Жанр: Социология и антропология
Социология социальных изменений
...нах,
эмбрионах, семенах, несут ответственность за рост организмов).
Секуляризация агента действия способствовала тому, что прогресс
стал рассматриваться как процесс естественного и неизбежного
раскрытия потенциалов. При таком понимании единственно
приемлемой формой человеческой реакции является адаптация,
приспособление. Наконец, на самой поздней стадии истории социальной
мысли решающая роль отводится человеку (отдельному
индивиду или коллективу) как производителю, субъекту, "конструктору"
прогресса. Соответственно и прогресс квалифицируется
как то, что должно быть достигнуто, сконструировано, введено
и, следовательно, что требует творческих усилий, борьбы,
поиска, иначе говоря, активного человеческого действия.
Таким образом, если проанализировать представления о прогрессе
по его движущим силам, то можно установить их главное
различие: оно заключается в том, что прогресс трактуется либо
как автоматический, саморазвертывающийся процесс, либо как
понятие человеческой деятельности, активности. В первом случае
движущие силы выносятся за рамки человеческих возможностей,
во втором они напрямую связываются с деятельностью
людей. Первая версия провозглашает необходимость прогресса,
вторая обосновывает его ограниченность, поскольку он может происходить
(но может и не происходить) в зависимости от действий,
предпринимаемых людьми. По первой версии прогресс случается,
по второй - достигается. Первая версия поощряет пассивное, адаптивное
отношение ("поживем, увидим"), вторая требует активного,
творческого, конструктивного участия.
Форма, или вид, который принимает прогресс, также воспринимается
по-разному. Одни авторы рассматривают его как
постепенный, восходящий процесс, который шаг за шагом, равномерно
продвигает общество к лучшему. Вот, к примеру, классическая
трактовка научного прогресса: изобретения, открытия,
наблюдения, гипотезы медленно накапливаются во времени, охватывая
все более широкий диапазон явлений и все глубже проникая
в их суть. Знание, аддитивно: оно расширяется медленно,
54
прирастает небольшими частями. Но есть и другая точка зрения,
согласно которой прогресс представляет собой прерывистый,
дискретный процесс; в ходе этого процесса после количественного
накопления изменений наступают периоды неожиданного
ускорения изменений, приводящие к качественному сдвигу (скачку)
- на более высокий уровень. Это революционный (или диалектический)
образ прогресса. Возьмем тот же пример с наукой.
В соответствии с современным взглядом, выдвинутым Томасом
Куном (224), научный прогресс достигается посредством серии
научных революций, радикальных изменений доминирующей научной
доктрины, а не просто прибавлением знания в рамках того
же самого образа. Отказ от прежней парадигмы и принятие новой
открывает период, в рамках которого происходит нормальная
накопительная работа, но только до определенного момента,
когда парадигма "выдыхается" и становится бессильной перед
лицом новых задач. Она преодолевается, и ее сменяет следующая,
более плодотворная парадигма. Марксистская теория
аналогичным образом трактует социальный и экономический
прогресс, утверждая, что социальные революции приносят радикальные,
качественные изменения общественно-экономических
формаций (рабовладельческий строй сменяется феодальным,
феодальный - капиталистическим, капиталистический - социалистическим
и т.д.). В длительные периоды между революциями
прогресс проявляет себя в более медленной, кумулятивной,
чисто количественной форме (см, гл. II).
С тем, что мы называем формой, или видом, прогресса, связана
проблема его необратимости, постоянства. Является ли процесс
линейным, необратимым или выступает только в качестве
всеобщей, конечной тенденции, которая допускает временные
регрессы, провалы, стагнацию, повороты и преобладает только в
"конечном счете"? Ранние эволюционисты, например, Конт,
Спенсер, Дюркгейм, видимо, разделяли первую точку зрения.
Прогресс мысли, структурная дифференциация или разделение
труда рассматривались ими как неуклонно движущийся процесс.
А, скажем, Карл Маркс придерживался совершенно иной точки
зрения. По его мнению, вплоть до XIX в. история развивалась
так, что внутри каждой предшествующей общественно-экономической
формации наблюдался регулярный, систематический
регресс - усиливались эксплуатация, обнищание масс, росли
возмущение и недовольство, углублялась несправедливость и т.д.
Все это достигало такой степени, что делало социальную революцию
неизбежной. Революция означает большой прогрессивный
скачок, но затем тот же самый процесс внутреннего регрес55
са и упадка зарождается заново в рамках новой общественноэкономической
формации. Вначале этот процесс имеет "прогрессивный"
характер, но затем он дегенерирует и подготавливает
почву для следующей революции. В долговременной перспективе
траектория истории прогрессивна; в короткой же включает в
себя преходящие фазы регресса. Интересно отметить, что марксистская
точка зрения имеет некоторое сходство с представлениями
ранних религий, например, христианства (см. у Св. Августина),
согласно которому спасение и вечное счастье (Град Божий)
могут быть достигнуты лишь через страдания, лишения и
несчастья в земной жизни. Конечное блаженное существование
добывается ценой прежних несчастий.
Наконец, при рассмотрении образа действия социальной системы,
в результате которого происходит прогресс, выявляется и
другая противоположная пара. Один образ, также типичный для
ранних эволюционистов, выражает "мирное", гармоничное развертывание
потенциала прогресса. Другой фокусируется на внутренних
напряжениях, противоречиях и конфликтах, разрешение
которых движет систему в прогрессивном направлении. Манихейская
тема борьбы между противостоящими силами добра и
зла, позитивными и негативными элементами (в ней добро временами
побеждает) под различными одеяниями присутствует в
многочисленных теориях прогресса. Мы находим ее у Св. Августина
в его дихотомии Града Бога и Града Человека - двух полярных
силах, борющихся в мире; в учениях диалектиков Гегеля
и Маркса (последнему принадлежит идея классовой борьбы как
центральной движущей силы исторического прогресса); в дарвинизме
с его концепцией борьбы за существование и выживания
наиболее приспособленных видов как факторе естественного
отбора и прогрессивной эволюции; в психоанализе Фрейда, декларировавшего
постоянное напряжение между "Ид" (коренными,
биологическими движителями) и "суперэго" (социально обусловленными
ограничениями) в рамках отдельной человеческой
личности, а также между природой и культурой во внешнем мире.
Отказ от идеи прогресса
В течение почти трех тысяч лет доминировавшая в социальной
мысли, идея прогресса, похоже, начинает отвергаться в XX в. Обнаруживаются
исторические факты, противоречащие этой
идее, формируются некоторые интеллектуальные направления,
не согласные с ее глубинными, базовыми постулатами (13).
XX век завершается, и на его исходе предпринимаются попытки
дать ему оценку. Многие наблюдатели уже называют этот
век "ужасным". XX столетие стало свидетелем жертв нацистов и
сталинского ГУЛАГа, двух мировых войн. более 100 миллионов
убитых в глобальных и региональных конфликтах, широкого распространения
безработицы и нищеты, болезней и эпидемий,
наркотиков и преступлений, экологического разрушения и распыления
ресурсов, тираний и диктатур всех видов - от фашизма
до коммунизма и, наконец (последнее по месту, но не последнее
по важности), постоянной угрозы атомного уничтожения и глобальной
мировой катастрофы. Не удивительно, что разочарование
в идее прогресса распространилось столь широко (13; 1538).
В конце концов, прогресс - рефлексивное понятие: оно
соотносится с объективной социальной реальностью, поэтому
интерес к нему усиливается в периоды очевидного прогресса и
ослабевает, когда реальный прогресс становится сомнительным.
Наверное, глубина разочарования обусловлена тем, что этому
предшествовало время надежд, повсеместного оптимизма, время
чаяний и обещаний "эры прогресса", "триумфа современности"
в прошлом и начале нынешнего века.
Роберт Нисбет (313; 317-351), объясняя главные постулаты
идеи прогресса, подчеркивает, что все они подвергаются атаке
со стороны современного знания. Приведем лишь несколько примеров.
Долгое время бытовало убеждение в благородстве, даже
превосходстве западной цивилизации. Но недавно вера в ценности
и установки современных, высокоразвитых западных обществ
была поколеблена. Нисбет находит симптомы разочарования
в идее прогресса, во-первых, в широко распространившемся
иррационализме, возродившемся мистицизме, бунте против рассудка
и науки; во-вторых, в субъективизме и эгоистическом нарциссизме,
которые типичны для потребительской культуры; и,
в-третьих, в воцарившемся пессимизме, в доминирующем образе
дегенерации, разрушения, упадка.
Другой постулат, лежащий в основе идеи прогресса, - уверенность
в необходимости неуклонного экономического и технологического
роста, безграничного усиления человеческой мощи.
Сейчас этому явно противостоит альтернативная идея "пределов
роста", барьеров для всякой экспансии (299). В еще одном положении
провозглашалась вера в рассудок и науку как единственные
источники ценностного и практически применимого знания.
Сейчас в противовес этому мы наблюдаем атаку на науку со
стороны эпистемологического релятивизма и атаку на разум, которому
противопоставляется роль эмоций, интуиции, подсозна57
тельного и бессознательного, и утверждение иррационализма.
Наконец, концепция прогресса в ее современной секулярной
версии основывалась на вере в глубоко присущую важность, в
нетленную ценность жизни на земле (313; 317). В нынешнем
индустриальном обществе, где царит потребительская культура с
ее ориентацией на отдых и гедонистические удовольствия, вдохновляющий
и мобилизующий потенциал, похоже, выдыхается, и
общество покрывается "саваном скуки", им овладевают чувство
бессмысленности, аномия и отчуждение.
К списку Нисбета можно добавить еще два момента: во-первых,
крушение утопизма, а во-вторых, утверждение концепции
кризиса. Утопизм, т.е. выражение всеобщих идеализированных
образов лучшего, желаемого общества, как мы уже видели, в судьбе
нескольких поколений был тесно связан с идеей прогресса, однако
сейчас мы становимся свидетелями явных антиутопических
настроений. Окончательный удар по утопическому мышлению
был нанесен недавно падением коммунистической системы, последней
из провалившихся попыток практически реализовать утопическое
видение мира. Что осталось, так это неуверенность в
будущем, его непредсказуемость; будущее представляется всемерно
ограниченным, открытым случайности и случайному развитию.
Это подрывает другой постулат идеи прогресса - ориентацию
на будущее. Не существует больше проектов, ориентированных
на будущее, способных захватить человеческое воображение
и мобилизовать коллективные действия (роль, которую
ранее так эффективно выполняли социалистические идеи). Уже
не существует и видения лучшего мира (когда-то его обеспечивала
утопия коммунизма); вместо этого мы имеем либо катастрофические
пророчества, либо простые экстраполяции нынешних
тенденций (как, например, в теориях постиндустриального
общества). Более того, не существует программы социальных
улучшений, нет понимания того, как избежать пессимистических
предсказаний. Не удивительно, что люди не думают о будущем.
занимают позицию, ориентированную на сиюминутный
успех, на получение немедленной выгоды, их горизонты ограничены
ежедневным существованием.
В результате всех этих исторических и интеллектуальных перипетий
концепция прогресса была заменена концепцией кризиса
- лейтмотив XX столетия. Это справедливо для всего общественного
сознания, в котором преобладают пессимистические
взгляды на социальную реальность, причем не только в слаборазвитых
и бедных странах, но также в ведущих и процветающих.
Люди привыкают мыслить в терминах локального или все58
общего кризиса - экономического, политического, культурного.
Это справедливо и для социальной науки, в которой также
доминирует критическое рассмотрение текущих процессов в
терминах кризиса. По словам Хольтона, современная социальная
мысль одержима идеей кризиса (195; 39). Далее он проницательно
замечает, что мы становимся свидетелями забавной
"нормализации кризиса". Сама по себе тема кризиса изначально
была характерна для драмы и, может быть, медицины,
где она обозначает пересечение, точки раздвоения, т. е.
моменты, когда интенсификация процесса требует определенного
разрешения - либо позитивного (например, выздоровление
пациента), либо негативного (например, смерть). Следовательно,
кризис есть явление временное и ведет к улучшению
или к катастрофе. Однако люди склонны рассматривать социальный
кризис как хронический, всеобщий и не предвидят
его будущего ослабления.
Пришедшая на смену идее прогресса идея хронического кризиса
определила интеллектуальный климат и общее настроение,
в котором, по словам Хольтона, социальный опыт все меньше
становится частью героического эпоса и все больше - частью
мыльной оперы... Одним из наиболее поразительных симптомов
эпохи разговоров о кризисе и его нормализации является провал
оптимистических повествований о социальных изменениях и
исторической эволюции (195; 43-44). Это яркий пример того,
что постмодернисты назвали концом "великих басен" (252).
Означают ли подобные настроения, что концепция прогресса
мертва? - Сомневаюсь. Я надеюсь, что идея прогресса слишком
важна для человеческого сознания, слишком фундаментальна
для смягчения экзистенциальных напряженностей и неуверенности,
чтобы от нее отказаться ради чего-то другого. Она
переживает временный кризис, но рано или поздно вновь обретет
силу и власть над человеческим воображением. Однако для
того, чтобы сохранить ее жизнеспособность, ее нужно пересмотреть
и переформулировать, очистить от некоторых устаревших и
ошибочных положений. Об этом мы поговорим далее, завершая
нашу дискуссию о прогрессе.
Альтернативная концепция прогресса
Нынешнее разочарование в идее прогресса тесно связано с
критикой, направленной на многочисленные традиционные теории
развития. Критика "метафоры роста", лежащей в основе эво59
люционизма, и "железных законов истории", провозглашенных
в догматических, ортодоксальных версиях исторического материализма,
должна привести к отказу от идеи прогресса (331; 332;
311; 312; 403). Но правомерно ли такое заключение? Разве нельзя
остаться приверженцем концепции прогресса, отвергнув традиционные
версии теории развития с их неприемлемыми предположениями
о финализме, фатализме или детерминизме? Разве
невозможно избавить идею прогресса от балласта XIX в.?
Поскольку первоначально идея прогресса была связана с образом
направленного процесса, постольку необходимо ответить
на ряд вопросов о ее более специфических характеристиках.
Прежде всего, за какую фазу процесса концепция прогресса "цепляет
якорь", или, выражаясь менее метафорично, какая фаза
процесса составляет предмет ее непосредственных интересов?
На этот вопрос возможны три ответа. Первый, наиболее распространенный
в классической социологической теории, относит
прогресс к "выходу", конечному результату, продукту процесса,
который определяется либо как всеохватывающая калька, комплексный
образ будущего общества (типичный пример - социальные
утопии), либо как набор некоторых специфических черт
общества или его составляющих (например, благополучие, здоровье,
производительность труда, равенство, счастье). В таком
случае можно говорить о прогрессе как идеале. Второй ответ включает
прогресс во всеобщую логику развития процесса, в соответствии
с которой каждая стадия лучше предыдущей и вместе с
тем сама подлежит совершенствованию, но без видимых границ
(это характерно для эволюционного понятия постепенной дифференциации
или адаптивного роста). В данном случае можно
говорить о прогрессе как улучшении. Наконец, третий ответ соотносит
прогресс с его внутренним механизмом, с заложенной в
человеке способностью к прогрессу. Речь идет именно о потенциальных
возможностях, которые и являются сутью прогресса.
Я намерен подробнее остановиться именно на последней концепции.
Ее элементы можно обнаружить в доктрине Е.Х. Карра о
неограниченном прогрессе. Вот как вкратце охарактеризовал ее
Кристофер Лэш: "Не указывая на конец истории, он (Карр) считает,
что люди все еще вправе ожидать улучшений, которые они
могли бы предвидеть, не думая при этом об ограничениях и ставя
цели по мере продвижения к ним" (230; 42).
Прежде чем детально разобраться в этих положениях, я хотел
бы поставить вопрос иначе - о содержании критерия прогресса
и его логическом статусе. Кто-то может сказать, что критерии
прогресса абсолютны, постоянны, универсальны, т.е. говоря дру60
гими словами, - неизменны. Предположительно, эти критерии
должны обеспечить нас внешне независимой шкалой, по которой
можно оценивать идущие процессы. Согласно противоположной,
релятивистской и исторической точке зрения, стандарты
прогресса динамичны, постоянно изменяются и обновляются
по мере разворачивания процесса, а потребности, желания, цели,
ценности или любые другие мерки прогресса модифицируются
по мере их достижения. Они всегда соотносятся с конкретной
фазой процесса и никогда не достигают последнего, окончательного
воплощения. То, к чему мы стремимся, изменяется и варьирует,
лишь само стремление постоянно. Существует многообразие
объектов человеческих желаний, но сами желания изменчивы.
Следовательно, критерий прогресса следует искать не
вовне, а скорее внутри самого процесса.
Еще один вопрос связан с деонтическим статусом прогресса:
относится он к области необходимого или возможного? Согласно
традиционному подходу, прогресс неизбежен, необходим,
поскольку подчиняется неумолимым законам эволюции и истории.
Более поздние теории морфогенетического структурирования
(они будут обсуждаться в гл. 13) выбирают другой, вероятностный
подход. В соответствии с ним, прогресс трактуется как
возможный шанс на улучшение, которое, увы, не всегда наступает
или может остаться незамеченным.
Наконец, следует задаться еще одним вопросом - об онтологической
основе прогресса: какова сущность каузальной, генерирующей
силы, рождающей прогресс? На этот вопрос существуют
четыре варианта ответа. Доктрина "провиденциализма",
которой придерживаются различные школы социальной философии,
помещает движущую силу прогресса в сверхъестественную
область, видит в нем проявление божественной воли, провидения,
вмешательство Бога. Доктрина "героизма", типичная
для традиционной историографии, этой старшей сестры социологии,
находит агента деятельности исключительно среди великих
людей - монархов, пророков, законодателей, революционеров,
полководцев и т.д. В данном случае движущая сила прогресса
видится в земной сфере, но она все еще внесоциальна,
потому что зависит от личностных (более или менее случайных)
свойств индивидов. Доктрина "органицизма" видит первопричину
прогресса в свойстве социального организма расти, эволюционировать,
развиваться. Источники прогресса социальны, но, как
ни парадоксально, внеличностны. В картине мироздания люди
до сих пор отсутствуют. Компенсаторные, автоматические, саморегулирующиеся
механизмы царствуют, кажется, независимо от
человеческих усилий. Если люди и появляются, то только как
хорошо управляемые марионетки, бездумные исполнители, носители
предопределенных вердиктов истории, воплощенных в
производительных силах, технологических, демографических тенденциях
или революционном порыве.
Только в доктрине "конструктивизма", лежащей в основе теории
постмодернизма, акцент делается на реальных социализированных
индивидах, причем не вырванных из социального и
исторического контекста, а движущая сила прогресса отыскивается
в нормальной повседневной социальной деятельности людей.
В рамках этой доктрины прогресс в какой-то степени рассматривается
как результат осознанных, целенаправленных действий,
но в основном он трактуется как ненамеренный и зачастую
неосознанный итог человеческих усилий, продукт "невидимой
руки" (Адам Смит), "хитрого разума" (Гегель) или "ситуативной
логики" (Карл Поппер). Наконец-то субъект деятельности
очеловечен и социализирован одновременно. Вновь появляются
обычные люди и приобретают действительно человеческие
размеры. Они - знающие, но не всевидящие; обладающие силой,
но не всемогущие; созидающие, но не волшебники; свободные,
но не беспредельно.
Короче говоря, новая версия теории постмодернизма, в частности
теория морфогенетического структурирования, предлагает
иной подход к социальному прогрессу. Теперь он рассматривается
как потенциальная способность, а не как конечное достижение;
как динамическое, изменяющееся в ходе эволюции, относительное
качество конкретного процесса, а не абсолютный,
универсальный, внешний стандарт; как историческая возможность,
открытый выбор, а не необходимая, неизбежная, неуклонная
тенденция, и, наконец, как продукт (часто непреднамеренный
и даже неосознанный) человеческих - индивидуальных
разнонаправленных и коллективных - действий, а не результат
божественной воли, благих намерений великих людей или автоматического
действия социальных механизмов. Такой подход дает
основу для принципиально новой интерпретации прогресса. "Уверенность
в том, что улучшения могут произойти только благодаря
человеческим усилиям, обеспечивает решение загадки, которая
в противном случае просто неразрешима" (230; 48).
Но в каком случае можно считать, что агент действия прогрессивен?
Вообще, с точки зрения прогресса, лучше, чтобы был
какой-нибудь агент, чем никакого. Ясно, что прогресс невозможен
без направленного изменения, и если мы признаем, что оно
осуществляется людьми, то, видимо, должны признать и тот факт,
что некоторые из них действительно являются носителями прогресса.
Однако действия людей - лишь необходимые, но отнюдь
не достаточные условия. Кроме того, не надо забывать, что
направленное изменение может быть не только прогрессивным,
но и регрессивным. Какие же черты субъекта деятельности наиболее
существенны в этом смысле?
1. Во-первых, важную роль играют, конечно, личностные характеристики
исполнителей. Ведь они могут быть людьми творческими,
способными к выдвижению новых идей, ориентированными
на достижение определенных целей; но могут быть и
пассивными, консервативными, стремящимися удержать занимаемые
позиции; они могут стремиться к автономии, независимости,
цельности своей личности или, напротив, демонстрировать
конформизм, адаптивность, зависимость; могут адекватно
оценивать наличную социальную ситуацию, но могут быть абсолютно
невежественными, пребывать в тисках мифов или ложного
сознания. То, что отличает большинство деятелей или особо
влиятельных исполнителей, имеет решающее значение для формирования
качеств деятеля.
2. Характеристики структуры также весьма значимы. Они могут
быть разнообразными, плюралистичными, гетерогенными, комплексными
или, наоборот, ограниченными, гомогенными, простыми,
обладающими бедным выбором. Они могут быть открытыми,
гибкими, толерантными, допускать широкий спектр вариаций,
либо закрытыми, жесткими, догматичными, решительно отрицающими
новшества. И опять-таки, на качестве субъекта деятельности
отражается то, какой именно тип структур окружает большинство
деятелей или особо влиятельных исполнителей.
3. Характеристики естественной среды, в которой находится
общество, оказывают воздействие на двух уровнях: посредством
объективного обусловливания и через субъективное отношение
к этим условиям. Они могут быть благоприятными, богатыми
ресурсами, щадящими, либо суровыми, бедными и ограничивающими.
Поведение людей тоже может быть двояким: они либо
овладевают природой, покоряют ее, укрощают ее стихию, приспосабливая
к своим нуждам и чаяниям, либо сами приспосабливаются
к ней, оставаясь в состоянии пассивного подчиненного
слияния с природой.
4. Поскольку нельзя отказаться от исторического измерения
общества, необходимо помнить и о традициях, причем, как и в
предыдущем случае, надо учитывать объективный и субъективный
уровни отношения к традициям. На первом уровне, види63
мо, имеет значение, является традиция постоянной, непрерывной,
длительной, или она прерывиста, непродолжительна, неоднозначна.
На втором, субъективном, уровне уважительному
отношению к традициям, стремлению следовать им может быть
противопоставлено предпочтение сиюминутности, огульное отрицание
прошлого (что типично для "нового поколения").
5. Наконец, существенно варьируют и характеристики предполагаемого
будущего. На одном полюсе находятся оптимизм и
надежда, на другом - пессимизм, катастрофизм и отчаяние. Вера
в то, что будущее зависит от человеческих усилий и потому вариативно,
противопоставляется всем видам фатализма и финализма.
Образ будущего или стратегический план на будущее представляют
собой прямую противоположность ожиданию его скорого
наступления, немедленного "пришествия" или приспособленческой
схеме действий.
Если мы еще раз посмотрим на полный список характеристик
субъекта деятельности, то заметим, что они распадаются на
две группы. Одна определяет, будут ли люди стремиться изменить
свое общество (входящие в эту группу переменные формируют
мотивации, ориентированные на действие), вторая - будут
ли люди способны действовать (переменные данной группы формируют
поведенческие возможности, направленные на действие).
Деятеля можно считать прогрессивным только в том случае, если
он сочетает обе предпосылки: мотивации и возможности, иными
словами, если он хочет и может действовать.
На мой взгляд, такая ситуация достигается благодаря слиянию
ряда условий на начальных полюсах каждой дихотомии, т. е. при
следующей комбинации: (1) творческие, независимые, адекватно
осознающие реальность деятели; (2) богатые и гибкие структуры;
(3) благоприятные и активно воспринимаемые естеств
...Поділитися у соцмережах
