Жанр: Триллер
Доллангенджеры 4. Сквозь тернии
...потом никак не могу увязать облик Кори с его черными
волосами и карими глазами. А иногда я смотрю на Синди и удивляюсь, отчего она такая
маленькая, думая в это время о Керри, и сама смущаюсь, что путаю прошлое с настоящим.
- Кэти, - позвал папа. Голос его был тревожен. - Кэти, тебе надо покончить с этим.
Да, да, папа... заставь ее покончить со всем этим!
Она всхлипнула и упала ему на руки. Он крепко прижал ее к своей груди, шепча ей
неслышно на ухо какие-то ласковые слова. Они стояли, обнявшись, как настоящие любовники.
Как те парочки, за которыми я подглядывал иногда недалеко от бабушкиного дома - на
"поляне любви".
- Не можешь ли ты ради меня отложить издание своей книги, подождать, пока подрастут
дети и обзаведутся семьями.
- Я не могу! - В ее голосе слышалось страдание. - История моей жизни кричит во мне,
я хочу, чтобы люди знали о материнском преступлении. Интуиция подсказывает мне, что
только тогда, когда книга будет продана издателю и выпущена, только тогда я, наконец, буду
свободна от ненависти к матери, которая меня душит!
Папа ничего не сказал. Он держал ее на руках, укачивал, как ребенка, и голубые глаза его,
устремленные4 куда-то в пространство поверх ее головы, отображали муку.
Я тихо отошел, чтобы поиграть в саду. Приезжает бабушка Джори - эта старая ведьма.
Не желаю снова ее видеть. Мама тоже ее не любит, это заметно по тому, какой она становится
напряженной и осторожной в ее присутствии, будто боится, что ее острый язык ее выдаст.
- Барт, милый, - позвала из-за толстой белой стены моя родная бабушка, - я ждала
тебя целый день. Когда ты не приходишь, я беспокоюсь и чувствую себя несчастной. Милый,
не сиди, надувшись, в одиночестве. Вспомни, что у тебя есть я, и я сделаю все на свете, лишь
бы ты был счастлив.
Я побежал что было духу к стене. Я залез на дерево, а с другой стороны стены была
приставлена лестница, всегда меня ожидающая здесь. С этой же самой лестницы бабушка
подглядывала за нами.
- Я всегда буду оставлять эту лестницу здесь, - прошептала она, покрывая все мое лицо
поцелуями. Слава богу, она перед этим сняла с лица свою вуаль. - Не вздумай прыгать со
стены, я не хочу, чтобы ты упал и поранился. Я так тебя люблю, Барт. Я гляжу на тебя и думаю
о том, как горд был бы тобою твой отец. Такой красивый, умный сын!
Красивый? Умный? Вот это фокус... я не считал себя ни тем, ни другим. Но было приятно
это слышать. Она вселила в меня надежду, что я не хуже Джори, а может быть, и так же
талантлив. Вот это настоящая бабушка! Такая, какая мне нужна. Такая, которая будет любить
меня, только меня одного, и никого больше. Может, Джон Эмос все наврал про нее.
Снова я сидел у нее на коленях и позволял кормить себя с ложечки мороженым. Она
накормила меня печеньем, куском шоколадного пирога и дала стакан молока. С набитым
желудком я чувствовал себя гораздо комфортнее. Я снова устроился у нее на коленях и откинул
голову на ее мягкую грудь. От нее пахло лавандой.
- ...Коррин любила лаванду, - бормотал я, засыпая, засунув палец в рот. - Спой мне
песню: никто никогда не пел мне колыбельной, как мама поет Синди на ночь...
- "Спи, мой мальчик..."
Она тихо пела, а мне снилось, что мне всего два года, и что я сижу точно так же на
маминых коленях... давным-давно... давным-давно это было... я помню... и она так же поет
мне песню.
- Просыпайся, милый, - проговорила бабушка, проводя рукавом платья по моему
лицу. - Пора домой. Родители будут беспокоиться, а они у тебя и так настрадались, чтобы
страдать из-за тебя.
Из-за угла показалась фигура Джона Эмоса. Он подслушивал! В его водянистых голубых
глазах сверкнула опасная усмешка. Он не любит бабушку, моих родителей, не любит Джори и
Синди. Он не любит никого, кроме меня и Малькольма Фоксворта.
- Бабушка, - прошептал я так, чтобы ему не было видно движение моих губ, -
бабушка, никогда не говорите при Джоне Эмосе, что жалеете моих родителей. Вчера он сказал,
что они не заслуживают сочувствия.
Я почувствовал, как она вздрогнула. Я не сказал ей, что Джон стоял рядом.
- А что это значит - сочувствие?
Она вздохнула и крепче обняла меня.
- Это такое чувство, когда ты понимаешь страдания других. Когда ты хочешь помочь, но
не можешь ничего сделать.
- Тогда что же хорошего в сочувствии?
- Ничего особо хорошего в конкретном смысле. Просто хорошо, когда видишь, что ты
еще человек и можешь сострадать. А лучше всего, когда сочувствие заставляет человека
действовать и решать проблемы.
Когда я уходил украдкой через стену в вечерних сумерках, Джон Эмос прошептал:
- Бог помогает тем, кто помогает себе сам. Запомни это, Барт.
Он мрачно и сосредоточенно переворачивал страницы маминого манускрипта:
- Положи это точно в то место, откуда взял. Не запачкай. А когда она напишет еще,
принеси, и тогда ты сможешь, наконец, решить все свои проблемы. Ее книга сама подскажет
тебе, как. Разве ты не понимаешь: она поэтому и пишет ее.
СО ВРЕМЕН ЕВЫ
Итак, она приезжает. Приезжает из Грингленн, Южная Каролина, где могил, как травы в
поле. И каждый день возвращаясь домой, я буду видеть, что она уже там. Ее злые глазки на
безобразном лице будут разглядывать меня.
Моя собственная бабушка в тысячу раз лучше. Тем более я уже несколько раз видел ее без
вуали. Она даже слегка подкрашивалась, чтобы мне было приятно, и мне очень понравилось, в
самом деле. Иногда она даже одевалась красиво, но только для меня, чтобы не видел Джон
Эмос. Только для меня она хотела быть красивой. А для Джона она была, как всегда, вся в
черном с вуалью на лице.
- Барт, прошу тебя, не проводи с Джоном слишком много времени.
Джон много раз предупреждал меня, что ей это не понравится.
- Нет, мэм. У нас с Джоном ничего общего.
- Я рада. Потому что он злой человек - холодный и бессердечный.
- Да, мэм. Он не любит женщин.
- Что, он говорил тебе об этом?
- Ага. Говорил, что любит одиночество. Еще, что вы обращаетесь с ним, как с грязью и
не разговариваете целыми днями.
- Ну и оставь его в покое. Приходи ко мне, а его избегай. Ты - это все, что у меня
осталось.
Она указала мне на место на софе рядом с собой. Теперь я знал, что, когда Джон уезжает в
город, она пересаживается на удобную мягкую мебель. Он часто ездил в город.
- А что он делает в Сан-Франциско? - спросил я. Нахмурясь, она притянула меня к
себе, прижав к шелковому розовому платью:
- Джон, старик, но у него аппетит на удовольствия.
- А что он любит поесть? - заинтригованный, спросил я, потому что знал, что кроме
мусса, желе и размоченного в молоке хлеба Джон, как правило, ничего не ел. Его
искусственные зубы не могли сжевать даже курицу, не говоря уж о мясе.
Она усмехнулась и поцеловала мои волосы:
- Расскажи лучше, как дела у твоей мамы. Она ходит уже лучше?
Хитрая, свернула на другую тему. Не хочет говорить мне о том, что ест Джон. Ну что ж, я
сделаю вид, что не заметил.
- Поправляется понемногу, как она обычно говорит папе. Но теперь совсем другое дело.
Когда папы нет, она ходит с тростью, но папе она об этом не велела говорить.
- Почему?
- He знаю. Теперь она только играет с Синди или пишет. Вот и все, что она делает! Эта
книга для нее - то же самое, что танцы, так что иногда она ничего не слышит из-за нее и вся
озабочена.
- Как я надеялась, - проговорила бабушка едва слышно, - что она ее бросит...
Да, я тоже надеялся. Но похоже, что зря.
- Совсем скоро приедет бабушка Джори! Я, наверное, сбегу из дома, если она
остановится у нас.
И снова она огорченно вздохнула, но ничего не сказала.
- Ба, я не люблю ее. Я люблю тебя.
Ближе к полудню я пошел домой, уже загруженный мороженым и печеньем (я и в самом
деле начал уже ненавидеть сладкое). Мама перед балетной стойкой делала упражнения. Там
было длинное зеркало, и мне надо было исхитриться так проскользнуть позади кресла, чтобы
остаться незамеченным.
- Барт, это ты там прячешься за креслом?
- Нет, мэм, это Генри Ли Джонс...
- В самом деле? А я как раз его ищу. Я рада, что он, наконец, нашелся... я давно его ищу.
Я захихикал. Эта была наша с мамой давнишняя игра. Еще когда я был совсем маленьким.
- Мам, пойдем сегодня на рыбалку?
- Прости, но у меня на сегодня все распланировано. Может быть, завтра...
Завтра. Ну, конечно, всегда завтра.
Я спрятался в темном углу и вообразил себя таким маленьким и незаметным, что никто не
сможет найти меня. Иногда я любил красться за мамой, передвигающейся по комнатам в
коляске, сгорбившись, на цыпочках, как Малькольм. Так мне рассказывал о нем Джон Эмос,
который его знал в расцвете его силы и власти. Я разглядывал ее. Я отгадывал ее. По утрам,
среди дня, вечером - я все решал и решал загадку, на самом ли деле она такая порочная, как о
ней говорит Джон Эмос.
- Барт! - Джори всегда находил меня, куда бы я ни спрятался. - Что ты делаешь?
Когда-то мы с тобой вроде неплохо ладили. Веселились. Ты, бывало, рассказывал мне что-то.
Теперь ты ни с кем не разговариваешь.
И не буду. Я разговариваю теперь только с бабушкой и Джоном. Я научился также
язвительно улыбаться, как Джон, так же кривить губы в усмешке, когда наблюдал за мамой,
ставшей такой же неуклюжей, как и я.
Джори, не дождавшись ответа, оставил меня, а я не знал, чем еще заняться, кроме как
изображать Малькольма. Неужели мама и вправду порочная женщина? Как мне теперь
разговаривать с Джори, если я узнал, что мама мне лгала про моего отца? Ведь Джори никогда
не поверит. Он до сих пор думает, что мой отец - доктор Пол.
За обедом мама с папой перекидывались глупыми шуточками, смеялись, и Джори вместе с
ними, а я сидел и глядел на желтую скатерть. Отчего по воле папы эта скатерть появляется на
столе раз в неделю? Отчего он повторяет маме, что ей надо научиться забывать и прощать?
- Мам, - заговорил вдруг Джори, - у нас с Мелоди сегодня памятная дата. Я веду ее в
кино, а потом в суперклуб, конечно, без крепких напитков. Как ты думаешь, можно будет
поцеловать ее на прощание?
- Очень насущный вопрос, - засмеялась мама, а я глубже вжался в свой угол. -
Конечно, поцелуй ее на прощание, и не забудь сказать ей, что вечер прошел для тебя
превосходно, и ты благодарен ей... вот, пожалуй, и все.
- Да, мама, - насмешливо улыбаясь, ответил он. - Я выучил твой урок наизусть.
Мелоди - милая, нежная, невинная девушка, которую непозволительно оскорбить,
воспользовавшись ее доверием, так что придется мне ее оскорбить тем, что не воспользуюсь ее
доверием.
Она состроила ему гримасу, но он отразил ее улыбкой.
- Как там наша книга? - пропел он, выбегая из-за стола, чтобы помечтать в своей
комнате над портретом Мелоди, который всегда стоял у него на ночном столике.
Глупо спрашивать. Она только и может говорить, что о своей книге, она не дает ей спать;
и папа жалуется, что она просыпается среди ночи, озаренная новыми мыслями, и пишет ночи
напролет. Что касается меня, я жду - не дождусь ее новых страниц. Иногда мне казалось, что
это не могло случиться с ней самой, что она все сочиняет. Что она изображает кого-то, как я -
Малькольма.
- Джори, - спросила она вдогонку, - ты не трогал мою рукопись? Я не могу найти
некоторые главы.
- Что ты, мам, ты ведь знаешь, что я не стану читать без твоего разрешения, а я его не
получал.
- Когда-нибудь, когда ты станешь мужчиной, - рассмеялась мама, - я буду настаивать,
чтобы ты прочитал мою книгу. Или - книги. Она все возрастает в объеме, и вскоре, я полагаю,
материала хватит на две книги.
- А откуда ты черпаешь идеи? - спросил Джори. Она отступила шаг и достала
откуда-то старую потрепанную книгу:
- Из этой книги и из своей памяти. - Она быстро пробежала пальцами страницы. -
Взгляните, как крупно я писала, когда мне было двенадцать. С возрастом почерк у меня стал
мельче, а стиль подробнее.
Внезапно Джори выхватил книгу из ее рук и отошел с ней к окну, успев прочитать
несколько строк, прежде чем она отобрала книгу у него.
- Ты делала ошибки в правописании, мама, - съязвил он.
Как я ненавидел их духовную связь, которая была очевидна! Они были как двое
приятелей, а вовсе не как мать с сыном. Ненавидел это бумагомарание, а потом
перепечатывание начисто. Ненавидел все эти ее любовно подобранные ручки, карандаши,
ножички, новые книги, которые она всегда покупала.
У меня не было другой матери! У меня не было отца. Никогда. Никогда не было
настоящего отца. Никого, даже любимого животного.
Лето подходило к концу, взрослело, как и я. Кости мои стали хрупкими и росли, а ум -
мудрым и циничным. Со мной происходило то же, что и с Малькольмом. Как он писал в своем
дневнике, ничто теперь не казалось таким, как оно бывало прежде, и никакая любимая игрушка
уже не радовала, лишь приносила разочарование. Даже особняк моей бабушки стал мне
казаться маленьким и нисколько не загадочным.
В бывшем стойле Эппла, в моем заветном месте для чтения, я обычно лежал на сене и
пытался прочесть те десять страниц, что Джон Эмос предписывал мне ежедневно. Иногда я
прятал книгу в сене, иногда носил ее под рубашкой. Я начал читать, вынув взятую у мамы
кожаную закладку из оставленной вчера страницы:
"Я ясно помню тот день, когда в свои двадцать восемь лет я вернулся домой и обнаружил,
что овдовевший мой отец, наконец, женился. Я в изумлении глядел на его юную жену, которой,
как я вскоре выяснил, было лишь шестнадцать. У меня не было ни тени сомнения, что такая
юная и прекрасная девушка вышла замуж за него лишь из-за денег.
Моя собственная жена, Оливия, никогда не была красивой, но в те времена, когда я
женился на ней, она казалась мне привлекательной во многих отношениях. К тому же ее отец
был очень богат. Когда же она родила мне двух сыновей, я не находил в ней более никакой
привлекательности. В сравнении с Алисией она была так скучна и бесцветна... А Алисия была
моей мачехой".
Я уже читал прежде эту любовную чепуху. Теперь я потерял страницу, черт возьми. Но
обычно я перескакивал со страницы на страницу, читая то тут, то там, особенно когда
наступали щекотливые описания с поцелуями. У Малькольма часто случались такие описания.
Странно, что, настолько ненавидя женщин, он хотел целовать их.
Вот, кажется, я нашел потерянную страницу.
"...Алисия родила своего первенца. Я страстно надеялся, что это будет девочка, но
родился сын, еще один сын моего отца, с кем мне придется делиться наследством. Я помню, как
ненавидел я и ее, и ее сына, которого она нежно прижимала к себе, а я стоял и глядел на них в
бессилии.
Она улыбнулась мне невинной улыбкой, такая гордая своим материнством, а я сказал ей
ласково, подражая отцу:
- Моя дорогая мачеха, твой сын не доживет до отцовского наследства, потому что я не
допущу этого.
Как я возненавидел ее после того, как она спокойно и уверенно ответила мне:
- Мне не нужны деньги твоего отца, Малькольм. Мой сын тоже не возьмет их. Мой сын
не станет пользоваться деньгами, нажитыми другими мужчинами; он станет мужчиной и сам
заработает их. Я научу своего сына истинным ценностям жизни - тем, о которых ты и не
ведаешь.
Я готов был ударить ее по этому прекрасному, умному лицу..."
Странно, о каких таких ценностях она говорила? Какие еще бывают ценности, кроме
денег - цены на недвижимость?
Я вновь вернулся к дневнику. Малькольм перепрыгнул через пятнадцать лет и пишет уже
о своей дочери:
"...Моя дочь, Коррин, с возрастом становится все больше и больше похожа на мою мать,
которая бросила меня, когда мне было пять лет. Я наблюдаю, как она меняется, превращается в
женщину, и я часто смотрю на ее молодую, едва наметившуюся грудь, которой суждено
однажды соблазнить какого-нибудь мужчину. Однажды она заметила мой взгляд и вспыхнула.
Мне это понравилось: по крайней мере, она скромна.
- Коррин, - сказал я, - поклянись мне, что ты не выйдешь замуж и не оставишь своего
отца доживать в старости и немощи. Поклянись, что никогда не оставишь меня.
Она так побледнела, будто боялась, что я запру ее опять на чердаке, если она откажет мне
в моей простой просьбе.
- Коррин, я оставлю тебе все мое состояние, все, до последнего цента, если ты
пообещаешь.
- Но отец, - проговорила она, склоняя голову и чуть не плача, - я хочу выйти замуж и
иметь детей.
Она клялась, что любит меня, но по ее глазам я видел, что она оставит меня при первой же
возможности.
Я же всю жизнь следил, чтобы в ее жизни не появлялись мужчины: она посещала школу
для девочек, строгую религиозную школу, не допускавшую никаких вольностей..."
Я закрыл книгу и пошел домой. По дороге я думал о том, что не стоило Малькольму
жениться и заводить детей, но, подумав чуть дальше, я понял, что тогда у меня не было бы
бабушки. И, хотя она лгала мне и предала меня, мне хотелось любить ее и верить ей вновь.
На другой день я лежал на сене и читал о Малькольме, которому уже было за пятьдесят.
Теперь он редко делал записи в своем дневнике.
"...Происходит что-то возмутительное и постыдное между моим младшим сводным
братом и моей дочерью.
Я шпионил за ними, надеясь поймать их в момент объятия или хотя бы переглядывания,
но они оба слишком осторожны. Оливия твердит мне, что мои подозрения беспочвенны, что
Коррин не может иметь таких чувств к своему родственнику, неродному дяде, но Оливия тоже
женщина, и ей свойственны все грехи их лицемерного женского пола. Будь проклят день, когда
я поддался на ее уговоры взять этого мальчика в наш дом. Это была ошибка, наверное, самая
крупная ошибка в моей жизни..."
Значит, и Малькольм ошибался, но, правда, в отношении людей, которые были членами
его семьи. Не понимаю, почему он так не хотел, чтобы его сыновья были музыкантами? Или
чтобы его дочь вышла замуж? Если бы я был на его месте, я был бы рад избавиться от нес, как
теперь я хотел и молился, чтобы Синди куда-нибудь исчезла.
Я зарыл дневник Малькольма под сено и направился к бабушкиному дому, досадуя на
Малькольма за то, что он не пишет о власти - и как заполучить ее; о деньгах - и как добыть
их; о влиянии на людей - как заставить их подчиняться. Получалось, все, о чем он писал -
это о том, как он страдал от своих сыновей, своей жены и дочери, не говоря уж о сводном
брате, который влюбился в Коррин и нарушил всю его жизнь.
- Здравствуй, мой милый! - воскликнула бабушка, когда я проковылял в ее
гостиную. - Где это ты был? Как мама?
- Плохо, - отрезал я. - Врачи говорят, что она никогда больше не сможет танцевать.
- Ах, - вздохнула она, - как ужасно. Так жаль.
- А я рад, - сказал я. - Теперь они с папой не станут танцевать дни напролет в
гостиной, как они делали раньше, а нас не пускали туда.
Бабушка явно опечалилась. Отчего бы это?
- Бабушка, моя мама не хотит знать тебя.
- Надо говорить правильно, Барт, - поправила бабушка, смахивая украдкой слезы. -
Надо было сказать: не хочет знать тебя, но как ты можешь судить об этом, если она даже не
знает, что я живу здесь?
- Иногда мне кажется, ты ее любишь.
- Мне так жаль, что я ее больше не увижу на сцене. Она всегда была такой легкой и
грациозной, что казалась частью музыки. Твоя мама была рождена для балета, Барт. Я
представляю, насколько опустошенной и потерянной кажется теперь ей жизнь.
- Вовсе нет, - быстро ответил я. - Она теперь вцепилась в пишущую машинку и целый
день да еще половину ночи работает над своей книгой, и это все, что ей нужно. А когда идет
дождь, они с папой целыми днями лежат в постели и говорят о каком-то доме высоко в горах, о
какой-то страшной старой бабке, которая все время носит серую одежду, а я тогда прячусь в
туалете, подслушиваю и представляю себе, что это какая-то страшная сказка.
Бабушка, казалось, была шокирована.
- Ты шпионишь за своими родителями, Барт? Это плохо. Взрослым нужно побыть
одним, да и всем нужно иногда быть в одиночестве.
Мне было отчего-то приятно, что я высказал ей, что я знаю все, даже про нее саму.
Она долго смотрела на меня своими голубыми глазами, а потом улыбнулась:
- Ты дразнишь меня, правда? Я думаю, что все-таки ты более воспитанный мальчик, чем
хочешь казаться. Барт, запомни: если ты хочешь, чтобы люди любили и уважали тебя, ты
должен обращаться с ними так, как хотел бы, чтобы обращались с тобой. Ты хотел бы, чтобы я
шпионила за тобой?
- Нет! - возмутился я.
На следующий день был визит к этому ненавистному моему доктору, который заставлял
меня ложиться ничком с закрытыми глазами, садился за моей спиной и задавал свои тупые
вопросы:
- Ты сегодня Барт Шеффилд или Малькольм? Не буду отвечать.
- Как звучит второе имя Малькольма? Не твое дело.
- Что ты ощущаешь при мысли, что теперь твоя мама не будет танцевать в балете?
- Я рад.
Это удивило его. Он стал писать что-то в блокноте; когда я обернулся, чтобы подсмотреть
за ним, я увидел, что его лицо покраснело от возбуждения. Я решил подкинуть ему еще
какую-нибудь мысль.
- Мне бы хотелось еще, чтобы Джори упал тоже и сломал обе коленки, тогда я буду
быстрее, ловчее, чем он, все буду делать лучше, чем он. И, когда я буду приходить куда-нибудь,
все будут смотреть на меня, а не на Джори.
Он ждал, чтобы я сказал еще что-нибудь. Не дождавшись, мягко сказал:
- Я понял тебя, Барт. Я понял твой страх: ты не так любим своими родителями, как
Джори. Ярость обуяла меня.
- Нет! - заорал я. - Она любит меня! Она любит меня больше! Но я не могу танцевать!
Это все танцы! Это они заставляют ее смеяться с Джори и хмуриться, глядя на меня! Я хотел
раньше вырасти и стать врачом, но теперь больше не хочу. Потому что мой родной отец,
оказывается, не был врачом. Они все врали. Он был адвокатом.
- Откуда ты узнал это? - спросил он.
Не стану отвечать. Не его дело. Это сказал Джон Эмос. И бабушка говорила папе, я
слышал. А юристы еще умнее и интереснее. Я тоже буду таким. У танцоров хорошие лишь
ноги, а не мозги.
- Может быть, ты хочешь сказать мне еще что-нибудь, Барт?
- Да!! - Я вскочил с кушетки и схватил со стола его нож для разрезания бумаги. -
Прошлой ночью, когда светила луна, мне показалось, что она зовет меня. Я открыл окно и
хотел завыть. Потом мне захотелось крови. Да, мне захотелось попробовать вкус крови. Я
побежал, как сумасшедший, через лес наверх, в гору, и бежал, пока не увидел прекрасную
женщину с длинными-предлинными золотыми волосами, которая появилась прямо из темноты.
- И что ты сделал дальше? - спросил врач, когда я замолчал.
- Убил ее и съел.
Он снова пустился что-то записывать, а я загреб ладонью со стола горсть леденцов,
которые он держал для маленьких пациентов. Подумав, я взял еще несколько, вспомнив о
бабушке - может, она захочет.
Приехав домой, я поспешил к стойлу Эппла и раскрыл дневник Малькольма. Мне надо
было срочно найти одно место. Я хотел узнать, что его влекло к женщинам, которых он
презирал.
"...И снова был листопад, и деревья стояли в своей ослепительной красоте. Я тихо
последовал за Алисией, она поехала на лошади погулять. Лошадью она управляла с
изумительным искусством. Мне пришлось пустить своего коня в галоп, чтобы не отстать. Она
же, казалось, была так увлечена окружающей красотой, что не заподозрила погони. На секунду
я потерял ее из виду и подумал, что она направляется к озеру, в котором я купался тогда еще,
когда был ребенком. Искупаться последний раз перед концом лета, пока вода не подернулась
пленкой льда?.."
Вишневые леденцы были моими любимыми. Я все ел их и ел, пока язык мой, который я
мог видеть, скосив глаза, стал красным, как кровь. Хорошо было так лежать, сосать леденцы и
читать. Судя по этим страницам, Малькольм начал свое завоевание власти и денег много позже.
"...Как я и подозревал, она надумала купаться, и ее тело оказалось именно таким
безупречным, как я ожидал. Гнев и дрожь охватили меня при мысли, что мой отец владел этим
телом, в то время как я был вынужден довольствоваться холодной женщиной, которая лишь
подчинялась, но не любила. Она вышла из озера на травянистый берег в радуге брызг и
собиралась одеться. У меня перехватило дыхание от вида ее тела в солнечном свете. Солнце
зажгло ее волосы красными, золотыми и охристыми тонами. Темный пушок внизу ее живота
курчавился от влаги.
Она увидела меня и обомлела. Я в порыве восторга не осознал, что вышел из укрытия..."
Слава Богу, она дала ему пощечину и приказала убираться. И тогда, наконец, он стал
Малькольмом, которого я узнавал по рассказам Джона: злобным, беспощадным, жестоким,
богатым.
"...Ты заплатишь за это, Алисия. Вы оба заплатите: ты и твой сын. Никто не смеет
отвергать меня после того, как привлекли, позволили надеяться..."
Я закрыл дневник и зевнул.
МАДАМ "М"
Я получил еще одно письмо от своей бабушки Мариши с обещанием приехать и заменить
маму на репетициях в ее балетном классе.
"Я жду, когда я смогу каждый день видеть моего внука и передавать ему свой опыт", -
писала она.
Мама не была особенно довольна, потому что они с мадам Маришей никогда не были в
теплых отношениях, и это меня беспокоило. Я любил их обеих, и желал бы, чтобы и они обе
любили друг друга.
Мы все ждали мадам к обеду, а она запаздывала уже на час. Она позвонила и попросила
не встречать ее, так как была независима и не привыкла, чтобы для нес жертвовали временем.
Тем не менее мама помогла Эмме приготовить праздничный обед, и вот теперь он остывал.
- Бог мой, как женщины непредусмотрительны, - пожаловался папа, в десятый раз
взглянув на часы. - Если бы она позволила мне встретить ее в аэропорту, мы бы уже были на
месте.
- Не странно ли с ее стороны такое опоздание, - с насмешливой улыбкой проговорила
мама, - когда она всегда так строго требовала от студентов пунктуальности.
В конце концов папа пообедал один и поспешил по своим делам, а мама удалилась в свою
комнату работать над книгой.
- Барт, пойдем поиграем, - предложил я. - Может, в шашки?
- Нет! - выкрикнул он, сидя с напряженными, черными глазами в углу. - Я бы желал,
чтобы с этой старухой случилась авиакатастрофа.
- Это низко, Барт. Почему ты всех так ненавидишь?
Он ничего не ответил, только продолжал глядеть на меня.
Зазвонил дверной колокольчик. Я побежал открывать дверь. Там стояла бабушка,
улыбающаяся и... растрепан
...Закладка в соц.сетях
