Жанр: Триллер
Доллангенджеры 4. Сквозь тернии
...справить. Когда-то одно слово из всех, сказанных вами теперь, могло растопить
мое сердце. А теперь уже то, что вы настаиваете на том, чтобы остаться здесь, доказывает, как
мало вы печетесь о благополучии нашей семьи.
- Ну, пожалуйста, Кристофер, - вновь взмолилась она, - у меня больше никого нет, и
некому будет заплакать надо мной, когда я умру. Не отказывай мне в любви, ведь это убьет в
тебе самом твою лучшую сторону. Ты всегда был иной, чем Кэти. В тебе всегда было
сострадание - найди его теперь. Оживи в себе свои лучшие качества, сделай так, чтобы и Кэти
через тебя смогла найти в себе любовь! - она разрыдалась и вконец ослабла. - Или пусть не
любовь, а хотя бы прощение. Помоги ей простить меня; я признаю теперь, что была плохой
матерью!
Казалось, теперь и папа растрогался, но ненадолго.
- Я обязан прежде всего думать о благополучии Барта. Он очень нестоек и раним. Ваши
рассказы так подействовали на него, что у него начались ночные кошмары! Оставьте его в
покое. Оставьте в покое нас. Уезжайте, или не появляйтесь, мы более не принадлежим вам.
Когда-то у вас были все шансы доказать, что вы любите нас. Даже тогда, когда мы убежали, вы
могли бы внять доводам суда и побеспокоиться о нашем будущем, но вы предпочли вычеркнуть
нас из своей жизни.
Так мы вычеркиваем вас из своей жизни! Живите с богатством, которому вы
пожертвовали своими детьми. А мы с Кэти заработали право на свою жизнь тяжкими
испытаниями.
Я был вовсе ошеломлен: о чем это он? Что могла такого сделать мать против своих двух
сыновей, и что общего имела с ними, Кристофером и Полом, моя мать в их далекой юности?
Она встала во весь рост, высокая, прямая. Затем медленно-медленно она открыла свое
лицо и повернулась к нам. Я обомлел. Мне показалось, что обомлел и отец: я никогда еще не
видел лицо, которое было бы так красиво и безобразно в одно и то же время. Ее морщины были
столь глубоки, будто их процарапали когтями. Щеки ее ввалились. А красивые светлые волосы
тронулись сединой. Когда-то мне безумно хотелось посмотреть на ее лицо, теперь я желал бы
никогда его не видеть.
Папа опустил взгляд.
- Я хотела бы, чтобы ты знал, что я делаю, чтобы искупить свою вину. Я выгляжу так,
что больше уже не походить на Кэти. Видишь это кресло? - Она указала рукой на деревянное
кресло, на котором сидела. Остальные стулья в комнате были мягкие, с мягкими
подлокотниками. - У меня стоит по одному такому креслу в каждой комнате. Я сижу только в
них, чтобы наказать себя. Я каждый день одеваюсь в одно и то же черное платье. На всех
стенах у меня висят зеркала, чтобы каждый день видеть, какая старая и безобразная я стала. Я
делаю все это, чтобы искупить свои грехи перед детьми. Ненавижу эту вуаль, но ношу ее. Она
мешает мне видеть, но я заслужила это наказание и терплю. Я убиваю свою плоть и кровь, я
убиваю себя, продолжая надеяться, что придет час, когда вы с Кэти поймете, как я страдаю, как
раскаиваюсь: тогда вы простите меня и вернетесь ко мне, мы снова будем жить одной семьей. А
когда это время настанет, я смогу спокойно сойти в могилу. Тогда мы с твоим отцом вновь
встретимся, на том свете, он не станет судить меня так сурово.
- Я прощаю вас! - не соображая ничего от жалости, закричал я. - Я прощаю вам все,
что вы совершили! Мне жаль, что вы все время в черном и с вуалью на лице! Я обернулся к
отцу и схватил его руку:
- Папа, скажи быстрее, что ты прощаешь ее! Не заставляй ее так страдать! Ведь она -
твоя мать. Я бы простил свою мать, что бы она ни сделала.
Он заговорил так, будто и не слышал меня:
- Вы всегда добивались от нас всего, чего хотели. - Я никогда не слышал в его голосе
таких жестоких нот. - Но я больше уже не мальчик. Теперь я знаю, как противостоять вашему
лицемерию, потому что рядом со мною женщина, которая поддерживала меня во всех
трудностях. Она научила меня не быть легковерным. Вы хотите заставить Барта подчиняться
себе. Но он - наш. Мы его не отдадим. Я думал прежде, что Кэти была страшно неправа, когда
она выкрала у вас Барта Уин-слоу. Но теперь я понял - она поступила правильно. Теперь зато
у нас два сына, а не один.
- Кристофер, - закричала в отчаянии, ухватившись за последнее, миссис Уинслоу, - ты
ведь не захочешь, чтобы мир узнал позорную правду, ведь так?
- Позорную правду и о вас также, - холодно ответил он. - Если вы опозорите нас, вы
опозорите и себя одновременно. И помните: мы были всего лишь детьми. На чьей стороне, как
вы думаете, будет суд и общественное мнение: на нашей или на вашей?
- Остановитесь для вашего же блага! - прокричала она, когда мы с отцом выходили из
зала, причем отец уводил меня почти силой, я все время оглядывался, мучимый жалостью к
ней. - Верни мне свою любовь, Кристофер! Дай мне искупить свою вину!
Папа резко обернулся, кровь бросилась ему в лицо.
- Я не смогу простить вас! Вы до сих пор думаете лишь о себе! Мы - чужие люди,
миссис Уинслоу. Я бы с радостью забыл вас.
Ах, папа, думал я в это время, ты ведь будешь жалеть потом об этом. Пожалуйста, прости
ее.
- Кристофер, - еще раз сказала она вслед; голос ее был тонок и слаб. - Если вы с Кэти
снова полюбите меня, я буду помогать вам. Я обеспечу ваше существование. Я могу много
сделать.
- Что, деньги? - со скорбной усмешкой произнес он. - Вы собираетесь откупиться от
нас? У нас достаточно денег. У нас счастливая семья. Мы прошли через ад и выжили, сумели
сохранить любовь, но мы никого не убивали для того, чтобы достичь всего того, что имеем.
Не убивали? А она - убивала?
Папа решительно направился к дверям и потянул меня за собой. По дороге я сказал ему:
- Пап, мне кажется, что все это время там прятался Барт. Он подслушивал и
подглядывал. Я уверен, что он был там.
- Хорошо, - сказал отец усталым голосом. - Если ты так считаешь, иди и найди там
его.
- Папа, почему ты не простишь ее? Я думаю, она искренне раскаивается в том, что
сделала против тебя, и потом, что бы это ни было, она - твоя мать.
Я даже улыбнулся ему, так мне хотелось верить, что он передумает и пойдет со мною
обратно, чтобы простить ее. Разве не здорово будет, если обе мои бабушки соберутся здесь на
Рождество?
Он молча покачал головой, продолжая идти вперед, а я отстал, собираясь повернуть
обратно. Внезапно он обернулся и позвал:
- Джори! Обещай ничего не говорить об этом маме.
Я пообещал, но в душе у меня поселились скорбь и беспокойство. Мне бы хотелось
никогда не знать того, о чем я узнал неожиданно в тот вечер.
К тому же я не понимал, всю ли историю об отношениях папы с его матерью я услышал
или только часть, а основная - и страшная - тайна еще скрыта от меня.
Мне бы хотелось спросить его, за что он так ненавидит ее, но отчего-то я понимал, что он
мне не скажет.
Интуиция подсказывала мне, что лучше мне не знать всей правды.
- Если Барт и вправду там, приведи его домой и заставь лечь спать, Джори. Но Бога
ради, умоляю, не говори ничего маме об этой женщине. Я позабочусь обо всем сам. Она скоро
уедет, и мы будем жить так, как раньше.
Я поверил, потому что хотел поверить, что все пойдет по-прежнему, что все будет
хорошо. Но в глубине души я носил печальную память об этой женщине. Конечно, папа был
мне более дорог, чем она, но я не смог удержаться от вопроса:
- Папа, отчего ты так ненавидишь ее? Что она сделала? А если ты ее ненавидишь, то
почему тогда ты раньше настаивал, чтобы мы навестили ее, а мама не хотела.
Папа долго смотрел куда-то вдаль, а потом, будто издалека, до меня дошел его голос:
- Джори, к сожалению, ты скоро сам узнаешь правду. Дай мне время, чтобы найти
нужные и точные слова для объяснения всего, что случилось. Но поверь: мама и я всегда
намеревались рассказать тебе правду. Мы ждали, когда ты и Барт достаточно подрастете, чтобы
суметь понять, как можно одновременно и любить свою мать, и ненавидеть. Это грустно, но
многие дети испытывают такие двойственные чувства к своим родителям.
Я обнял его, хотя это считалось "не по-мужски". Я любил его, но если это опять "не
по-мужски", то тогда что остается мужчине?
- Не волнуйся за Барта, папа. Я приведу его домой сейчас же.
Мне удалось проскользнуть в еще не закрытые ворота как раз вовремя. Они клацнули за
моей спиной. Наступила такая тишина, что, казалось, на земле все вымерло.
Я быстро спрятался за деревом. Навстречу мне вышли рука об руку Джон Эмос Джэксон и
Барт. Старик провожал Барта.
- Теперь тебе ясно, что делать?
- Да, сэр, - проговорил, будто в ступоре, Барт.
- Тебе понятно, что произойдет, если ты поступишь по-другому?
- Да, сэр. Всем тогда придется плохо, и мне тоже.
- Да, плохо, плохо так, что ты пожалееш-ш-шь.
- Плохо так, что я пожалею, - тупо повторил Барт.
- Человек рожден в грехе...
- Человек рожден в грехе...
- ...и рожденный в грехе...
- и рожденный в грехе...
- ...должен страдать.
- А как они должны страдать?
- По-разному, всю жизнь, а смертью их грехи искупятся.
Я застыл на месте, скрученный суеверным страхом. Что делает этот человек? Зачем ему
Барт?
Они прошли мимо меня, и я увидел, как Барт растворился в темноте. Пошел домой. Джон
Эмос Джэксон прошаркал в дом, запер дверь. Вскоре все огни погасли.
Внезапно я вспомнил: я не слышу лая Эппла. Разве такая старая сторожевая собака, как
Эппл, допустит, чтобы незнакомец ходил ночью по участку?
Я прокрался к сараю и позвал Эппла по имени. Но никто не бросился ко мне, чтобы
лизнуть в лицо, и никто не завилял радостно хвостом. Я снова позвал, уже громче. Я знал, что
на двери висит керосиновая лампа. Я зажег ее и вошел в стойло, где был с некоторых пор дом
Эппла.
От того, что я увидел, прервалось дыхание. Нет, нет, нет!
Кто мог сделать это? Кто мог проткнуть вилами верную собаку, прекрасного лохматого
друга?
Кровь, покрывавшая его густую шерсть, высохла и стала черной. Я выбежал и что есть
духу пустился домой. Час спустя мы с папой вырыли могилу для огромного пса. Мы оба
понимали, что "они" смогут навсегда отнять у нас Барта, если эта история выйдет наружу.
- Но Барт не мог сделать этого, - проговорил папа, когда мы были уже дома. - Нет, я
не верю. Я уже мог поверить во все.
Рядом с нами живет старая женщина. Она всегда одета в черное и носит черную вуаль.
Она - дважды свекровь мамы и вдвойне ненавидима.
Все, что оставалось мне - теряться в бесконечных догадках: что такого она сделала моим
маме и папе? Отец так и не нашел слов, чтобы мне это объяснить.
Поэтому я решил, что она и моя бабушка тоже, ведь я так любил Криса, он был мне и в
самом деле отец.
Но на самом деле она бабушка Барта, вот почему она так ласкала, так заманивала именно
его, а не меня. Я же принадлежал мадам Марише, так же законно, как Барт - ей. Они любили
друг друга по закону крови. Я даже позавидовал Барту: я был всего лишь приемный внук для
этой таинственной женщины, которая наложила на себя такое жестокое искупление своих
ошибок. Мне показалось, что я должен больше заботиться о воспитании Барта: защищать его,
руководить им, не давать ему заблуждаться.
Мне захотелось взглянуть на Барта сейчас же. Он лежал в кровати, свернувшись
калачиком, и сосал во сне большой палец. Он казался совсем ребенком. Я подумал, что он всю
свою маленькую жизнь был как бы в моей тени. Ему всегда ставили в пример меня, достигшего
таких успехов, о которых он в те же годы и помышлять не мог, он всегда запаздывал, не
успевая за моим темпом, не имея таких же целей. Он даже позднее пошел, позднее заговорил в
младенческом возрасте, и не улыбался до года. Выходило, будто бы он с рождения знал, что
ему предназначено быть "номером два" в нашей семье, и никогда "номером один". А теперь, с
появлением бабушки, он нашел человека, для которого он - главный, в нем смысл жизни. Я
порадовался за Барта. Даже теперь, не видя под вуалью ее лица и под черным платьем ее
фигуры, я знал, что когда-то она была очень красива. Гораздо красивее моей бабушки Мариши,
которая вряд ли могла сравниться с ней даже в юности.
Но... темные места в этой истории не давали мне покоя.
Когда и почему появился Джон Эмос Джэксон? Почему любящая мать и бабушка, которая
решила порвать с прошлым, воссоединиться с детьми и внуками, притащила сюда этого
злобного, темного человека?
ПОЧИТАЙ МАТЬ СВОЮ
Конечно, он даже не оглянулся, чтобы удостовериться, сплю ли я на самом деле. Я лежал
в той маленьком кровати, которая всегда была моя, и они нисколько не сомневались, что мне в
ней удобно. Я увидел, как папа одетый вышел из дому. Отчего-то я догадался, что он идет к
бабушке. Пусть бы у него ничего не вышло, и тогда бабушка будет, как прежде, моя. Только
моя.
Эппл. Эппл ушел туда, где теперь прочие щенки и пони,
- Они пасутся на райских пастбищах, - говорил в таких случаях Джон Эмос со
странным блеском в его водянистых глазах.
Он смотрел на меня так подозрительно, будто подозревал, что это я проткнул вилами
Эппла.
- Ты и правда видел его мертвым? Эппл умер?
- Неподвижен, как чурбан. Правда умер.
Я крался по извилистым тропинкам, которые, казалось мне, ведут меня прямо к воротам
ада. Вниз, вниз, вниз, через пещеры, каньоны и ямы, и рано или поздно придешь к этим вратам.
Они красные. Ворота в ад должны быть красные или черные, в крайнем случае.
Черные ворота. Черные ворота бесшумно и широко открылись, пропуская папу. Да, она
хотела, чтобы он пришел. Заботливый сын. Упек свою мать в сумасшедший дом, а следом за
ней отправит меня в одно такое веселенькое заведение, где тебя связывают и надевают
смирительные рубашки (интересно, как они выглядят?). Во всяком случае, все это ужасно.
Ворота захлопнулись, слегка клацнув петлями. Мама, наверное, в своей комнате,
перепечатывает свою книгу, как будто она и в самом деле заменит ей танцы. Она как ни в чем
не бывало сидела в своей инвалидной коляске и была поглощена книгой, когда Джори заиграл
ту самую балетную музыку. Потом она подняла голову, стала глядеть куда-то в пространство,
затем ноги ее задвигались, отбивая такт.
- Что такое хитросплетения, мама? - спросил я, когда однажды она заметила, что у
Джори дар разбираться во всех хитросплетениях танца.
- Сложности, - ответила она сразу, как будто носила при себе словарь.
Словари всегда окружали ее: маленькие, большие, средние, и один толстенный словарь,
который даже стоял на особой вертящейся подставке.
С тех пор я учил свои ноги разбираться в хитросплетениях. Вот и сейчас я незаметно
проскользнул за спиной папы, который никогда не имел привычки оглядываться. Я всегда
оглядывался, внимательно вглядываясь в обстановку, то направо, то налево, через плечо, всегда
выслеживая, вынюхивая.
Проклятый шнурок! Я упал, зацепившись за него. В который уже раз! Если даже папа и
услышал мой слабый вскрик, то он все равно не оглянулся. А ведь секретные дела надо делать
тайно, как делали шпионы. Или воры, охотники за драгоценностями. У богатых леди всегда
много драгоценностей. Надо бы попрактиковаться, пока она рассусоливает там со своим
сыночком, таким уважаемым доктором, все плачет и умоляет простить ее, сжалиться, полюбить
снова и взять к себе. Как это все противно. Я никогда не любил папу особенно, но теперь я
вспомнил, как я к нему относился еще до того, как он спас мою ногу от "ампутации". Ага,
папочка собирается отнять у меня единственную родную бабушку! У кого из мальчишек еще
есть такая богатая бабушка, что, только заикнись, она тебе все отдаст?
- Куда это ты идешь, Барт? - Джон Эмос возник из ничего, блестя в темноте глазами.
- Не твое поганое дело! - сказал я так, как сделал бы Малькольм.
Дневник Малькольма был, как всегда, у меня с собой, под рубашкой. Красная кожа его
обложки прилипла к моей груди. Я учился извлекать выгоду из ярости.
- Твой отец здесь, разговаривает с бабушкой. Спрячься-ка там и запоминай каждое
сказанное ими слово, а потом все расскажешь мне. Ты понял?
Понял. Он-то, конечно, и сам будет подглядывать в дверь, я знаю. Но он ничего не
услышит. А я не пропущу ни одного слова, будьте уверены. Не может сам ни нагнуться, ни
поднять уроненного. А командует.
- Барт! Ты слышал, что я сказал? Какого черта ты пошел на черную лестницу?
Я обернулся и пристально поглядел на него. С высоты пятой ступени я был выше него.
- Сколько тебе лет, Джон Эмос?
Он пожал плечами и нахмурился:
- Зачем тебе знать?
- Просто не видел еще никого дряхлее тебя.
- Бог накажет того, кто не почитает старших. - Он щелкнул зубами. Звук был такой, как
будто тарелки сбросили в раковину.
- Я сейчас даже выше, чем ты.
- - Во мне шесть футов роста - или было, во всяком случае. Тебе, малец, никогда не
вырасти таким, разве что ты все время будешь стоять на лестнице.
Я прищурил глаза, чтобы сделать взгляд таким, как у Малькольма.
- Придет день, Джон Эмос, когда я перерасту тебя. Ты на коленях приползешь и будешь
просить меня, пожалуйста, сэр, будьте добры, сэр, избавьте меня от этих проклятых мышей на
чердаке. И я скажу: "Я не могу быть уверен в том, что ты достоин моего доверия?", а ты
скажешь: "Я буду служить вам до последнего, даже когда вы сойдете в могилу".
Моя речь вызвала у него лукавую улыбку.
- Барт, ты вырастешь таким же умным, как твой великий дед, Малькольм. Отложи все,
что ты собираешься делать, Барт. Иди к ним и выслушай все, что они скажут. Каждое слово. А
потом приди и перескажи мне.
Я, как настоящий шпион, подлез под сервироваль-ный столик, замаскированный
красивым восточным экраном. Оттуда я прокрался за кадушки с пальмами.
Ну, конечно же, я так и знал. Все одно и то же. Бабушка умоляла, папа отказывал. Я
уселся поудобнее и достал пачку самокруток. Когда жизнь становится невыносимой, как
сейчас, например, сигареты помогают. Ничего не делать, только слушать. А мне страшно
хотелось действовать. Настоящие шпионы не говорят ни слова.
Папа хорошо выглядел в своем светло-сером костюме. Я бы хотел так выглядеть, когда
вырасту, но я не смогу. У меня нет этого дара - хорошо выглядеть. Я вздохнул: на самом деле
мне хотелось быть его сыном.
- Миссис Уинслоу, вы пообещали мне уехать, но я не вижу ни одной упакованной
коробки. Прошу вас, для блага Барта, для его душевного здоровья; для блага Джори, если
только вы правду говорите, что любите его тоже; и, главным образом, для Кэти - уезжайте.
Уезжайте в Сан-Франциско. Это недалеко. Клянусь вам, что навещу, как только смогу. Я найду
возможность посещать вас, так, чтобы Кэти и не заподозрила.
Надоело. Что он заладил об одном и том же? Какое ему дело, что мама думает и говорит о
его матери? Если бы я был таким дураком, чтобы жениться, я бы велел своей жене принять мою
мать или убираться ко всем чертям. Катись ко всем чертям, как сказал бы Малькольм.
- О, Кристофер, - снова расплакалась она, вытирая слезы бесчисленными шелковыми
платочками. - Я бы хотела, чтобы Кэти простила меня, и чтобы я смогла занять какое-то место
в вашей жизни. Я не уезжаю, потому что жду, когда она поймет, что я не причиню никому
зла... я здесь для того, чтобы дать вам все, что смогу.
Папа горько усмехнулся:
- Предполагаю, о чем вы говорите, снова исключительно о деньгах и вещах. Но это не
то, что нужно ребенку. Кэти и я сделали все, что в наших силах, чтобы Барт чувствовал, как его
любят, как в нем нуждаются, но он не понимает моей ответственности за него. Он совершенно
не ориентируется в жизни: что он в семье, кто он, куда он идет? У него нет никаких
склонностей, он не сделает карьеры, как Джори, карьеры, которая обеспечила бы ему будущее.
Сейчас он мечется, ищет себя, а вы не сможете ему в этом помочь. Он очень замкнут, никого не
пускает в свой внутренний мир. Он и обожает, и мучает мать. Он ревнив: думает, что она любит
Джори больше, чем его. Он осознает, что Джори более воспитан, красив, талантлив, а главное,
более ловок в общении. Барт не преуспел же ни в чем, кроме больших претензий. Если бы он
доверился бы нам или своему психиатру, ему можно было бы помочь, но он никому не
доверяет.
Я сидел и молча вытирал злые слезы. Так горько слышать, как о тебе говорят: конечно,
кое-что правда, я такой, но кое-что совсем не правда. Я не такой, а они так уверены, что знают
меня. Ничего они не знают. Откуда им знать?
- Вы что-нибудь поняли из того, что я только что сказал, миссис Уинслоу? - закричал
вдруг папа. - Барт ненавидит свой нынешний имидж беззащитного ребенка, а дело в том, что у
него нет ни умения, ни ловкости, ни авторитета. Поэтому он черпает все, чего ему недостает, из
книг, из телевизионных шоу, даже из наблюдений за животными: то он изображает волка, то
собаку, то кошку.
- Но почему, почему? - стонала она. Он рассказал все мои секреты. А рассказанный
секрет не имеет никакой ценности, вот так.
- Вы не понимаете? Даже не догадываетесь? В доме тысячи фотографий отца Джори, и
ни одной - отца Барта. Ни одной.
Это так поразило ее, что она встала. И страшно рассердилась:
- А с какой стати ему иметь фотографии отца? Или это моя вина, что мой второй муж не
дал ни одной фотографии своей любовнице?
Я был ошеломлен. Что она сказала? Джон Эмос, правда, рассказывал мне какие-то
дурацкие истории, но я тогда думал, что он их выдумал, как я выдумываю всякие истории,
чтобы развеять скуку. Может ли быть правдой то, что моя мама, моя собственная мама была
порочной женщиной, совратившей второго мужа моей же бабушки? И что я - сын юриста по
имени Бартоломью Уинслоу? Ах, мама, как же я теперь стану жить? Как мне не ненавидеть
тебя теперь?
Папа снова хитро улыбнулся:
- Вероятно, вашему дорогому мужу не было в том нужды. Он полагал, что будет у Кэти
всегда под рукой, в доме и в постели: он, живой, собственной персоной, в перспективе, как
законный муж. Перед его смертью она ему призналась, что у нее будет от него ребенок; и я, по
крайней мере, не сомневаюсь, что он развелся бы с вами и женился на Кэти, если бы не
внезапная смерть.
Душевная боль скрутила меня в узел. Бедный, бедный мой отец, погибший в огне в
Фоксворт Холле! Да, теперь я знаю: только Джон Эмос был мне настоящим другом, только он
один относился ко мне, как ко взрослому, только он сказал мне правду. А дядя Пол, чья
фотография хранилась у меня на ночном столике, был мне не более чем отчим, такой же, как и
Кристофер. Я мысленно рыдал, ведь я потерял еще одного отца. Я из своего убежища
переводил в отчаянии взгляд то на одного, то на другую, лихорадочно соображая, как же мне
теперь относиться к ним и к маме. Как родители смеют распоряжаться так жизнями еще не
рожденных своих детей: перекидывать их туда-сюда, так что я мог бы и не узнать, чей я сын?
И все же я был на стороне бабушки, которую, казалось, очень задели слова сына. Я с
надеждой ждал, что она скажет. Ее тонкие белые руки коснулись лба, покрытого испариной,
как будто она чувствовала головную боль. Как она переносит эту боль, если я не могу вынести?
- Ну что ж, Кристофер, - произнесла она, наконец, когда я было уже подумал, что она
не оправится от этого шока, - ты свое сказал, позволь же сказать и мне. Если бы дело дошло
до необходимости выбирать между Кэти, с ее неродившимся ребенком, и мною, с моим
состоянием, Барт выбрал бы меня, свою жену. Возможно, они еще долго были бы
любовниками, пока она бы не надоела ему, но я знаю его: он нашел бы легальный путь отобрать
у Кэти своего ребенка, выбросив ее из своей жизни. Он бы остался со мной, не сомневаюсь,
хотя каждый удобный момент он бы оглядывался на хорошенькие личики и более свежие тела.
Это мой собственный отец. Мой собственный кровный отец не захотел бы жить с моей
матерью. Слезы навернулись на мои глаза. И эти слезы доказывали, что я был все еще человек,
а не та выдуманная мной же химера. Я чувствовал боль. Но отчего я никогда не чувствовал
счастья, простого человеческого счастья? И тут мне припомнились недавние слова бабушки,
что мой отец нашел бы легальный путь отобрать меня у мамы... Что это означало: что он
выкрал бы меня у нее? Эта мысль тоже не сделала меня счастливее.
Сказав свою речь, бабушка села и не двигалась. Я чувствовал себя маленьким и
испуганным, больше всего испуганным тем, что я услышу дальше. Папа, я не могу больше
слышать ваших грязных секретов, или, переполнившись ими, я начну действовать.
Джон Эмос вынудит меня действовать. Я даже обернулся: не подслушивает ли он,
приставив стакан к стене?
- Вот еще что, - сказал отец. - Психиатр, наблюдающий Барта, проявляет странный
интерес к вам. При этом он считает вас только моей матерью. Я не понимал раньше, отчего он
снова и снова возвращается в разго-ворах к вам. Ему кажется, что вы - ключик к внутренней
жизни Барта. Он полагает, что вы тоже всегда жили скрытой от всех внутренней жизнью - это
так, мама? Когда ваш отец унижал вас, случалось ли так, что вы втайне обдумывали план
мести?
А это еще о чем?
- Не надо, - умоляюще произнесла она. - Пожалуйста, не надо. Пожалей меня,
Кристофер. В тех обстоятельствах я сделала, что могла, чтобы выжить. Клянусь, я сделала все,
что могла!
- Все, что могли? - Он расхохотался, совсем как мама, когда она пыталась кого-то
поддеть. - Не тогда ли, когда младший сводный брат вашего отца приехал в Фоксворт Холл, и
вы сразу ухватили инициативу? Это был превосходный случай наказать вашего отца. А разве не
вы подвели к тому, чтобы наш отец влюбился в вас? Разве не за то вы ненавидели его, что он
был похож на Малькольма? Я полагаю, что так оно и было. Вы постоянно строили планы мести
своему отцу, причем так, чтобы уязвить самое для него важное - его эго, и покарать его так,
чтобы он не поднялся. Думаю, что вам это удалось! Вы убежали с ним, с младшим братом,
которого он презирал, и вышли за него замуж, полагая, что выиграли вдвойне: отомстили
самым болезненным образом отцу, да еще и отняли у него через младшего брата его огромное
состояние. Но вы неожиданно проиграли, не правда ли? Я не забыл те дни, когда вы постоянно
молили своего мужа, чтобы он через суд потребовал у брата законную часть состояния. Но наш
отец отказался участвовать в заговоре с вами. Он любил вас, и женился на вас не ради денег, о
которых вы только и мечтали, а ради того
...Закладка в соц.сетях
