синди на руках. Никакая мне она не сестра. И не хотел я
сестру. Я спрятался за дерево и стал оглядываться. Эмма посадила Синди в надувной бассейн.
Та начала разбрызгивать воду. Какая тупая, глупая, противная... Даже не умеет плавать. А
Эмма смеется над всеми ее штучками и радуется, как последняя дура. Вот если я сяду в этот
бассейн и забрызгаю ее с головы до ног, она уже не будет рада.
Я ждал, что Эмма уйдет, но она и не думала. Она пододвинула стул, села рядом и
принялась шелушить горох. Плюх, плюх, сыпались горошины в голубую миску.
- Купайся, купайся, золотко мое, - ободрила Эмма Синди. - Давай бей своими
ножками, ручками, чтобы они стали сильными, и тогда научишься плавать.
Я терпеливо ждал: каждая упавшая в миску горошина приближала меня к тому моменту,
когда Эмма поднимется и пойдет в кухню. Тогда Синди останется одна. А плавать она не умеет.
Я выгнул спину, как кот, готовый к прыжку. Мне не хватало только хвоста, чтобы подергивать
им.
Вот и последняя горошина. Эмма встала. Я напрягся. И тотчас подъехала ярко-красная
мамина машина и остановилась возле гаража. Эмма задержалась, чтобы поздороваться с мамой.
Первым выбежал Джори, радостно подпрыгивая:
- Привет, Эмма! Что у нас на обед?
- Что бы там ни было, тебе понравится, - вся расплывшись в улыбке своему дорогому
красавчику, ответила Эмма. Никогда она так не улыбается мне - противная! - Что касается
Барта, я знаю, что он терпеть не может все это: горох, бараньи ножки с овощной запеканкой и
десерт. Господи, как Же трудно угодить твоему братцу.
Мама поболтала с Эммой, а они всегда болтают, будто Эмма и не служанка вовсе, и
побежала поиграть с Синди, целуя и обнимая ее, будто не видела десять лет.
- Мам, - сказал Джори, - почему бы и нам не одеть купальные костюмы и не
присоединиться к Синди?
- Побежали наперегонки к дому, Джори, а затем купаться! - закричала ему мама, и они
вдвоем побежали, как дети.
- Будь хорошей девочкой, поиграй здесь со своей уточкой и лодкой, - сказала Эмма
Синди. - Эмма скоро вернется.
Я кинул взгляд на Синди и обомлел: проклятая девчонка встала в бассейне и снимала свой
купальник. Она увидела меня, бросила прямо мне в лицо мокрую тряпку и засмеялась, высунув
язык. Она дразнила меня своим голым телом! Она заманивала меня! Потом села обратно в
бассейн и начала осматривать себя с довольной улыбкой. Порочная, бесстыдная тварь!
Представил ее повзрослевшую, как она заманивает, показывая свои самые интимные места...
Да, матери обязаны учить своих дочерей вести себя достойно, скромно. А моя мать была
совсем, как Кор-рин, которая была слабой и никогда не наказывала своих детей. Это сказал мне
Джон Эмос.
- Твоя бабушка, Барт, погубила своих детей безнаказанностью, и теперь они живут в
грехе и попирают правила, установленные Богом!
Значит, я обязан научить Синди, как вести себя достойно. Знать стыд, быть скромной. Я
пополз к ней на животе. Теперь все ее внимание было приковано ко мне. Голубые глаза ее
широко раскрылись. Пухлые розовые губки отделились одна от другой. Сначала она подумала,
что я собираюсь играть с ней. Потом ее умишко что-то подсказал ей. Она с испугом
приподнялась и напомнила мне застывшего от страха испуганного кролика. Кролика,
смотрящего на змею. Лучше буду змеей, чем котом. Змей в Эдемском саду, который поступил с
Евой так, как и надо было.
- Иди, - сказал Бог Еве, увидев ее обнаженной, - изгоняешься ты из Рая, и пусть мир
бросает в тебя камни.
Показывая ей язык, как змея, я приблизился вплотную. Это Бог руководил мной. Мать,
которая не учила и не наказывала своих детей, сделала меня таким - змеей, которая исполняет
волю Божью.
Силой воли я пытался сделать свою голову плоской, маленькой и похожей на змеиную. В
огромных испуганных глазах Синди показались слезы; она пыталась перебраться через
скользкий край бассейна и не могла. Но воды там было не столько, чтобы Синди могла утонуть,
иначе бы Эмма не оставила ее.
Но... если боа-констриктор, бразильский удав, выпущен на свободу - что против него
может сделать двухлетний ребенок?
Я перегнулся через край и плюхнулся в воду.
- Ба-а-ти! - отчаянно закричала Синди. - Уходи, Ба-а-ти!
- Шш-ш-ш, - шипел я.
Я обкрутился вокруг ее обнаженного тельца и обхватил ногами ее шейку, пытаясь
стащить ее целиком в воду. Ведь я не мог на самом деле утопить ее. Но грешники должны быть
наказаны. Такова воля Божья. Я видел, как удав в телевизоре заглатывает свою жертву. Я
попытался сделать так же с Синди.
Тут какая-то другая змея обхватила меня самого! Я отпустил Синди, чтобы не утонуть -
или не быть проглоченным заживо! Господи, отчего ты не спасешь меня?
- Какого черта ты делаешь это? - заорал Джори, весь красный от злости. Он так тряс
меня, что я перестал понимать, где я. - Я следил за тобой! Я видел, как ты полз, и думал: что у
тебя на уме? Ты что, хотел утопить Синди?
- Нет! - Я хватал ртом воздух.Просто хотел проучить ее!
- Ну да, - усмехнулся он. - Как ты проучил уже Кловера.
- Ничего я не делал с Кловером! Я заботился об Эппле, любил его. Я не жестокий... нет,
нет, нет!
- Отчего же ты так кричишь, если это не ты? Невиновный не станет оправдываться! Это
ты убил его! Я вижу по твоим глазам!
На меня накатила ярость.
- Ты ненавидишь меня! Я знаю!
Я бросился на него и пытался ударить, но не смог. Я отступил, пригнул голову и побежал
на него, целясь ему прямо в живот. Он не успел разгадать маневр и упал, скрючившись и
вскрикнув от боли. Я думал, он убьет меня, и поэтому ударил еще раз. Но я промахнулся. Я
никогда не бываю метким. Сила удара оказалась больше, чем я думал.
- Это нечестно - бить ниже пояса, - простонал он, такой бледный, что я испугался. -
Это грязная игра, Барт.
Тем временем Синди вылезла-таки из бассейна и побежала голая в дом, визжа на пределе
возможного.
- Проклятая порочная девчонка! - закричал я вслед. - Это все из-за нее! Это она
виновата!
Из боковой двери выбежала в развевающемся переднике, с вымазанными в муке руками
Эмма, а за ней - мама в голубом бикини.
- Барт, что ты натворил? - закричала мама. Она подхватила Синди, потом полотенце,
которое уронила Эмма.
- Мама... - всхлипывала Синди. - Там была большая змея... змея!
Представьте себе. Она сразу поняла, что я изображал. Не такая уж тупая, оказывается.
Мама завернула Синди в полотенце и спустила с рук. В то время я как раз приготовился
еще раз ударить Джори, но мама увидела.
- Барт! Если ты ударишь Джори, ты пожалеешь об этом!
Эмма смотрела на меня с ненавистью. Я глядел то на одного, то на другую. Все, все
ненавидят меня, все желают моей смерти.
Морщась от боли, Джори пытался подняться. Теперь он выглядел вовсе не красиво и не
изящно. Такой же неуклюжий, как я. Он закричал:
- Ты дурак, Барт! Полный идиот!
Я схватил камень, лежавший у меня под ногами.
- Барт! Не смей! - закричала мама.
- Скверный мальчишка! Только попробуй брось! - взвизгнула Эмма.
Я взвился и бросился на Эмму с кулаками:
- Прекрати называть меня скверным! - орал я. - Я не скверный! Я хороший, хороший!
Мама, подбежав, схватила меня в охапку и повалила.
- Никогда не смей бросаться камнями или бить женщину, слышишь! - кричала она,
прижимая меня к земле.
В мозгу у меня стояла красная злоба: мама сейчас была для меня олицетворением всех
женщин, заманивающих, соблазняющих, обольщающих. Особенно ее полуобнаженное тело со
всеми его изгибами вызывало во мне ярость. Малькольм хорошо знал эту ярость, он писал о
том, как бы он хотел сделать женские груди плоскими, смять их. Я вообразил себя
Малькольмом, и глаза мои стали такими, что мама задрожала.
- Барт, что с тобой такое? Ты не соображаешь, что делаешь, что говоришь. Ты стал
непохож на себя.
Я обнажил зубы, будто пытаясь укусить ее - и в самом деле попробовал укусить. Она
несколько раз ударила меня по лицу, пока я не начал плакать.
- Ступай на чердак и оставайся там, Барт Шеффилд, пока я не решу, как с тобой
поступить!
Я боялся чердака. Усевшись там на одну из маленьких кроватей, я стал ждать ее. Никогда
еще она не била меня. До этих пощечин она всего несколько раз шлепала меня - и это за всю
жизнь. А теперь она поступает так, как поступали с маленьким Малькольмом. Теперь я был на
самом деле, как Малькольм.
Дверь скрипнула, и я услышал, как она взбирается по узким шатким ступеням. Рот ее был
сжат в угрюмую складку, и она будто заставляла себя глядеть мне в глаза. Никогда не думал,
что она бывает такой злой.
- Снимай штаны, Барт.
- Нет!
- Делай, как я говорю, или твое наказание будет много хуже!
- Нет. Ты не смеешь бить меня! Попробуй только тронь, и я дождусь, когда ты будешь в
балетной школе, вот тогда посмотришь, что я сделаю с Синди! Эмма не сможет мне помешать.
Я убегу, пока она будет соображать, что делать. А полиция не заберет меня, потому что я
несовершеннолетний!
- Ну, Барт, это уж слишком.
- Но это еще не все, что я сделаю, если ты Тронешь меня!
Она растерялась. Не смеет прикоснуться ко мне. Подняла тонкие бледные руки к горлу и
прошептала:
- О, Боже... Надо было мне знать, что ребенок, зачатый таким образом, обернется против
меня... Барт, мне так жаль, что твой сын такой монстр...
Монстр? Это я - монстр?
Нет - это она монстр! Она делала со мной то же самое, что мать Малькольма сделала с
ним. Запереть на чердаке... Я ненавидел ее теперь так же сильно, как раньше - любил.
Я закричал:
- Ненавижу тебя, мама! Хочу, чтобы ты умерла!
Тогда она отвернулась со слезами на глазах и убежала.
Но обернулась все-таки, чтобы запереть меня в этом темном, затхлом месте, которое я
ненавидел и боялся. Ну что ж, стану сильным, как Малькольм, и таким же безжалостным. Она
за это заплатит. Я заставлю ее заплатить. Я ведь просто хотел, чтобы она снова была хорошей, и
чтобы любила меня чуть больше, чем Синди и Джори. Я заплакал. Но все еще будет по-моему.
Придя домой, папа узнал о происшедшем и отлупил меня ремнем. Мне понравилось, что
он не обращал внимания на мои просьбы и извинения.
- Ну что, больно? - спросил он, когда я натянул штаны.
- Не-а, - я улыбнулся. - Чтобы сделать мне больно, надо повредить мне кости, но
тогда полиция бросит тебя в тюрьму за истязание ребенка.
Папа поглядел мне в глаза холодно и жестко.
- Ты думаешь, что мы мягкие, добрые родители, и чувствуешь себя безнаказанным? -
говорил он всегда спокойно. - Ты думаешь, что пока ты несовершеннолетний, на тебя нет
управы, но ты ошибаешься, Барт. Мы все живем в цивилизованной стране, где люди должны
подчиняться законам. Никто не смеет преступить закон безнаказанно, даже Президент. А самое
тяжелое наказание для непослушных детей - запереть их, чтобы они не могли свободно гулять
и играть.
Я молчал. Папа продолжил:
- Мы с мамой решили, что терпеть больше твое поведение нельзя. Поэтому, как только я
договорюсь, ты поедешь на прием к психиатру. Если ты и тогда будешь упорствовать, мы
оставим тебя на попечении врачей, которые найдут способ заставить тебя вести себя, как
нормальный человек.
- Вы не можете! - закричал я, напуганный тем, что меня запрут в сумасшедшем доме
навеки. - Я убью самого себя!
Папа строго посмотрел на меня:
- Не убьешь. И не думай, что ты умнее нас с мамой. Мы с твоей мамой противостояли и
не таким, как ты - десятилетний дерзкий ребенок. Помни это.
А вечером, когда я лежал в постели, я услышал, как мама с папой кричат друг на друга.
Кричат так, как я еще ни разу в жизни не слышал.
- Как тебе пришла в голову мысль послать Барта на чердак, Кэтрин?! Неужели ты не
понимаешь? Неужели нельзя было приказать ему оставаться до моего прихода в своей комнате?
- Нет! Это не наказание. Он любит свою комнату. У него в комнате есть все, что нужно
для удовольствия. А вот чердак - это не удовольствие. Я сделала то, что была обязана.
- Обязана сделать? Кэти, или ты не понимаешь, чьими словами ты сейчас говоришь?
- Ну что ж, - ледяным голосом проговорила мама, - разве я не предупреждала тебя: я
- сука, которая всегда заботится только о себе.
Они повезли меня к врачу на следующий же день. Посадили там в кресло и приказали
ждать. Нас позвали. Мама с папой вошли со мной. За столом сидела женщина. Выбрали бы, по
крайней мере, мужчину. Я сразу возненавидел ее за то, что ее волосы были такие же черные и
блестящие, как у мадам Мариши на старой фотографии. Ее белая блузка вздымалась на груди
так сильно, что я отвернулся, чтобы не видеть.
- Доктор Шеффилд, вы с женой можете подождать за дверями, мы с вами поговорим
позже.
Я с тоской глядел вслед уходящим родителям. Никогда еще я не чувствовал себя так
неуютно, как тогда, когда мы остались с ней наедине, и она посмотрела мне в глаза своими
добрыми глазами, скрывающими темные мысли.
- Тебе бы не хотелось быть здесь, правда? - спросила она.
Я ничего не ответил.
- Мое имя - доктор Мэри Оберман. Ну и что?
- Посмотри, здесь на столе есть игрушки... может быть, ты что-то выберешь?
Игрушки... я же не младенец.
Я метнул на нее взгляд. Она отвернулась, и я понял, что она почувствовала неловкость.
- Твои родители говорят, что ты любишь играть роль другого человека. Наверное, у тебя
нет товарищей по играм?
Конечно, нет. Но это не ее дело. Идиотка, я был бы последний простак, если бы рассказал
ей о Джоне Эмосе, и что он мой лучший друг. Когда-то моим другом была бабушка, но она
предала меня.
- Барт, конечно, ты можешь продолжать молчать, но этим ты только принесешь еще
большую боль тем, кто тебя любит. Но ведь и тебе сделали больно, тебе больнее всех. Твои
родители хотят помочь тебе. Поэтому они привели тебя сюда. Ты должен сам себе помочь.
Расскажи, что тебе приносит радость и счастье. Расскажи, что тебя тревожит, расстраивает. И
нравится ли тебе твоя жизнь.
Я не скажу ей ни нет, ни да. Ничего не стану говорить. Она начала объяснять, что люди
замкнутые, которые ни с кем не делятся своими проблемами, могут себя разрушить
эмоционально.
- Ты ненавидишь своих родителей? Не стану отвечать.
- А своего брата Джори ты любишь?
Да, с Джори все в порядке у меня. Просто было бы лучше, если бы он не был таким уж
ловким и красивым. Был бы, как я.
- А что ты думаешь о своей приемной сестре Синди? Может быть, мой взгляд ей все
рассказал, поэтому она что-то записала в тетради.
- Барт, - начала она снова, отложив ручку. Глаза ее глядели по-матерински добро. -
Если ты отказываешься отвечать, то у нас не остается иного выбора, как положить тебя в
госпиталь, где много врачей, а не один, будут пытаться восстановить твое психическое
здоровье. Никто там плохо с тобой обращаться не будет, но это совсем не так приятно, как быть
дома. Там у тебя не будет своей комнаты, своих вещей; своих родителей ты будешь видеть раз в
неделю, да и то на час. Не думаешь ли ты, что гораздо лучше будет нам договориться и
соединить наши усилия? Что случилось с тобой этим летом, почему ты так изменился?
Вспомни.
Нет, не хочу, чтобы меня запирали в сумасшедшем доме с кучей придурков, которые
больше и наверняка злее, чем я, ... и к тому же, я не смогу тогда навещать Джона Эмоса и
Эппла...
Что мне делать? Я вспомнил строчки из дневника Малькольма, и как он умел только
делать вид, что поддается на уговоры, но сам всегда делал только то, что хотел.
Я начал плакать, сказал, что обо всем сожалею, и делал это так искренне, что даже сам
поверил. Я сказал:
- Это все из-за мамы... Она любит Джори больше, чем меня. Она все время возится с
Синди. У меня никого нет. Мне одиноко и плохо.
Она все приняла за чистую монету и после разговора со мной сказала родителям, что нам
надо с ней продолжать видеться в течение года.
- Он очень застенчивый мальчик, - она улыбнулась и тронула маму за плечо. - Но не
обвиняйте ни в чем себя. Барт запрограммирован на самонеудовлетворенность, и даже если вам
кажется, что он ненавидит вас, это означает, что он недоволен собой. Поэтому ему кажется, что
все, кто любит его - глупцы. Это болезнь. Такая же, как физическая болезнь, и даже хуже. Он
пока не может найти себя.
Я прятался и подслушивал, и был страшно удивлен ее словами.
- Он любит вас, миссис Шеффилд, почти религиозной любовью. Боготворит. Поэтому он
ожидает, что вы во всем будете совершенны, в то же время зная, что он недостоин вашей
любви. И, как это ни парадоксально, он как раз страстно желает, чтобы все ваше внимание и вся
ваша любовь были направлены только на него.
- Но я все же не понимаю, - проговорила мама, облокачиваясь на папино плечо, - как
он может одновременно любить меня и желать сделать мне больно?
- Человеческая натура очень сложна. Особенно сложен ваш сын. В нем постоянно
борются два начала: доброе и злое. Он, может и бессознательно, знает об этой борьбе - и
нашел любопытное решение. Он индифицирует свое темное, злое начало со стариком, которого
называет Малькольм.
Оба - папа и мама - застыли в ужасе с раскрытыми ртами.
Перед тем, как прочесть вечернюю молитву и лечь спать, я пробрался в мое заветное
место в холле, откуда было слышно все, о чем говорят родители в спальне.
- Мне сегодня показалось, что мы все еще на чердаке и никогда, никогда оттуда не
выберемся... - говорила печально мама.
Какую связь имел чердак со мной и с Малькольмом?
Только ту, что и его, и меня наказали, заперев на чердаке?
Я тихо пробрался обратно в мою комнату и лег, напуганный разговором о моем
"бессознательном" и страшась самого себя.
Под подушкой у меня всегда теперь лежал дневник Малькольма. Я впитывал в себя его
страницы день и ночь. И становился все сильнее, все мудрее.
СУМЕРКИ СГУЩАЮТСЯ
Мама с папой сидели в гостиной следующим вечером перед камином. Незамечаемый ими,
я скрючился возле двери на полу, думая, что они не вспомнят обо мне. Мне было неприятно
думать о том, что я обманываю их, но иногда лучше знать наверняка, чем гадать.
Сначала мама молчала, а потом стала говорить о визите к психиатру.
- Барт ненавидит меня, Крис. Он ненавидит и тебя, и Джори, и Синди. Думаю, что и
Эмму тоже... но презирает он только меня. Он не может простить мне того, что я люблю не
только его.
Он притянул ее к себе и положил ее голову к себе на грудь. Так они и сидели.
Потом они неожиданно решили пойти проверить, спит ли Барт или убежал, и я был
вынужден поспешно спрятаться в ближайшую нишу, чтобы меня не заметили.
- Он обедал? - спросил папа, когда они выходили из гостиной.
- Нет. - Она сказала это, будто хотела, чтобы Барт спал, боясь, что когда он не спит,
проблем не избежать.
Но они умудрились разбудить его, и, не отвечая ни слова на их притворные извинения, он
поднялся и проследовал в столовую.
Даже если мальчик не разговаривает много дней, а только мрачно и злобно на всех
смотрит - семейный обед есть семейный обед.
Но этот обед был уж слишком мрачен. Даже Синди пребывала в непонятном раздражении.
Ели все без аппетита. Эмма тоже не разговаривала, лишь подавала на стол. Даже ветер, который
до сих пор дул неустанно, затих, и листья на деревьях повисли, как побитые морозом. Внезапно
похолодало, и холод навел меня на мысль о смерти, о чем Барт твердит неустанно.
Я думал о том, каким образом мама с лапой уговорили Барта пойти к психиатру. Кто мог
разговорить его, если он так невероятно упрям? А папа так занят и без Барта - но тот, конечно,
не видит, как его любят и как о нем заботятся.
- Пошел спать, - сказал Барт, поднимаясь из-за стола, не поблагодарив, не спрося
разрешения встать. И ушел. Мы остались сидеть, будто застыв. Нарушил тишину папа:
- Барт сам не свой. Очевидно, что-то так его беспокоит, что он даже не ест. Надо
добраться до истины.
- Мама, - предложил я, - я думаю, если ты пойдешь к нему, посидишь сначала с ним
подольше; и потом некоторое время не будешь обращать внимания на нас с Синди, то это
подействует.
Она странно, долгим взглядом посмотрела на меня, будто не веря, что это так просто
решается. Папа поддержал меня, сказав, что, по крайней мере, вреда это не принесет.
Барт притворялся, что спит; это было ясно. Мы с папой встали на полпути к двери его
комнаты, чтобы он не мог нас видеть. Мы приготовились защитить маму. Папа положил
предупреждающе руку мне на плечо и прошептал:
- Ведь он всего лишь ребенок, Джори, очень ранимый ребенок. Он меньше ростом, чем
большинство мальчиков его возраста, тоньше, слабее, и, может быть, в этом тоже есть
проблема. У Барта гораздо больше проблем роста, чем у большинства мальчиков.
Я ждал, что он скажет еще что-нибудь, но он только прошептал:
- Удивительно, отчего в нем так мало грации, в то время как его мать так грациозна.
Я посмотрел на маму, которая стояла над якобы спящим Бартом.
И вдруг она выбежала из комнаты и бросилась к папе:
- Крис, я боюсь его! Иди сам. Если он проснется и заорет на меня, как вчера, я не
удержусь и ударю его. Я не знаю, как с ним обращаться, кроме как запереть снова на чердаке
или в шкаф. - Тут она поднесла, будто спохватившись, руки ко рту. - О, я не хотела сказать
это, - слабо прошептала она.
- Конечно, нет. Надеюсь, он не услышал. Кэти, прими-ка аспирин и иди спать, а я
погляжу, чтобы легли мальчики.
Он подмигнул мне, и я улыбнулся в ответ. Обычно мы с папой говорили по вечерам о том,
о сем... вернее было бы сказать, что он ненавязчиво объяснял мне, как разбираться в сложных
ситуациях. Настоящий мужской разговор, в котором женщина не должна участвовать.
Папа спокойно вошел в комнату Барта и присел на край кровати. Я знал, что Барт всегда
чутко спит, но тяжесть папиного тела сразу перекатила тощую фигурку Барта на бок. Это
разбудило бы даже меня, хотя я обычно спал крепко.
Я подкрался поближе и увидел, что под закрытыми веками глазные яблоки Барта
быстро-быстро бегают, будто он наблюдает за игрой в теннис.
- Барт!.. Проснись.
Барт подскочил так, будто рядом пальнула пушка. Он испуганно уставился на папу.
- Сынок, еще нет и восьми вечера. Эмма приготовила лимонный пирог, который она
поставила в холодильник. Не делай вид, что тебе не хочется. Вечер замечательный. Когда я
был, как ты, мне представлялось, что сумерки - лучшее время для гулянья на улице. Можно
прятаться, воображать себя шпионом, а вокруг красивые огни...
Барт глядел на папу так, будто тот говорил на иностранном языке.
- Полно, Барт, не торчи здесь в одиночестве. Мы с мамой тебя любим, ты это знаешь. И
ничего страшного нет в том, что иногда ты что-то делаешь не так. Другие вещи гораздо больше
значат. Например, честь, уважение людей. Перестань представляться не тем, кто ты есть. Тебе
нет нужды становиться каким-то особенным; в наших глазах ты и так особенный.
Барт враждебно смотрел на папу. Отчего папа, такой мудрый и проницательный, не видел
в Барте то, что видел я? Или он ослеп? Мама увидела это; она всегда видела людей яснее, чем
папа.
- Послушай, Барт. Лето кончилось. И лимонный пирог будет съеден другими. Бери то,
что дается тебе сегодня, или завтра его уже может не быть.
Почему он так цацкается с этим злобным мальчишкой?
Папа повернулся, чтобы уйти. Барт двинулся за ним, как тень.
Внезапно Барт быстро забежал вперед и встал перед папой:
- Ты мне не отец, - зарычал он, - и ты меня не обманешь! Ты ненавидишь меня и
хочешь, чтобы я умер!
Папа тяжело опустился на стул рядом с мамой, которая держала на коленях Синди. Барт
подошел к качелям и уселся, крепко вцепившись руками в веревки, будто боялся упасть с
комнатных качелей.
Все ели превосходный лимонный пирог - все, к
...Закладка в соц.сетях
