Жанр: Триллер
Доллангенджеры 4. Сквозь тернии
... к земле, чтобы он вновь не ринулся в огонь, и в то же время пытался
разглядеть, что с бабушкой и мамой.
Тут откуда-то появились Мадам Мариша с Эммой, бросаясь по очереди то ко мне, то к
Барту, то к папе, который умудрился уже встать.
Потом он вытянул руки и, как слепой, в страшном дыму, пошел к дому, выкрикивая:
- Кэти, где ты? Кэти, я иду к тебе! Тут тело мамы было выкинуто сильным броском из
окна галереи. Я побежал помочь ей встать.
- Никто не должен погибнуть, - всхлипывая, бормотал я. - Ваша мать спасла по
крайней мере одного своего ребенка.
В воздухе носились крики. Огонь накинулся на бабушку и пожирал ее черные одежды! Я
видел, что она пыталась сбить пламя, но стоял, как вкопанный, завороженно глядя на жуткую
картину, как на ночной кошмар.
- Падай на землю и катайся по земле, пламя погаснет! - кричал ей папа, толкнув
бабушку так, что та упала, а затем сам катя ее тело.
Бабушка едва дышала. Огонь погас. Она поглядела на него долгим странным взглядом, и
мир сошел на ее лицо - оно так и осталось спокойным и просветленным.
Мы еще ничего не понимали. Папа позвал ее, а потом опустился на колени и приложил
ухо к ее груди.
- Мама, - как маленький ребенок, заплакал он над ней, - пожалуйста, не умирай, мне
надо тебе сказать... подожди, не умирай...
Но она была мертва. Глаза ее, не закрывшись, глядели в ночное зимнее небо.
- Ее сердце... - проговорил папа. - ...оно готово было выпрыгнуть из ее груди, когда я
катал ее по земле... а ведь у нее было здоровое сердце, как у ее отца... А вот теперь оно
мертво... Но она умерла, спасая свою дочь.
ДЖОРИ
Вот и рассеялись все облака в моей юношеской жизни; все недоразумения, все сомнения,
все вопросы, которые я боялся задать - все теперь я вымел из уголков своего сознания, как
пыль из углов.
Когда мы приехали с похорон бабушки, я думал, что жизнь теперь пойдет, как прежде и
ничего не изменится.
Но какие-то изменения произошли. Будто тяжесть спала с плечей Барта, и он снова стал
тем же тихим, застенчивым, маленьким мальчиком, каким был раньше, и снова был недоволен
сам собой. Его психиатр утешил нас, сказав, что с возрастом это проходит, особенно, когда у
человека появляются друзья его возраста - и когда его окружают любовью и вниманием в
семье.
Когда я пишу эти строки, я гляжу в окно и вижу, как во дворе Барт играет с шотландским
пони, которого ему, наконец, подарили на Рождество. Осуществилось его заветное желание.
Я часто наблюдаю, как он останавливается и смотрит на пони, на щенка сенбернара,
которого ему подарил папа. Потом он поворачивает голову и смотрит в направлении особняка,
вернее, его руин. Он никогда не говорит о своей бабушке. Мы также никогда не разговариваем
с ним о Джоне Эмосе Джексоне, не упоминаем Эппла или Кловера. Мы все договорились не
нарушать нестойкий мир в душе маленького ранимого мальчика, которому так трудно
определить свое место в этой жизни, которая не всегда похожа на детские сказки.
Как-то на улице мы встретили настоящую арабскую женщину. Барт долго смотрел ей
вслед тоскующим взглядом. Я понял, кого она ему напомнила, и подумал: раз Барт так любит ее
даже после ее смерти, не может же она быть такой плохой, как написано в маминой книге.
Значит, ее нельзя было не любить, как бы ни совращал его Джон Эмос.
Джон Эмос получил по заслугам и, как и бабушка Барта, лежит в могиле, но только в
штате Виргиния, рядом с могилами его предков. А все его планы были ни к чему. Не знаю,
перевернулся ли он в могиле, когда зачитали завещание бабушки Барта и оказалось - к
нашему всеобщему удивлению - что она завещала все огромное состояние Фоксворта Джори
Джанусу Марке-ту, Бартоломью Скотту Уинслоу и Синтии Джейн Николе; и ни один из нас, ни
один, тем более Синди! - не были ее наследниками по крови. Все эти деньги должны
храниться под процентами до достижения нами двадцати пяти лет. Мама и папа назначены
распорядителями-опекунами над нашими вкладами.
Теперь, благодаря доходам с этого состояния, мы могли бы зажить шикарно, но мы так и
живем в том же нашем доме с садиком, который с каждым годом все больше разрастается, и
мраморными статуями в нем.
Барт стал необыкновенно аккуратен, он не ляжет вечером спать, пока его комната не
будет в полном порядке, а каждая вещь положена на место. Родители только со страхом
переглядываются, когда он наводит порядок, и поэтому я гадаю: не был ли Малькольм таким
же чистюлей и педантом?
В то утро, на следующий день после Рождества, когда он получил в подарок пони, он
обязал папу и маму жить по собственному закону, который гласил: "Если вы хотите
воспитывать Синди, вы не должны больше жить, как муж и жена, и порочить нашу семью
грехом. Папа, ты должен спать в моей комнате, а мама должна спать всю оставшуюся жизнь
одна".
Никто из них двоих ничего не сказал, только посмотрели на него долгим взглядом, пока
он не покраснел и не отвернулся, пробормотав:
- Извините меня... Я, конечно, не Малькольм... Я - это просто я.
Барт часто поговаривает, что станет править в новом Фоксворт Холле, когда он его
отстроит.
- А ты протанцуешь всю свою жизнь до старости, - кричит он мне обычно, когда злится
на меня, - но ты никогда не будешь таким богатым, как я! В старости мозги нужны больше,
гораздо больше, чем танцевальные ноги!
- Я стану величайшим актером в мире, - как-то раз важно заявил он, держа в руках тот
самый злополучный красный "дневник Малькольма". Когда дневник попадал ему в руки, Барт
мгновенно переходил от застенчивости к агрессивности. - А когда я покончу со сценой и
экраном, я весь свой талант обращу на делание денег, и тогда даже те, кто не уважал меня, как
актера, будут апплодировать моему таланту бизнесмена!
Играет, он все время кого-нибудь играет, и так до сих пор. Иногда я лежу ночью и думаю
о том, что произошло, когда мы с ним еще не родились, и мне приходит в голову мысль: ведь
должна же быть причина тому, что все именно так случилось? И разве не истина, что из руин
вырастают розы? Я волнуюсь за всех женщин, которые встретятся Барту на его пути. Неужели
и он будет таким же жестоким, как его дед, чтобы заполучить еще большее богатство? И
сколько страданий может принести одна случайность? Столько, сколько принесло нам всем это
лето, а потом эти осень и зима...
Завтра же я возьму его за руку, и мы вместе пойдем в сад, встанем перед копией
роденовского "Поцелуя" - и тогда он, возможно, поймет, что Бог создал мужчину и женщину
для любви физической, и она не греховна, нет, она естественна.
Я молю Бога, чтобы когда-нибудь Барт увидел жизнь так, как ее вижу я: а я считаю, что
любовь, вне зависимости от того, какие она принимает формы и как бывает подана, любовь
стоит цены, которую мы за нее платим.
Если придется выбирать между любовью и деньгами, я выберу любовь. Но важнее всего
для меня - балет. А когда Барт, седой и старый, будет сидеть в Фоксворт Холле и считать свои
миллиарды, я буду в кругу семьи вспоминать себя, молодого, грациозного и красивого на сцене,
под громом аплодисментов, - и я буду знать, что я выполнил свое предназначение.
Я, Джори Джанус Маркет, не нарушу семейной традиции и пронесу ее через всю жизнь.
БАРТ
Нет, они и теперь не понимают меня. Джори вечно лезет со своей жалостью, сочувствует,
как душевнобольному, будто я не такой же, как и он. Он сожалеет о том, что я не разделяю его
вкусов в музыке, что в моем мозгу не возникают под музыку картины, меня не радуют краски,
да меня вообще ничего не радует. Вернее, это он так думает, что меня вообще ничего не радует,
а я-то знаю свое предназначение. Я так понимаю, что Бог не зря послал мне бабушку, и Джона
Эмоса, и Малькольма; они для меня как путеводные звезды - указывают мне верные и
неверные пути. Они показали мне, как спасти своих родителей от вечного адского огня.
Я следил за мамой и папой день и ночь: я пробирался в их спальню по ночам, и сам же
боялся, что застану их за каким-нибудь греховным занятием. Но они только лишь спали в
объятиях друг друга, и, к моему облегчению, никогда я не видел, чтобы их глаза двигались под
веками. Значит, мама больше не видит по ночам кошмаров. За завтраком глаза папы были еще
ярче, еще голубее, чем прежде, потому что - я уверен - он осознал греховность их с сестрой
жизни.
Я спас их.
Джори жалеет меня, ну и пусть. Однажды, когда мы с ним оба будем взрослее и мудрее, и
я найду нужные слова, я объясню ему, что Малькольм написал в своей книге: если суждено
быть свету - то нужно, чтобы была и тьма.
ЭПИЛОГ
Я так ярко помню все, что произошло перед похоронами моей матери. Мы похоронили ее
в Грингленне, возле ее второго мужа. Это Барт настоял на том, чтобы его бабушка лежала в
своем вечном сне возле его отца, его настоящего отца, Бартоломью Уинслоу. Мы все плакали:
даже Эмма и Мадам Мариша, хотя еще недавно я бы не поверила, что Мадам может плакать,
особенно, по кому-нибудь из членов моей семьи.
Когда о крышку гроба стукнул первый ком сырой земли, только тогда я ярко вспомнила
себя двенадцатилетней девочкой, как мы хороним отца, и мама крепко держится за мою руку, а
с другой стороны - за руку Криса; двое близнецов вцепились по бокам в нас с Крисом. И тогда
я зарыдала... я плакала о том, что так долго держала в себе. Слишком долго. Так с трудом это
поднималось откуда-то из моих глубин, вновь возродив во мне ребенка, которому всегда так
нужны родители.
- Мама, я прощаю тебя! Я прощаю тебя! Я все еще люблю тебя! Слышишь меня? Бог
мой, прошу тебя, дай ей знать, что я люблю ее! Что я ей все простила!
Я рыдала на руках Криса. Я бы сказала ей еще больше, но на меня глядели черные строгие
глаза Барта, которые повелевали мне быть сильной, повелевали отказаться от человека,
которого я люблю. Но как, как я могу расстаться с ним, если это уничтожит его?
Мы все так же и живем в доме по соседству со страшными руинами того дома, в котором
моя мать пыталась спасти мне жизнь, но в нашей жизни все изменилось. Я люблю Барта, Бог
видит, как я люблю его; но, когда я вижу эти темные безжалостные глаза, я всегда удивляюсь,
отчего в его представлении я так виновна...
Прошлым вечером в театре Джори и Мелоди выступали в изумительно красивом балете
"Ромео и Джульетта". Я внутренне сжималась, ожидая увидеть циничную улыбку Барта. Он
всегда так улыбается, будто прожил уже век или больше, и перевидел все на свете. Улыбка
победителя, которому достанутся в конце концов все блага мира. Да, он всегда найдет способ
обратить на себя внимание.
По ночам он пробирается в нашу спальню, научившись открывать замок, смотрит на меня
и Криса, пока я притворяюсь спящей, боясь пошевелиться, и боюсь... боюсь, что зло, которое
жило в моем деде, Малькольме, переселится теперь в моего младшего сына. Рано или поздно
история повторится.
- Сегодня пришло письмо от моего литературного агента, - прошептала я после
представления Мадам Мариши. Джори с Мелоди тем временем переодевались. - Она нашла
издателя для моей первой книги. Не бог весть какой доход, но я согласилась.
Мадам задумчиво и неодобрительно посмотрела на меня. Она всегда так смотрит, будто
видит меня насквозь:
- Кэтрин, ты, конечно, поступишь согласно своим желаниям, несмотря на протесты или
последствия, но...
Я знала, что она имеет в виду. Барт тоже порицал меня, говоря, что семейные тайны надо
держать в секрете, а не рассказывать их всему миру; но не могу же я руководствоваться
соображениями Барта.
- Да, пожалуй, ты станешь знаменита в ином смысле, чем я думала, когда увидела тебя
пятнадцатилетней, - продолжала Мадам, - потому что к тому, в ком есть желание, энергия,
решимость, должен прийти и успех.
В последнее время мы с Мадам стали очень близки. Я делилась с ней всеми моими
мыслями.
Я неискренне улыбнулась. Я боялась встретиться глазами с Бартом. Но я знала, что, когда
будет опубликована моя книга, и все скелеты из шкафов Фоксворт Холла будут вытащены на
всеобщее обозрение, то тогда уже никогда Малькольм Нил Фоксворт не сможет править моей
жизнью.
Мои руки непроизвольно поднялись к шее, чтобы почувствовать на ней те самые жемчуга,
которые всегда носила моя мать, но которые никогда - никогда не были моими. Зло расцветает
только в темных зарослях лжи. Зло не выживет в ярком свете непредвзятой правды, хотя
кому-то она может показаться и некрасивой, и невероятной.
Поежившись от воспоминаний, я подвинулась подальше от Барта к Крису, обнявшему
меня за плечи. Я обняла его и почувствовала себя в безопасности и уютно. Теперь я могла
прямо встретить взгляд Барта и улыбнуться; теперь я могла взять ручку Синди и попытаться
протянуть руку Барту...
Но Барт отодвинулся, отказавшись присоединиться к нашей цепи, которую я всю жизнь
выстраивала из своей семьи: один за всех, и все - за одного.
Теперь я больше не плачу и не кричу по ночам; мне больше не снятся кошмары, в которых
нас всегда преследует бабка, пытаясь уличить в разврате, которого мы не совершали. Я хочу
завершить свою повесть словами благодарности к создателю за то, что через все тернии чердака
мы все-таки выжили - и несколько роз расцвели в своей благоуханной красоте. По меньшей
мере - несколько, а это истинные розы и истинная красота.
Я бы хотела завершить повесть на этом. Но я не могу, потому что уже слишком стара и
мудра для того, чтобы принять мишуру за золото...
Ищите же - и обрящете.
По какой-то причине я взглянула на него. Барт сидел в своем излюбленном темном углу,
держа в руках любовно обернутый красной кожей альбом. Он молча читал, шевеля губами,
вникая в слова, написанные своим прадедом, которого он никогда в жизни не видел.
Я содрогнулась: ведь я знала, что настоящий дневник Малькольма сгорел в том страшном
огне. А книга, которую держал в руках Барт, была обернута дерматином - и каждая страница
ее была бела и пуста.
Значит, дело не в этом.
Вирджиния Эндрюс: "Сквозь тернии"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
